constantis

«При виде расползающегося по полу багрового пятна, Ризли вдруг пришла в голову неуместная мысль: сколько офицеров-мелюзин потребуется для расследования? После этого он переключился на другие раздумья: надо же, его кровь так похожа на кровь людей, которые его обманули, что они могут слиться воедино. Просто тошнотворно. Но тошноты не было, казалось, у него было для этого недостаточно сил. Он и пальцем шевельнуть не мог. Мысли покинули его вместе с теплом, и в голове остался один лишь туман — в его жизни не было ничего, о чём стоило бы помнить. Но он не умер. Видимо, судьбе угодно было, чтобы он продолжал жить с грузом вины, а потому он очнулся на больничной койке, руки его были прикованы наручниками к железной перекладине. Прилично одетая женщина напряжённо смотрела на него, отставив стул подальше. Наверное, она считала его малолетним психопатом, от природы склонным к преступлениям. Она вытащила бумагу и ручку и спросила его имя. Ризли долго молчал. Он вспомнил виденный когда-то в газете некролог и необычное имя спокойно почившего на склоне лет. Это имя не слишком ему нравилось, но называть то, которое дали ему приёмные родители не хотелось и подавно. Женщина записала «Ризли» и сообщила ему дату суда — это был день, в который по прогнозам врачей он сможет подняться с постели, — после чего поспешно удалилась. Суд прошёл гладко, за что он был благодарен. Преступление запятнало его руки и душу, и он жаждал справедливой кары. Он рассказал об убийстве во всех подробностях и даже добавил пару деталей, не оставляя повода для публичных споров. Но дискуссия всё равно развернулась: сначала зрители обсуждали прошлые дела, связанные с сиротами, в попытке обнаружить закономерности, затем вдруг стали за него заступаться, утверждая, что погибшие сами были злодеями, а значит, он заслуживает помилования. Но на итоговый приговор суда этот шум никак не повлиял, и преступник отправился отбывать свой срок под водой. Перед отбытием сотрудник Палаты Жестьон, отвечающий за ведение протокола, снова спросил его личные данные. — Так вас зовут... Ризли, значит? А ваш день рождения? — Сегодня.» © — История персонажа 4, уровень дружбы 5

maitre gims — est-ce que tu m'aimes?

      Он впервые видит этого мальчика в зале суда: в «Эпиклез», как и всегда, набивается куча народу, что так отчаянно жаждет урвать свой кусок от прогремевшего на всю столицу скандала, и воочию хочет увидеть торжество справедливости. Скандал действительно громкий: самым жестоким из способов была убита довольно известная пара, что славилась своим альтруизмом — усыновляя детей из приюта, они позволяли юным умам познать любовь и радость семьи, однако один из сирот по итогу и стал их палачом. Парнишке навскидку не больше шестнадцати лет, и когда жандармы нагрянули в дом, перепачканный в крови убийца встретил их пустыми глазами, после чего улыбнулся несколько нервной улыбкой, шепнув тихое: «Ха...», и лишился чувств.       Среди людей такое происходит достаточно часто, как Нёвилетту казалось. Однако даже гидро Архонт тихо ахнула, прикрыв рот ладонью, после чего головой покачала и сказала заносчиво: «Господин Нёвиллет, смею надеяться, что этот неблагодарный ребёнок будет наказан! Он убил двоих моих верноподданных!» — и у юдекса не было ни единой причины, чтобы не пообещать ей исполнить это желание. Всё налицо: два трупа, кровь, мальчик-подросток, что решил поиграть в Небесный порядок, почему-то решив, что у него есть право на то, чтоб решать, кому жить, а кому умереть — такие дела у них уже были за долгие годы. Разница была только лишь в том, что пара эта была знаменитой в Фонтейне, а парень, по словам приставленных к нему врачей, ведёт себя... странно.       Это очень сильный ребёнок, в этом нет ни капли сомнений. Однако тот факт, что он ведёт себя тихо и до необычайного вежливо, взгляды встречает своим прямым, диковатым, а на вопросы отвечает коротко и словно выдавливая из себя слог за слогом, заставляет гидро дракона крепко задуматься: он не очень-то сведущ в людских эмоциях, совсем, как его мелюзины, однако же опыт долгих прожитых лет подсказывает очень настойчиво — то поведение совсем не насильника, а всё-таки жертвы. Замкнутой, сильной духовно, смирившейся с тем, что над ней будет совершено правосудие — а можно ли тогда звать суд именно таким сильным словом? Ведь правосудие — это от правого, разве не так?       Нёвиллет не думает о таких человечных вещах дольше минуты — в его мире, полном лишений и боли, людские эмоции кажутся очень пугающими. И совсем непонятными: как ни старайся он их понять всё это время, удалось, думается, лишь на сотую часть. Госпоже Фурине как-то попроще с такими делами, словно сама она человек: в ней достаточно много от человеческого противоречия, и ещё больше — от вспышек эмоций. Но здесь, видимо, сказывается простой факт их исконно разной природы: архонт всегда к своим подданным ближе, чем когда-либо сможет быть элементальный дракон, даже если тот лишён сил.       — Может быть, он психопат? — рассуждает Фурина, сидя на одном из диванов в кабинете своего верного спутника и с большим аппетитом поедая кусок яркого торта. — Так может быть, как ты думаешь?       — Всё может быть, госпожа, — спокойно отвечает ей Нёвиллет, разбирая бумаги: сегодня жандармы принесли много отчётов, и каждый из них необходимо прочесть очень внимательно.       — Он убил моих верноподданных! — напоминает архонт. — Убил своих родителей! Да этот мальчишка хуже, чем... хуже, чем... — она крепко задумывается, а после выпаливает: — хуже, чем когда в пекарне кончается мой любимый торт, Нёвиллет!       — Вы правда так думаете?.. — он всегда её внимательно слушает. Такова уж природа их отношений и такова природа его повелительницы, для которой и впрямь отсутствие любимого торта является поводом для горьких слёз и тяготы в сердце.       — Я правда так думаю! А если он сумасшедший?! А если он на суде на кого-то набросится?! — восклицает Фурина, прикрыв рот ладошкой.       — Он не набросится, — сообщает ей юдекс, подписывая один из отчётов. — Врачи говорят, что этот юноша очень спокоен. Немногословен, но настроен сотрудничать с каждым, кто ведёт это следствие. Можете не бояться за то, что в «Эпиклез» случится трагедия. Я прослежу, чтобы все, кто решит взглянуть на это событие, будут в порядке.       — Хорошо-хорошо, — покачав головой, тянет архонт с ноткой волнения в больших глазах. И тут же спохватывается, берёт себя в руки, чтобы взглянуть на него свысока и сказать: — Где это видано, чтобы случалось что-то подобное! А если он не будет сотрудничать, я заставлю его силой архонта!       — Именно так.       — Он не посмеет вести себя опасно для окружающих, если не хочет узнать, что такое — мой гнев!       — Вы правы до абсолютного, — а глазами — в отчёт.       — Нёвиллет, — вдруг резко потухнув, негромко бормочет Фурина спустя пару мгновений молчания.       — Слушаю вас.       — А если он невиновен?       — Он убийца. Убийца виновен всегда, поскольку лишает другого права на жизнь, — сообщает дракон абсолютно спокойно. — Не им решать, кому жить, а кому умереть. Но нам решать, как поступить с теми, кто берёт на себя слишком многое. Правосудие — это, в первую очередь, от слова «право». Как юдекс и гидро архонт мы несём тяжёлую ношу затем, чтоб остальным было легче. Мы несём на себе справедливость.       — Ты прав, — помолчав, отвечает Фурина. — В конце концов, последнее слово всегда за Оратрис. А Оратрис не ошибается.       — И здесь я с вами согласен. Вы невероятно мудры.       — Ещё бы! Ведь я гидро архонт!

***

      Он впервые видит этого мальчика в зале суда: в «Эпиклез», как и всегда, набивается куча народу, что так отчаянно жаждет урвать свой кусок от прогремевшего на всю столицу скандала, и воочию хочет увидеть торжество справедливости. Скандал действительно громкий: самым жестоким из способов была убита довольно известная пара, что славилась своим альтруизмом — усыновляя детей из приюта, они позволяли юным умам познать любовь и радость семьи, однако один из сирот по итогу и стал их палачом. Парнишке навскидку не больше шестнадцати лет, и когда жандармы нагрянули в дом, перепачканный в крови убийца встретил их пустыми глазами, после чего улыбнулся несколько нервной улыбкой, шепнув тихое: «Ха...», и лишился чувств.       А прямо сейчас стоит на трибуне, что предназначена для подсудимых, и смотрит на юдекса без страха в глазах, но с абсолютным спокойствием. Черноволос, глаза голубые — в тех застыла животная дикость, и не боится совсем, готов принять свою участь. Не потому, что сломался, а потому что воля у него несгибаемая — Нёвиллет всё ещё плохо понимает людей, но кое-что о них может сказать. Люди бывают разных сортов, но самый сложный и ему непонятный — те, что ведут себя так. Поведение такого характера юдексу совсем непонятно: внешне выглядят так, будто ни о чём не жалеют. Будто и не ошиблись совсем, а теперь понесут наказание. Он даже ему в лицо смотрит прямо, не отводя глаз голубых — хватило наглости, мужества, чтобы в начале заседания оскалиться волком и хрипло сказать: «Добрый день, господин».       Ризли — так он назвался — признают виноватым, что предсказуемо: он подтвердил каждое слово, произнесённое юдексом, не сводя с него глаз. Однако в момент, когда дракон хочет уже повернуться к Оратрис Меканик Д'анализ Кардиналь, чтоб подтвердить свой приговор, вдруг, ухмыльнувшись, тянет с ноткой насмешки:       — Разрешите поведать пару деталей?       — Мы тебя внимательно слушаем, — произносит Фурина со своей божественной ложи.       И тогда Ризли... рассказывает. О том, что две его жертвы забирали детей из приюта, после чего продавали их в рабство спустя какое-то время; что он до последнего видел, как один за другим исчезают те малыши, которых он привык называть братьями, сёстрами. У них были эмоции, чувства, они были людьми, однако же убитые им два фактически зверя думали только о том, как набить карман подобной торговлей.       — Вы знаете прекрасно, что происходит с людьми, если их покупают. Едва ли порядочный гражданин региона решится на подобные вещи. Я бы очень хотел, чтобы после того, как меня этапируют, вы, юдекс, поручили мелюзинам расследовать судьбу тех моих сестёр и братьев, которые были проданы ранее. Я понимаю, что шансов фактически нет, однако мне отчаянно хочется сделать хоть что-то, что может помочь.       — Ваша просьба услышана мной, — спокойно молвит юдекс в ответ. Толпа, что в зале собралась, начинает сильно шуметь: история этого юноши не оставляет никого равнодушным. Кто-то начинает кричать, что он невиновен, поскольку покарал настоящих злодеев; кто-то же требует, чтобы Ризли отпустили немедленно, ибо то справедливо. Нёвиллет же, внимает машине, что знаменует собой справедливость: и вердикт той, как и всегда, совпадает с его собственным заключением по очередному тяжёлому делу.       Ризли виновен, и теперь его путь лежит в тюрьму под водой. Не потому, что он вступился за тех, кто меньше него; не потому, что таким страшным способом остановил вереницу злодейств. А потому что убил. Ни один человек не в праве решать, кому умирать, а кому стоит жить. Его родители тоже были ужаснейшим злом: не лишись они жизней, всенепременно предстали бы на месте приёмного сына.       