«Мы»

      Полдень. Дела на сегодня закончены, походы на Видомнию или в тайные комнаты замка никем не запланированы, можно спокойно выдохнуть. Когда объём грудной полости уменьшается — учёный выдыхает, — закрываются глаза. Седрик отключает голову, отдаваясь чувствам и мыслям. Перед носом надоедливо летает муха. Муха обыкновенная. А сзади стоит и дышит в шею Фран. Сан-Фран необыкновенный.       — Ашра с Ло отправились заниматься своими контрабандистскими делишками, поэтому весь этот день я свободен. Мы свободны, — губы мага становятся всё ближе к его лицу, и Седрик, не открывая глаз, отвечает на поцелуй. Тепло разливается в груди, кровообращение ускоряется, по коже бегут мурашки.       Мы — странное слово. Звучащее неправильно, необычно, невозможно для единственного живого человека в Эрессии на десятки километров вокруг. Мы — определение, молча ставящее все точки над «i»; также, как «мой», «дорогой» и другие слова, нашептанные учёному Франом в тихие ночи и часы работы, в пикники с друзьями, когда случайное касание чужой руки вводило в ступор, заставляло щёки краснеть, а глаза бегать по лицам Ашры и Лололошки — не заметили ли. Гонда, наверное, замечала, но у неё, женщины опытной и тактичной, слов их поведение не вызывало. Лишь искры в глазах — радость за своего ученика.       Мы... Слово, которое хочется произносить снова и снова.       — Хочешь, пойдём прогуляемся? — спрашивает Седрик, не открывая глаз. Родные руки ложатся на плечи, обгоревшие на палящем солнце Эрессии. Магия или любовь, но они перестали саднить. Мозг учёного склонялся к первому, а сердце — к очередному поцелую. Но для этого нужно было встать и открыть глаза.       И они пошли. Накинув рубашку на плечи, Седрик приобнял мага рукой, и повёл его на улицу. Три простых действия длились будто три прекрасных вечности: мягкие кончики пальцев поправляли воротник рубашки, вызывая «хи-хи» у обоих; рука на талии Франа лежала так, словно держала не человека (если быть точным, эльфа), а самое ценное во вселенной сокровище — впрочем, для Седрика так оно и было; коридоры провожали их застоявшимся воздухом — регулярно проветривать все эти длиннейшие помещения у учёного не было ни желания, ни возможности — и осознание того, что он дышит тем же воздухом, что и Франческо, подкидывало ему добавки серотонина. Долго, вечно, но в тоже время мимолетно и как-то незаметно, что Седрик, стоило им выйти из замка, уже не предавал этому значения. До ночи, пока перед сном он не начнёт прокручивать произошедшее в голове по тысяче раз.       Они шли. Светило солнце, но не так паляще, как несколько часов назад: ему самому будто было интересно наблюдать за идущей парочкой. По венам бурлила молодость, Седрику казалось, что нахождение рядом с объектом симпатии сбросило ему лет двадцать, и он опять молод, и он опять полон сил, надежд и мечтаний. Невинность — признак душевной свободы. Но цепи, сковывающие внутренности, спадали и в то время, когда рядом был Сан-Фран. И солнце переставало светить в глаза. И, кажется, весь мир договаривался подождать.       — Глобус, — произносит эльф, и Седрик мгновенно понимает, к чему это: частенько, когда руки были чем-то заняты, а в голове летало слишком много мыслей, они играли в эту игру, если её так можно было назвать. Первый говорит слово — второй отвечает первое, что придёт в голову, и так по очереди. Сейчас, когда думать просто не хотелось — слишком приятно, тепло и лениво было его мыслям — это развлечение казалось самым подходящим.       — Кухня, — на ней Фран впервые ему признался. Прошептал три заветных слова, мгновенно подобрав нужный пароль к сердцу учёного. И там же был их первый поцелуй. И впервые началось «то самое». В животе заурчало. А ещё именно на кухне Франческо готовил его любимые сэндвичи.       — Кетчуп, — однажды Сан-Фран случайно задел мужчину, испачкав его белоснежную рубашку кетчупом. Потом сказал, что такие пятна можно вывести только поцелуем, и минут пять выцеловывал его грудь. Пятна, к сожалению, остались (как так!), но минусов никто из них в этом не увидел.       — Алмаз.       Они дошли до моста. Мостика, построенного каким-то героем много лет назад. Его доски были ветхими, но к удивлению законов физики, крепкими. Парни сели на краю, Фран тут же принялся болтать ногами. Перед лицом учёного пролетела стрекоза, и он улыбнулся; ничего не могло испортить этот спокойный счастливый день.       — Дверь, — Франческо стал его дверью, открывающей пути к мечтам, надеждам и счастью. Мироходцы были реальностью, его любовь была реальностью, и это... делало Седрика самым улыбчивым человеком в Эрессии.       — Окно, — они любили смотреть из того самого окна, с большим подоконником, на закат. Рыжие, алые, розовые цвета окрашивали небо, и невероятно красиво отражались в глазах любимого. И поцелуй в свете уходящего солнца ощущался как-то по особенному.       — Коробка.       Под ухом пищит комар обыкновенный, и Седрик произносит самое обыкновенное слово:       — Пустота.       — А чего так печально? — поворачивается к нему Фран, улыбаясь. Учёный хмурится, не понимая: что грустного?       — Ну... просто в коробке пусто, — наверное.       Комар продолжает пищать.       — В той самой, где когда-то лежали мои вещи?       Комар замолкает. Седрик открывает глаза. На стол падает кроваво-красный свет солнца. Вечер. Он просидел здесь полдня. Рука тянется к плечу, но тонких пальцев на ней нет. Лишь облезлая кожа. Оборачиваться не хочется — Седрик знает, что там никого нет. Ни Сан-Франа, ни Лололошки, ни Ашры, даже сэндвичи его не ждут. Лишь пустая коробка, да испачканная когда-то давным-давно рубашка.       Мы — слово, которое ему больше некому сказать. Определение, которое приносит учёному лишь боль.