Снежки

      Свежий снежок скрипел под двумя парами сапог. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Теплый зимний вечер был прекрасен. Молоденький месяц улыбался с посеревшего неба. В уютной тишине, прерываемой только лаем тюремного пса Белька где-то вдали, пылила снегом в лицо слабая метель.       Эрвина ткнули в спину.       — Шагай, блондинчик, не тормози. Я и так сделал тебе поблажку за красивые глаза.       Эрвин не дрогнул, но ускорил шаг. Капитан Аккерман, его нареченный палач, весь вечер уводил из камеры приговоренных по одному. Эрвин, в прошлом высокопоставленный армейский командир, а ныне обвиненный в диссиденстве и госизмене, в списке капитана оказался последним.       Они пришли на задний двор тюрьмы и остались вдвоем.       — Вставай спиной к стене, — сухо сказал капитан.       Стена была забрызгана красным, бордовым и ржавым. На девственно-белом снегу разлилась лужа крови и остались отпечатки сапог. От Эрвина тоже останутся только следы сапог да алые брызги на стене. Сколько таких же, как он, стояло на этом самом месте?       — Глаза закрыть? — спросил капитан и встряхнул мешком. Эрвин покачал головой. Он не боялся. Почти.       — Леви! Леви! — послышались возгласы и шорох шагов по снегу.       Эрвин медленно раскрыл веки. На густые брови и ресницы нападал снег. Эрвин проморгался. Его встречу с вечным прервал Оньянкопон. Его темное гладкое лицо резко выделялось в белой мгле.       Эрвин как-то подслушал разговоры тюремного начальства, что этот «чернозадый вертухай», как зеки звали его за глаза, направлен сюда по приказу аж самого товарища Закклая. Логрийская социалистическая республика прислала своих сыновей в дружественную Элдию — перенимать опыт элдийских товарищей в борьбе за народное счастье.       Аккерман опустил маузер. Оньянкопон, нагнувшись к его уху, принялся что-то деловито и поспешно шептать. Что именно он говорил, Эрвин не разобрал. Логриец плохо говорил по-элдийски, его речь и при обычном разговоре не каждый раз поймешь.       Эрвин набрал полную грудь морозного воздуха. То ли радоваться отсрочке от казни, то ли злиться. К чему продлевать агонию? Один выстрел — и конец.       Оньянкопон замолк и искоса глянул на Эрвина.       — Эй, командир! — крикнул Леви. В груди у Эрвина неприятно ёкнуло. Какой он теперь командир? — Курить хочешь? Подойди.       Эрвин с заминкой приблизился. Неудобно — руки в наручниках за спиной. Аккерман сунул побелевшую от холода кисть за пазуху, достал портсигар. Эрвин покорно согнулся к низкорослому капитану, взял губами протянутую папиросу, сдвинул в уголок рта. Первая спичка погасла на ветру. Аккерман цокнул, зажег новую, прикрыв огонь ладонью.       Затянувшись, Эрвин случайно встретился взглядом с логрийцем.       — Красиви хлопец, — с сильным акцентом сказал Оньянкопон, сверкнув белыми зубами.       Эрвин дыхнул дымом и попятился.       — Правильно, топай обратно, — одобрил Аккерман. — Мы с товарищем ещё потолкуем и займемся тобой.       Стоя у стены, Эрвин смотрел тюремщикам в спины — они отвернулись от него. Оньянкопон что-то достал из кармана шинели и быстро сунул Леви.       Эрвин ждал. Горло саднило от студёного воздуха и дурного курева. В голову полезли печальные мысли о всяком: что было, чего никогда не будет…       Вдруг воздух сотрясся от взрыва хохота. Эрвин вздрогнул, папироса выпала изо рта. Опять послышался лай Белька.       