Ризли виновен — и, услышав свой приговор, юноша весьма удивляет: на красивом лице расцветает едва заметная, но всё же улыбка, а сильные плечи, наконец, расслабляются. Словно он тоже всё это время считал себя виноватым и находит своё наказание весьма справедливым — в отличие от всех тех, кто сейчас кричит, что этот вердикт в корне неверен. Будто если взять его моральные рамки и наложить на рамки того, кто его осудил, то они совпадут — по крайней мере, по этому делу.       Ризли виновен, и он с этим согласен — и теперь от него одного только зависит, что будет дальше. Многие люди, привыкнув к подводной крепости, не могут уже уйти обратно наверх, и добровольно там остаются, найдя смысл жизни. Кто-то всё же выходит и начинает новую жизнь; а кто-то, напротив, совершенно теряется, увидев над собой голубизну небосвода. Нёвиллет плохо понимает людей, сколько бы среди них он ни жил, и не делает на этого мальчика особую ставку. Но что-то почему-то подсказывает, что этот малец ещё сможет его удивить.       ...Второй раз они встречаются, но не лицом к лицу, спустя долгие годы — когда мелюзины приносят в кабинет юдекса большой отчёт о выборе герцога подводной крепости. Они совершенно не имеют понятия, почему брови их руководства взлетают к корням белокурых волос, когда он внимательно читает каждое слово — и что больше их озадачивает, так это улыбка на красивом лице. Она довольно заметная, немного зажатая, однако же тёплая, будто Нёвиллет удивлён тем, что увидел, однако в самом приятном из смыслов.       — Кандидатура Ризли на должность герцога Крепости Меропид кажется нам очень уместной, — начинает офицер немного неловко, переглянувшись с коллегой. — Заключённые любят и уважают его: он пробыл в тюрьме достаточно долго, и за это время показал себя как человека весьма справедливого, честного и эрудированного. Ризли очень умён, и хочет приносить пользу Фонтейну, госпоже Фурине и... вам в частности. Однако наземное общество настроено довольно скептично. Каково будет ваше решение?       — Я согласен, — возможно, Нёвиллет говорит это быстрее положенного, однако странное чувство тепла, что временно вытеснило привычную горечь и пустоту прожитых лет, рвётся наружу раньше, чем он успевает его хоть немного унять. — Передайте ему, что скоро я его навещу. Пусть обживается на новой должности.       — Будет исполнено, — кивают его подчинённые и исчезают за дверью.       А Нёвиллет, повернувшись к окну, впадает в задумчивость: голубые глаза встают перед внутренним взором, и улыбка — дерзкая, немного насмешливая, но благодарная — царапает сердце. Этот мальчик уже наверняка стал мужчиной: интересно, как сильно он поменялся? И жаждет ли Нёвиллет этой встречи лишь для того, чтобы понять для себя, что Ризли подходит на эту должность лучше других, или всё дело в том, что ему отчего-то не терпится поговорить с тем по душам?

***

      Третья же встреча обрекает гидро дракона на то, чтобы начать испытывать нечто такое, чего ранее не было — и именно здесь начинается наша история. Потому что подводная крепость — место достаточно мрачное, очень сырое и завораживает как-то по-страшному даже тогда, когда ты живёшь не одну сотню лет. И оказавшись в самом сердце её — в кабинете герцога этой тюрьмы — невольно начинаешь засматриваться. Но не на убранство пространства, где роскошь выглядит достаточно сдержанной, а душистый чай подаётся из рук в руки в изящной фарфоровой чашке, а на хозяина этого места.       Не кабинета. А всей этой Крепости.       — Давно мы с вами не виделись, юдекс, — голос слегка хрипловатый, всё такой же насмешливый: самодовольства в нём прямо сейчас — с большой-большой горкой. — Вы совершенно не поменялись.       Мальчик растёт — мужчиной становится: исчезает животная дикость из глаз голубых, перестаёт напоминать волчонка испуганного. Из константы лишь только жёсткость чёрных волос да воля, что несгибаема — тело возмужало и выросло, стали шире и без того немалые плечи, а талия стала тонкой и гибкой. Ризли, когда они только с ним познакомились, мог сдаться бесплатно; тот Ризли, что сейчас сидит перед ним в массивном кресле с деревянными ручками, знает, что его цена высока. Он действительно сделал многое для жителей Крепости — возможно, все дни до встречи юдекс читал отчёт за отчётом, чтобы узнать: новоявленный герцог не раз разнимал драчунов, всегда поддерживал чистоту в своей камере, не пропускал работу ни единого дня, и за все годы у старшей сестры оказался лишь только три раза. Первый — с сильной болезнью, что сопровождалась невиданным жаром: кто-то даже высказывал мнение, что Ризли не выживет. Второй — после того, как победил на Арене и дружки оппонента сильно избили его за победу. А третий — когда сломал руку во время работы, прикрыв товарища своим собственным телом.       Нёвиллет видел людей, что выходили с низин на поверхность, не зная, как им теперь жить, и видел людей, что не желали возвращаться в Фонтейн, оставшись узниками собственной совести и мрачных стен Крепости. Ризли же избрал другой путь, переплетя между собой первые два: теперь он — важная персона во всём регионе; единственный герцог на целый Фонтейн; а также остался жить там, где смог начать новую жизнь под новым именем — то, которое дали ему когда-то родители, Нёвиллет тоже узнал, но решил деликатно смолчать.       Мальчик растёт — мужчиной становится. Но оскал — это тоже константа. Совсем, как хриплое: «Добрый день, господин». И тихий смех после. От его звуков у юдекса мурашки по коже, однако Ризли здесь на своей территории, и по этой причине может позволить себе вести себя несколько нагло. Не броско, а даже как-то пленяще — Нёвиллет словно окутан дурманом. И на чай не погрешишь: он ещё и глотка даже не сделал.       — Действительно. Прошло много лет, — кивает дракон.       — Я думал, вы заглянете раньше, — задумчиво тянет же герцог, глядя на него очень внимательно.       — Повода не было.       — Разве вы не должны быть в курсе всего, что происходит в Фонтейне?       — Даже мне не под силу быть в курсе всего, — говорит ему Нёвиллет.       — А я думал, что вы захотите навестить Сиджвин, — ту мелюзину юдекс лично отправил в Меропид медсестрой, сопроводив приезд той своим письмом-просьбой герцогу лично. — Но она здесь уже почти год, а вы пришли только сейчас. Она о вас спрашивала.       — Ей ли не знать, как у меня много работы, — отвечает дракон. — Я очень рад, что смог сейчас выбраться. Надеюсь, она не будет так занята, что мы с ней не сможем поговорить хотя бы пару минут.       — Уверен, что она найдёт на вас время, — заверяют его с хитрой улыбкой. — Но не могу не заметить, что я очень польщён.       — Чем же?       — Сам юдекс спустился сюда, чтобы пообщаться со мной. Начинаю ощущать себя значимым, хотя всего полтора года как мой срок пребывания в Крепости официально закончился.       — Каково тебе здесь? — вдруг задаёт вопрос Нёвиллет. И Ризли, вздохнув, задумывается на какое-то время перед тем, как ответить:       — Начнём с того, что я был удивлён, что вы дали согласие. Не был уверен, что за все долгие годы и тысячи дел вы меня помните.       Нёвиллет смеет надеяться, что Ризли не задаст ему логичный вопрос: «Почему вы запомнили?», потому что тогда у него не будет ответа. Лишь всполохи-образы: снились ему голубые глаза; дело имело слишком большой резонанс, чтобы не возвращаться мыслями снова и снова; честность во взгляде, волевой наклон головы; чёрные, даже на вид жёсткие волосы и готовность понести наказание — всё это о Ризли, чьи рамки правого, как оказалось, так совпадают с рамками гидро дракона. Этот факт подтвердился отчётами, которые Нёвиллет прочитал.       Этого парня нельзя назвать образцовым, однако же в драки вне местного ринга он никогда не вступал — напротив, жандармы неоднократно писали, что любого обидчика или зачинщика Ризли всегда приглашал решить вопрос в честном бою в рамках подводной крепости. Отмечали его неординарный подход даже к тяжёлой работе: долгое время Ризли, как и любой другой заключённый, вкалывал, выплавляя детали для механизмов, однако затем осознал, что если работать в команде, то процесс идёт сильно быстрее, да и купонов — местной валюты, — можно заработать побольше при меньшем расходе собственных сил.       Ризли был тем заключённым, что в одиночестве расследовал и устранил на корню дедовщину в тюрьме, а также стал неким оплотом для каждого слабого: в сырых коридорах легенды ходили о том, как справедлив и силён этот парень. Он даже как-то раз роды принять умудрился, будучи тем самым мужчиной, что не испугался ни крови, ни процесса как такового. И Нёвиллет, читая всё это, до странного чувствовал гордость за парня, которого он осудил самолично.       Быть может, всё дело в нестандартности дела. Ризли убийца, но всё-таки жертва; однако же он всё равно считал себя виновным в содеянном, поскольку вмешался в естественный цикл и взял на себя роль палача, что оказалась ему не по силам. При других обстоятельствах он мог бы сделать карьеру в Палате жардинаж — правящая группа фонтейна, однако и титулом герцога остался очень доволен.       — У меня хорошая память, — говорит юдекс вслух.       — Такая развивается с опытом? — неожиданно выражение мягкой, даже несколько хитрой уверенности исчезает из глаз голубых, сменяясь на любопытство— живое и искреннее, какое всегда есть у молодых людей его возраста. Прямо сейчас из волка, осознающего свою природную мощь, Ризли будто становится учеником, что внимает каждому слову учителя. И гидро дракон сильно солжёт, если скажет, что поведение такого характера не вызывает в нём странный, невиданный трепет — внезапно ему впервые за всю свою жизнь хочется протянуть свою руку через массивный письменный стол и коснуться чужой мягкой щеки в протекторском жесте.       — Да, — юдекс изволит сдержаться: как и всегда. А затем поднимается, отмечает, что герцог за ним повторяет, и, взглянув в голубые глаза, позволяет себе лёгкий кивок: — Думаю, я достаточно здесь задержался, а на поверхности ещё много дел. Могу ли я повидать Сиджвин?       — Уходите? — Нёвиллет плох в людских эмоциях, однако сейчас с лёгкостью видит резкую грусть на красивом лице своего собеседника: Ризли берёт себя в руки достаточно быстро, вновь надев маску спокойной расслабленности. — Жаль, что так быстро.       — Я пробыл здесь достаточно долго, — изволит дракон уточнить. Зря: улыбка — острая, харизматичная, неожиданно ранит его куда-то под горло. Становится сложно дышать, невыносимо сглотнуть: та исчезает столь быстро, как появилась, оставив после себя лишь послевкусие в виде мягкой дуги чужих полных губ, но ощущается так, словно на юдекса вылили ушат холодной воды во время крепкого сна.       — Рядом с вами время всегда летит незаметно, — говорит Ризли прямолинейно.       Нёвиллет отводит свой взгляд, не в силах внезапно соперничать с обволакивающей голубой радужкой глаз напротив своих.       — Я это ещё на суде заметить успел, — верно распознав конфуз собеседника, исправляется Ризли. — Я был уверен, что для вынесения моего приговора нам потребовалась всего-то пара минут, но оказалось, что мы пробыли внутри «Эпиклез» почти пять часов. Совершенно немыслимо.       — ...мне сложно заметить такие метаморфозы, — немного расслабившись, замечает дракон. — В конце концов, я провожу рядом с собой всё своё время.       — Завидую вам, — вдруг с невесёлой усмешкой говорит ему герцог. И более не даёт комментариев о весомой причине своей неожиданной зависти, а провожает гостя подводной тюрьмы к медсестре Сиджвин, позволив тому навестить свою подопечную.