Капитан Аккерман смеялся. Смех нарастал, Аккермана аж согнуло пополам от натуги. Рядом, как ребенок, смеялся Оньянкопон. Его веселье показалось Эрвину куда более жутким, чем приступ радости Аккермана. Эрвин ещё в детстве читал в какой-то книжке про племена каннибалов на Логрийских островах, и в память врезалась иллюстрация оттуда: высоченный мускулистый туземец вцепился зубами в оторванную руку белого чужака.       Тюремщики с трудом взяли себя в руки. Аккерман утёр выступившие слёзы, сказал Оньянкопону громко, так, что Эрвин услышал:       — Ладно, уговорил, но потом всё же расстреляем.       — А чего потом? Шичас давай.       Оньянкопон наклонился, зачерпнул снега, смял и швырнул в Эрвина. Снежок угодил ему под ноги.       — Мимо, — хмыкнул Оньянкопон.       — Недострелянный, — согласился Леви и тоже нагнулся за снежком.       Аккерман не промахнулся. Снежок угодил опешившему Эрвину в грудь, тут же в голову прилетел другой — от Оньянкопона.       — В яблочко!       В следующие пять минут в Эрвина полетел целый снежный град. Сперва Эрвин не сопротивлялся, но потом стал уворачиваться, чем только раззадорил тюремщиков. Подтаявший снег скатывался в твердые как камни шары, большая часть угодила Эрвину в бок и спину.       Аккерман остановился, отряхнул ладони и сунул их в карманы шинели.       — Леви, на. — Оньянкопон протянул ему свои красные варежки. Аккерман глянул на них, улыбнулся и вдруг воскликнул:       — Иди скорей ко мне, Оньяша, душа моя!       Оньянкопон тут же обхватил его лицо ладонями, склонился и с чувством поцеловал в губы. Аккерман вцепился в его шинель, притягивая ближе к себе. «Оньяша» горячо целовал Аккермана, удерживая его лицо, а тот нагло жался пахом к его бедру. Эрвин раньше не видел ничего подобного — ни поцелуя двух мужчин, ни такой страсти. Он и сам заразился их желанием, и тут же его нагнала мысль, что оно никогда не реализуется.       Эрвин шмыгнул носом, потекшим на морозе. Странная парочка неохотно оторвалась друг от друга и уставилась на него. Из их ртов шел пар.       — Почему грустить? — спросил Оньянкопон.       — Когда я был маленьким, мы с папой играли в снежки, — промолвил Эрвин. — Он сперва забрасывал меня, а потом поддавался. Потом мы шли в дом, сушили одежду, пили чай, и я был… самым счастливым ребенком на свете. Папу я давным-давно потерял, но снежки напоминают мне о нем и о том, как я был счастлив.       Эрвин лгал. Отец никогда не играл с ним на улице, он любил тихий досуг дома. Ложь убедительна, когда вплетена в искренность — и чистой правдой были щемяще-счастливые воспоминания об отце.       Оньянкопон и Аккерман молча смотрели на него.       — Эти снежки, выходит, были в моей жизни последними, — добавил Эрвин.       Он понадеялся, что в этих палачах осталась хотя бы частичка души, на которую можно надавить.       Аккерман нахмурился, опустил глаза, молча переглянулся с Оньянкопоном. Тот ухмыльнулся, ласково погладил Аккермана по щеке и обратился к Эрвину:       — Снежок нюхай? Буш?       Эрвин был согласен на всё. Он думал, что смирился со скорой смертью — но нет. Он не был трусом, просто, как любой умирающий, был готов цепляться хоть за воздух, лишь бы оттянуть момент падения в бездну. Палачи по непонятной причине кокетничали с ним — грех этим не воспользоваться.       — Буду, товарищ начальник, — бодро ответил Эрвин.       Снежок Оньянкопон насыпал себе на тыльную сторону ладони и сунул Эрвину под нос. Эрвин втянул всё.       Хороший снежок. Чистый. Ни мела, ни аспирина.       — Как свинья рылом возишь, — скривился Аккерман. Достал платок и грубо вытер Эрвину лицо.       И капитан Леви тоже хороший, и камрад Оньянкопон. А лучше всех — Эрвин. Нельзя ему умирать.       — Дотянули, — проворчал Аккерман. Пока суть да дело — наступила ночь. Не видно ни зги, лишь фонари на стенах тускло освещали тюремный двор. — Ну что, командир, в камеру, что ли, тебя обратно вести?       — Зеки шептаться будут, — заметил Оньянкопон.       — Верно, — согласился Леви. — А дуй-ка ты в подвал, командир. До утра там переночуешь.       — И мы с тобой, — добавил «Оньяша», схватил Эрвина за плечо и потащил за собой.       В подвале Аккерман зажег фонарь. Было тепло и душно. Стояла сырость, вонь. Стены изрыты следами от пуль. В подвале толком ничего не было: только стол, пара табуретов и куча грязного кровавого тряпья в углу. Эрвина ничего не смутило; перед заключением ему не раз устраивали допрос в похожем месте, а наркотик отбил страх.       Тюремщики сбросили шинели. Аккерман встал чуть поодаль, оперевшись задом на стол, а Оньянкопон подошел к Эрвину вплотную, пристально вгляделся в его лицо и погладил по щеке грубой ладонью.       — Красиви ти. Бели, как снег, — улыбнулся Оньянкопон и, взяв Эрвина за затылок, притянул к себе.       Поцелуй был неожиданно мягким, но настойчивым: полные губы не просто подчиняли себе, а поработили его полностью. Оньянкопон отстранился и с улыбкой спросил:       — Сосать раньше?       — Не понимаю, товарищ начальник, — ответил Эрвин.       — Он спрашивает, сосал ли ты когда-нибудь член, — подсказал Аккерман.       Эрвин сглотнул и отрицательно покачал головой. Он сразу догадывался, что чего-то такого они и хотят, но все еще не мог примерить это на себя. Однако поцелуй был приятным, искра интереса уже разожгла в его любопытной натуре пламя, а желание жить подбросило туда дров.       Оньянкопон распахнул эрвинов прохудившийся ватник, ощупал тело. До заключения Эрвин был мускулистым, а в колонии похудел, но Оньянкопона это не смутило:       — Хорош, хорош.       — Хватит рассусоливать. Вставай на колени, блондинчик, — скомандовал Аккерман.       Оньянкопон надавил Эрвину на плечо, вынуждая опуститься. В наручниках было сложно удержать равновесие, и Эрвин чуть не упал. Колени больно уперлись в твердый пол.       Вжикнула на уровне глаз ширинка, и Эрвину в лицо уперся длинный и толстый черный член. Он таких дубин раньше никогда не видел, а его собственный показался жалким и смешным рядом с этим… прибором.       — Нравится? Отвечай правильно, — съехидничал капитан.       — Нравится, — послушно сказал Эрвин. Он не был уверен, нравится ли ему в самом деле, но и отвращения не было. Только интерес.       Оньянкопон взял в руку член и провел по губам Эрвина головкой — нежной и гладкой. Мелькнула короткая мысль: и как он докатился до жизни такой, что ему членом водят по губам… Да и что такого? Он тысячу людей на смерть зазря послал и мускулом не дрогнул, а тут всего лишь надо мужику отсосать! Эрвин приоткрыл рот и наклонился ближе, готовый уже приступить, но ладонь Аккермана грубо сгребла волосы на затылке. Эрвин вынуждено запрокинул голову и встретился с холодным серым прищуром.       — Не вздумай дурить, а то зубы выбью, — предупредил Аккерман.       Что ему выбитые зубы, если умирать скоро? Эрвин меланхолично подумал, что мог бы от души подурить, но на пакости не тянуло. Тянуло попробовать мужика.       Эрвин взял черного монстра в рот. Не то чтоб взял — ухватил губами край головки. Он открыл рот шире, попытался запихнуть поглубже, но нёбо защекотало, и он закашлялся.       — Эх ты, а еще командир… — протянул Аккерман. — Смотри и учись.       Через секунду он уже стоял на коленях перед Оньянкопоном, затуманенно глядя на него снизу вверх. Аккерман облизнул губы, потом головку черного члена, обхватил ее ртом, втянул щеки и резво задвигал головой. Оньянкопон негромко застонал.       Аккерман набрал в грудь воздуха, разинул рот и ка-а-ак заглотил этот шланг по самые яйца! Эрвин аж присвистнул. Как вообще в крошечного капитана влезла эта гигантская елда?.. Аккерман покраснел, у него полились слезы, но он мастерски двигал горлом, заставляя своего Оньяшу стонать громче. Когда он отстранился, за его ртом потянулась вязкая нить слюны. Он встал, по-снобски утерся платочком и обратился к Эрвину:       — Теперь ты.       Эрвин послушно подполз к Оньянкопону и открыл было рот, но его остановили.       — Не-не-не, Оньяше сосать у тебя морда треснет, — с какой-то гордостью произнес Аккерман и расстегнул свои штаны.       — Ух ты жадин мой, — игриво вклинился «Оньяша».       С невыдающимся агрегатом Аккермана оказалось куда проще справиться. Если от Оньянкопона пахло просто телом, то от этого на языке оставался привкус мыла. Через пару минут у Эрвина, как он считал, даже стало получаться сносно. Ничего сложного, как эскимо лижешь.       — Не стараешься, блондинчик. Активней надо работать ротиком, — потребовал Аккерман.       Сзади к нему тенью подкрался Оньянкопон. Эрвин видел только его темные ладони, скользящие по белому животу и бедрам Аккермана, а по звукам догадывался, что они снова целуются. У Эрвина по подбородку стекала слюна, и он даже не мог вытереться. Рук ему сейчас очень не хватало: чтоб и член не только ртом обрабатывать, и Аккермана за бедра придержать, да и полапать он был не прочь… Кто-то сверху громко сплюнул, Аккерман заерзал и издал глубокий стон. Эрвин не удержался — выпустил член изо рта, чтоб посмотреть, что происходит.       Оньянкопон шерудил пальцами у Аккермана в заднице. Эрвин сперва испугался, что он следующий, но потом подумал — у этих двоих особые отношения, и друг другу они позволяют больше. Если забыть, что они тюремщики и палачи, которые закидали его снежками, то Оньяша и Леви — очаровательная влюбленная пара. Еще и Эрвину разрешили прикоснуться к их контрастной красоте.       — Блондинчик, мать твою, соси, не отвлекайся, — простонал Аккерман, снова схватив его за волосы.       Эрвин послушно взял его в рот и принялся за дело с удвоенным усердием. Голубки о чем-то игриво шептались, Аккерман ерзал и постанывал все сильнее, вдруг схватил Эрвина за голову обеими руками, его член задергался, и в рот полилось вязкое соленое семя. Эрвина затошнило, он едва дотерпел до конца и хотел было выплюнуть на пол малафью, но раздался голос Оньянкопона:       — Проглоти.       Эрвин замер, замялся, и жесткая ладонь Аккермана несильно хлестанула его по щеке.       — Тебе велели проглотить, — повторил он.       Эрвин выдохнул, зажмурил глаза и сглотнул. Вяжущий соленый вкус растекся по всему рту, сцепляя горло. Ему удалось подавить рвотный позыв.       — Вот так, хороший командир, — похвалил его капитан, застегнул штаны и вдруг прижал его эрекцию сапогом. — Тоже хочешь, что ли?       Ответить «нет»? Грубо, опасно, да и неправда. Ответить «да»? Слишком нагло и тоже опасно. Пока Эрвин подбирал правильный ответ, распорядился Оньянкопон:       — Тебе потом.       Он страстно поцеловал Аккермана в губы и уже знакомым жестом надавил ему на плечо. Тот снова встал на колени, обернулся и — Эрвин готов был поклясться тремя элдийскими богинями — злорадно подмигнул ему.       