***

      — ...ты меня вообще слушаешь?! — восклицает гидро архонт, и это, наверное, один из немногих разов, когда её верноподданный не без удивления (скорее, удивляясь себе самому) поднимает глаза на свою собеседницу и, помолчав с пару секунд произносит:       — Моя вина, госпожа. Я... последние дни я, увы, не могу похвастать внимательностью. Чувствую себя... достаточно скверно.       Он ожидает, что его божество загорится, словно фитиль, невзирая на то, что являет собой воплощение вод — Фурина весьма своенравна и ей крайне важно, чтобы её словам внимали всегда и безоговорочно. Однако же она вновь его удивляет — насупившись, смотрит какое-то время внимательно, а затем, вздохнув, садится на диван в его кабинете и произносит:       — Мелюзины судачат, что ты после того, как сходил в гости к герцогу, будто сам не свой. Он что-то сделал?       Да, госпожа. Стал приходить во снах со своей странной, мягкой улыбкой, что так граничит с ломкой, чуткой молодостью и тайным желанием выслужиться, заслужив поощрение от старшей фигуры на сложной доске правления большим регионом. Голубые глаза и их красота, что безоговорочна, превратили ночи гидро дракона в вереницу кошмаров, а привычные дни перевернули с ног на голову хрипловатые нотки низкого голоса.       Нёвиллет будто болен, однако физически абсолютно здоров. Ему словно бы тесно в привычных одеждах; весьма беспокойно внутри грудной клетки; ощущаются загнанностью те ноты волнения, что порождаются образом герцога перед внутренним взором. Он стал сам на себя не похож: не может вчитаться в важные тексты, не может прислушаться к рапортам десятков жандармов, а на каждом суде, стоит лишь вынести свой гулкий вердикт о заключении в подводной тюрьме, мыслями возвращается к герцогу, который отныне этой тюрьмой управляет.       Нёвиллет из всего спектра людских сложных эмоций никогда не чувствовал страх, лишь только острую горечь и боль, но что-то подсказывает: прямо сейчас он живёт с ним бок о бок, а первопричину отыскать не выходит.       — Что с лицом? — не дождавшись ответа, архонт хмурится, глядя в упор, и юдекс вынужден коротко выдохнуть, взяв себя в руки, и пояснить:       — Нет, госпожа. Он не сделал ничего абсолютно, иначе бы вы уже знали.       — Тогда... ты устал? Всё время, что мы знакомы, ты никогда не позволял себе взять выходного. Может, развеешься?       — Кто же тогда будет вершить правосудие?.. — слегка неуверенно роняет в ответ гидро дракон.       — Правосудие может один день подождать, — заверяет Фурина, а затем, подмигнув, говорит заговорщически: — Только не говори моим людям, что я, архонт справедливости, сегодня тебе так сказала.       И после того, как она изволит уйти, Нёвиллет долго смотрит в окно, ощущая себя вновь подставляющим целую нацию: последний раз было так, когда Кэрол пришлось принести себя в жертву ради того, чтоб мелюзины и люди жили в согласии. Воспоминания об этой погибшей душе — это та самая рана, что не заживёт в его душе никогда. А эмоции — странные, гулкие и очень, очень большие, что душат его существо последние дни, переполняют чашу спокойствия.       Возможно, ему и впрямь необходим денёк-другой отдыха. А ещё...       — Вы меня вызывали? — бойко отзывается малышка Седэна, войдя в его кабинет, постучав.       — Да, — тянет юдекс в ответ немного рассеяно. — Приведи ко мне герцога Ризли. Нам нужно решить кое-какие вопросы в моём кабинете.       За оконным стеклом первая молния режет стемневший уже небосвод. Гром незамедлительно сотрясает улицы Кур-де-Фонтейна ровно за долю секунды до стены дождя, что обрубается на изысканный камень всех мостовых. Нёвиллета она застаёт уже, впрочем, снаружи, когда он замирает, глядя на город, не в силах сделать и шага по непонятной причине.       Он знает, что следует после дождя.       — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь! — поёт пробегающий мимо ребёнок, чуть не поскользнувшись на камне дорожки.       — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь! — вторит пением девушка, прячась под тяжёлым навесом с массивной лепниной.       — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь! — басит распевно мужчина, раздающий газеты, глядя на резко посмурневшее небо.       Туда же смотрит и гидро дракон, стоя под водным потоком без зонтика и ощущая себя вдруг таким жалким и маленьким, совсем недостойным того, чтобы хоть кто-то его уважал после того, как страдал тот народец, который он привёл на знакомство с людьми.       Чтобы хоть кто-то его уважал после того, как сердце почему-то споткнулось о глаза голубые и об улыбку широкую, наглую, хитрую. Да и забыло напрочь, как биться.

***

      Он впервые видит статного юдекса ещё в раннем юношестве. Как сейчас ярко горит в памяти эта картина: во время прогулки одним солнечным днём тот, кого теперь знают как Ризли, ударился взглядом о высокого молодого мужчину в прекрасно пошитых одеждах и со сложной причёской. Ни разу не видя мсье Нёвиллета воочию, он как-то сердцем почувствовал: перед ним воплощение самой Справедливости, истина в последней инстанции и самый сильный игрок на доске. Ощутил всю невероятную мощь, что так скрывается в стройном теле юдекса — и она его поразила в самое сердце, как поразило его выражение глаз, которых до этой минуты не видел. Мсье скользнул по мальчишке тем взглядом, с каким он смотрел на всю обстановку вокруг себя: с лёгкой прохладой, будто ленцой, но, тем не менее, очень внимательно. Но не настолько уж пристально, чтобы это могло вдруг смутить.       Тот, кого теперь кличут герцогом, всё же смутился. И, может быть, немного пропал: участилось дыхание, вспотели ладони, задрожало подростковое тело, а кровь утеплила высокие скулы. Он был так юн, невинен и зелен, что совсем растерялся — едва-едва не забыл поклониться, чтобы выдавить хриплое, тихое:       — Добрый день, мсье Нёвиллет, — поклон на все девяносто оказался спасением: ощущение странное, будто если поднять взгляд на этого поразившего в самую душу мужчину, то он утонет в нём с головой, прострелило все мысли насквозь.       — Добрый день, — вкрадчиво, кратко и неописуемо вежливо. Тот, кого теперь встречают с улыбками, но с неподдельным страхом в глазах, от звуков этого голоса едва что не затрясётся всем телом, но не разогнёт спины. Словно бы у него нет прав на то, чтобы позволить посмотреть в эти глаза напрямую хоть ещё один раз.       Он был уверен: юдекс его не запомнил. Но в чём убедится позднее, станет его маленькой кровоточащей тайной, абсурдной до нервных смешков и понимания, что о ней нельзя никому рассказать.       Он совершенно по-глупому, может, по-детски, но всё-таки искренне и от чистого сердца...       Влюбился в того, кто олицетворяет собой Правосудие. Даже не ведая, что спустя пару лет будет стоять перед ним в «Эпиклез» и терпеливо внимать своему приговору — столь резонансному, что люди в зрительном зале будут фактически требовать пересмотра решения. И что, слушая столь справедливый вердикт, который ему вынесет юдекс, Ризли будет согласен с каждым звуком прекрасного голоса, в глубине души тайно и как-то по-мрачному, с ноткой отчаянья радуясь, что у них совпали моральные рамки.       И чего он в их первую встречу будет и вовсе не знать, так это того, насколько сильно и пылко в нём вспыхнет столь прекрасное чувство, такое болезненное при всей своей красоте. Он пронесёт его через года заключения, свыкнувшись и абсолютно к нему адаптировавшись; он будет с ним неразлучен, выживая в подводной тюрьме, волей-неволей каждый раз мысленно обращаясь к светловолосому образу мудрого юдекса, который уже наверняка и забыл о нём и о том, что он отбывает здесь своё наказание. Ризли для Нёвиллета — лишь одно дело из тысячи тысяч; Ризли для Нёвиллета совсем не особенный и таковым точно не станет, однако это совсем не мешает последнему конвертировать глубокую душевную боль от глупости столь долгоживущих эмоций. И Ризли там, под водой, вгрызается в любую возможность, упрямо лезет наверх — лезет так, словно бы юдексу на него не плевать и он может когда-то его похвалить.       Как бы то ни звучало, но как-то так вышло, что односторонняя и многолетняя любовь к Нёвиллету привила Ризли любовь к себе самому. Любовь к Нёвиллету заставила юношу вырасти, а затем, оглянувшись назад, остаться довольным тем путём искупления, который он проложил сам для себя. Осознать, что очистил руки от крови, познал волшебство сильного духа и научился быть благодарным за все мучения, что ему подарила судьба — ведь так она заложила в него все те качества, которые Ризли хотел в себе воспитать.       ...В нём достаточно глупости, чтобы, невзирая на ливень, подняться наружу с предсказуемым трепетом в сердце. Ризли не имеет понятия, что именно юдекс хочет с ним обсудить, однако маска спокойной уверенности, с которой он в роли герцога уже фактически сросся, норовит вот-вот треснуть счастливой улыбкой от перспективы скорой с ним встречи. Он уже совсем не ребёнок — хорошо понимает себя и палитру разнообразных эмоций, что душу терзают, и умеет разобрать на детальки любую из них, однако именно в этот момент, когда в одиночестве под проливным дождём он стремится на скорую встречу, он позволяет себе посмаковать ту болезную радость, что наполнила сердце.       Так с Ризли всегда, когда Нёвиллет. На этом холсте очень много тёмных тонов — за ними скрывается и одиночество в подводной тюрьме; и горечь страшного детства; и понимание, что любая попытка в любовь будет нечестной, потому что так получилось, что он уже отдал своё сердце в мудрые и справедливые руки. Руки, возможно, неправильные — в конце концов, юдекс вовсе не выглядит тем человеком, который способен на близость в разрезе романтики, а мечтать и обманываться Ризли себе не даёт, но каковы есть, выбирать не пришлось. Но если вглядеться, то на холсте также много и светлого: здесь любовь к себе; гордость за то, кем смог всё-таки стать; стремление не подвести мсье Нёвиллета на столь важном посту герцога крепости; детская радость от понимания, что он всё же запал юдексу в память. Любовь многолетняя Ризли, бесспорно, причиняет ужасную боль, однако он ей благодарен за то, что она позволяет ему день за днём ощущать себя бесконечно живым. Даже сейчас, когда рука сжимает ручку зонта, а сам герцог спешит на рабочую встречу, поднимаясь к Дворцу Мерцания, он радостен.       Не так уж и любо это небо рыдающее, этот воздух, пропитанный свежестью, и эта упругая трава зелёного цвета — в Крепости ему, право слово, комфортнее, здесь, наверху, слишком много свободы, с которой Ризли совершенно не знает, что делать. Однако именно здесь все пути ведут в кабинет со сдержанной роскошью и к его обладателю — той самой святыни, которую герцог так сильно боится когда-то случайно разрушить.       Но чего он не ожидает совсем, так это увидеть на улице, опустевшей по вине непогоды, уже знакомый высокий стан юдекса. Дождь сделал воздух довольно прохладным: без страха подойдя к Нёвиллету вплотную, он замечает, что тот мелко дрожит, выглядя бесконечно подавленным и промокшем до нитки. Белые волосы юдекса прилипли к фарфоровой коже, однако взгляд глаз затуманен безграничной печалью и какой-то той самой опостылевшей грустью, что на непогоду может ныть старой травмой.       Мальчик растёт — мужчиной становится: исчезает животная дикость из глаз голубых, перестаёт напоминать волчонка испуганного.. Из константы лишь только жёсткость чёрных волос да воля, что несгибаема — тело возмужало и выросло, стали шире и без того немалые плечи, а талия стала тонкой и гибкой. Ризли, когда они встретились на заседании, мог сдаться бесплатно; тот Ризли, что сейчас замирает под ливнем напротив того, кого любит всем сердцем, знает, что его цена высока.       Мальчик растёт — мужчиной становится. Но оскал — это тоже константа. Однако кусать эту дрожащую от холода руку, что вдруг так отчаянно цепляется за рукав его тёмной рубашки, он не станет даже под дулом.       — Благодарю, герцог, — как всегда коротко, вежливо, вкрадчиво, однако же ломко и хрупко. Коснись — и рассыпется оплот Правосудия, знак Справедливости.       — Взаимно, мсье юдекс, — срывается с губ, потому что Ризли сейчас ему как никогда благодарен: едва ли кому-то доводилось когда-либо видеть мсье Нёвиллета столь разбито-отчаянным, и такую молчаливую искренность сердце герцога впитывает, чтобы впоследствии отпечатать образом-чудом на внутренней поверхности век.       Он не стал любить его меньше за то, что Нёвиллет показал себя уязвимым. Напротив, то чувство, с которым Ризли уже сильно сроднился, даже умудрилось неожиданно вырасти, удивляя своего компаньона: тот думал, что больше любить уже не способен.       Способен. В моменте, когда синий плащ юдекса, от влаги наверняка очень тяжёлый, вешается на спинку одного из стульев в его кабинете, а мелюзины настаивают, чтобы тот и рубашку снял белоснежную, переоделся в сухое. Ризли не возражает: ждёт терпеливо, когда любовь его вечная вернётся назад, распустив белоснежные волосы и выглядя весьма виноватым.       Что подтверждается:       — Приношу извинения. Вид у меня непотребный.       — Великолепный, — парирует Ризли абсолютно спокойно и от чистого сердца: ни следа от оскала и привычного всем самодовольства. Лишь искренность, чистая, как горный ручей, и уважение. — Вы потрясающ, господин юдекс. Не может быть у вас непотребного вида.       Нёвиллет... очень смущён: расширяются тёмные омуты, отводится взгляд, рвётся в пространство меж ними короткий кашель неловкости.       — Чаю?       — Не откажусь. Тем более, я имею наглость считать, что вы сейчас принесёте мне мой вам подарок, — он всегда присылает юдексу чай. Тот никогда не отказывается.       — Вы правы до абсолюта, — смягчив ситуацию мягкой улыбкой, отвечает ему Нёвиллет. — У вас прекрасный вкус.       — Не только в чае, позволю заметить, — вырывается всё-таки наглость. Ризли почти что смущается, но смело заталкивает липкое чувство внутрь души, заперев дверь на засов. Нёвиллет не выглядит возмущённым или обиженным этим намёком: напротив, головой покачав, кивает на роскошный сервиз на своём рабочем столе.       — Какие аспекты захватывает ваш вкус? — интересуется вдруг.       — Я ценитель прекрасного, — не лжёт в ответ герцог, делая глоток прекрасного душистого чая. Нёвиллет же задумывается на долю секунды, чтобы, взяв чашку, всё-таки решить уточнить:       — И что это значит?       — Я могу утверждать, что разбираюсь в пейзажах, ночном полотне небосвода, искусстве, а также любви. Любовь — это тоже что-то прекрасное, разве не так? — вскинув чёрную бровь, задаёт Ризли встречный вопрос.       — Про любовь написано столько трагических книг и печальных баллад, что порой я задумываюсь, что в ней больше от чего-то поистине страшного, чем от прекрасного, — задумчиво тянет в ответ Нёвиллет. И герцог с ним, конечно же, совсем не согласен:       — Каждый видит так, как умеет. Я ценю любовь совокупностью опыта, горечи и стремления к росту.       — Росту? Какой же тут может быть рост?       — Личностный. Чтобы хоть на толику, но всё-таки соответствовать объекту своего обожания, — эти слова он произносит, глядя юдексу прямо в глаза. Не понять невозможно, однако у Ризли совершенно нет страха быть отвергнутым уже в следующий миг. Напротив: отчасти он будет ему благодарен за ясность и невозможность строить воздушные замки — он их и так, конечно, не строил ввиду разницы их положений, однако есть у него в списке любовниц такая прекрасная вещь как конкретика. Ризли её уважает и ценит.       — У тебя получилось? — вдруг прямо интересуется юдекс, не отводя тёмных глаз. Тихо, с едва ощутимым надрывом: так могла бы звучать тяга к надежде, слабая, почти невесомая. И герцог хватается за призрачный шанс незамедлительно:       — Ты лучше ответишь на этот вопрос. У меня получилось?       Воздух становится очень тяжёлым, взгляд — терпким, а пальцы начинает покалывать так, будто он стал вдруг пользователем элемента электро. Нёвиллет позволяет себе улыбнуться, а затем откинуться на спинку кресла не без усталости, чтобы всё же заметить, взвесив каждое слово:       — Я думаю, что ты превзошёл объект своего обожания. Его уровень ниже, чем тебе кажется.       — Это уж позволь мне решать. Я много лет за ним наблюдал, — не согласен с ним некогда диковатый и готовый принять судьбу мальчик, а сейчас — взрослый мужчина. Две картинки столь разные, но как ощутимо заметна очередная константа: умение отвечать за свои слова и поступки, неся полную за них ответственность.       — Из подводной тюрьмы? Это поэтому ты меня упрекал, что я не знаю всего, что происходит в Фонтейне? Потому что у тебя самого есть глаза здесь, снаружи?       — Я не упрекал, но хочу, чтоб ты знал: объект моего обожания — весьма популярная личность, она у всех на слуху и у всех на языках, — говорит ему Ризли. — И я не позволю его обижать. Даже тебе.       — Я его главный обидчик, — спокойно говорит Нёвиллет.       — Значит, я стану главным защитником, — столь же спокойно парирует герцог.       — В тебе так много наглости.       — Во мне много упорства. И храбрости. Иначе бы юдекс не запомнил меня с того заседания и не одобрил бы меня на пост герцога, разве не так? В наше время важно быть храбрым.       — Но никогда не важно быть глупым.       — А ты считаешь меня таковым?       Нёвиллет негромко смеётся, позволяя Ризли отпить глоток чая. А затем, покачав головой, произносит негромко:       — Я считаю тебя умнейшим человеком во всём Фонтейне, если быть откровенным.       — Тогда не смей больше сомневаться в объекте моей пылкой многолетней любви, — кивает герцог не без довольства. — Потому что во мне помимо упорства и храбрости есть много сил. Я не устану тебе демонстрировать, что он не достоин обид.       — А чего же достоин тогда?       — Всей силы Фонтейна. Поддержки всего Тейвата, я думаю. И любви каждой звезды. Но, увы, всё, что я могу предложить ему — это моя любовь. Я один, но её очень много. Веришь мне, юдекс? — поставив чашку на стол, негромко задаёт Ризли свой главный вопрос.       Нёвиллет долго молчит, что-то тщательно взвешивая в своей голове. А затем, впрочем, мягко ему улыбается с лёгким кивком:       — Я тебе верю.       — Как думаешь, он её примет?       — Любовь?       — Она идёт в совокупности с моей слепой преданностью и безграничным доверием, уж извини. Если это не отяготит душу того, кого я так сильно люблю, то я буду счастлив принести клятву верности вслух, — заверяет гость кабинета, глядя в чужое лицо неотрывно.       И Нёвиллет... будто немного ломается. Вновь отводит глаза, вздохнув коротко, тихо. И, облизнув быстро губы, вдруг произносит едва-едва различимо:       — Не отяготит, герцог. Будь в этом уверен.       — Тогда я хочу, чтоб ты знал, — протянув через стол сильную руку, Ризли сжимает чужие пальцы своими. Они внезапно очень холодные и мелко дрожат, и вдруг отчаянно хочется верить, что его тепла хватит на то, чтобы юдекс больше не мёрз никогда, — что я постоянный во многом. В том, чтобы уметь брать ответственность за свои слова и поступки; в том, чтобы бороться с несправедливостью и за правое дело; в том, что хочу, чтобы фонтейновцы жили свои лучшие жизни. Это — те постулаты, которые я проношу сквозь года. Но есть ещё один, тайный. Хочешь узнать его, мсье Нёвиллет?       — Да.       — Моя любовь к тебе. Я несу её через множество лет, и, будь уверен, она не исчезнет.       Потому что мальчик растёт — мужчиной становится. Перестаёт напоминать волчонка испуганного, но становится волком, а волки, как все вокруг знают, выбирают лишь одного на всю жизнь.       — Константа? — с мягкой улыбкой уточняет у него Нёвиллет.       — Константа, — кивнув, говорит ему Ризли.       И, приподнявшись, через весь стол наклоняется, чтобы юдекс губами почувствовал, как ощущается чувство безграничной любви, пронесённое через года и жернова личностных кризисов.       Поцелуй этот неожиданно сладок.       И будто бы говорит им обоим: начало положено, а дальше будет лишь лучше. Потому что в Ризли достаточно силы, а терпения — больше в тысячу раз.       Для того, чтоб мсье Нёвиллет не забывал никогда: ошибаться свойственно каждому. В мире есть влияние факторов, на которые не может влиять даже он. Но он может влиять на себя и свою Справедливость, а пока он верен себе, всё остальное будет меркнуть значением.       Это тоже константа.       Уже, между прочим, вселенская.