Влюбленные увлеклись друг другом, оставив Эрвина наблюдать. Оньянкопон смотрел на Аккермана, который старательно и виртуозно ему отсасывал. Сложно было сказать даже, кто из них сейчас наслаждался больше. Возможно, Эрвин. Шов на штанах больно впивался в перевозбужденный член.       Аккерман тоже принял в рот, но не морщился, а словно даже смаковал. Эрвин не приметил, чтоб он проглотил или сплюнул.       — Теперь ти, — обратился к Эрвину Оньянкопон и велел: — Встань.       Эрвину помогли подняться и стянули с него штаны, обнажив каменно стоящий, влажный от смазки член. Оньянкопон улыбнулся, сверкнув крупными людоедскими зубами, и встал на колени.       Горячий мокрый рот, пара ласковых умелых движений — и Эрвин позорно кончил, да так ярко, что зашумело в ушах. Оньянкопон высосал его до капли, поднялся и поманил к себе Аккермана. Тот приоткрыл рот, и Оньянкопон медленно сплюнул туда всю сперму, не пролив ни капли. Аккерман с неправдоподобно довольным выражением лица повернулся к Эрвину.       Он догадался, что они хотят сделать, и его затошнило. Оньянкопон заговорщицки перемигнулся с Аккерманом, вновь опустил ослабевшего Эрвина на пол и велел:       — Рот открой. Ето называться снежки. Ти сам хотел.       Перед глазами поплыли цветные мошки. Тонкие пальцы капитана стальной хваткой впились в его подбородок и вынудили поднять лицо. Эрвин вновь встретился с нахальным серым взглядом. Аккерман требовательно посмотрел на его губы, а потом снова в глаза.       Эрвин смирился с судьбой и медленно открыл рот. Аккерман склонился к нему, прижался губами и выпустил всё, что было: слюни, сперму Оньянкопона, собственную сперму Эрвина. Он даже ощутил два разных вкуса: сладковатый и горький, хотя и представить не мог, где чей. Аккерман завершил передачу «снежка» скользким поцелуем и отступил. Эрвин понимал, что должен сделать дальше, и под пристальными взглядами двоих тюремщиков сжал губы и сглотнул. Трижды.       Всё кончено. Эрвин обмяк и мешком повалился на пол. После пережитых удовольствий и унижений он бы с радостью принял пулю в лоб прямо сейчас.       Где-то на фоне, за своими фаталистическими мыслями, он слышал звуки поцелуев и тихий разговор.       — Жалко красу такую стрелять.       — Жалка-жалка, — согласился Оньянкопон.       — Пойдем, Оньяша, выпьем по чарочке, покумекаем, чего с командиром будем делать.       — Выпьем, душа моя, и в кроват лягем.       — Ляжем, — поправил его Аккерман.       Каблуки сапог застучали, удаляясь от Эрвина. Неуж и правда стрелять передумали?..       — А ти, снежок, спать ложиться. Умаялся весь, — сказал Эрвину Оньяша перед тем, как запереть дверь.       Эрвин дополз до тряпья в углу, устало рухнул на него. Накатило всепоглощающее чувство вины, и черные-черные тени обступали его со всех сторон — призраки его солдат, молодых ребят, которым едва исполнилось шестнадцать.       От ужаса Эрвина пробрало ледяной испариной. Вокруг плавали страшные искаженные лица в крови и грязи. Он узнавал в них людей, которые ему доверились, и которых он подвел. Гюнтер, Элд, Оруо, Марло, Нанаба…       — Мы отдали свои сердца, как ты велел, — загудела толпа мертвецов, извергая зловонные пары. — Мы погибли зря? Зря? Зря?..       Эхо мертвых голосов сотрясло стены подвала. Эрвин знал — надо бежать, потолок вот-вот обрушится, но и пошевелиться не мог — был скован по рукам и ногам. Он пытался хотя бы позвать на помощь, но только хрипел, и его хрип тонул в криках мертвых товарищей. Конец? Ему что, конец?..       Сквозь дурной сон Эрвин услышал голос Оньянкопона. Говорил он на чистом элдийском:       — Товарищ Смит, бежать вам надо. Товарищ Пиксис прислал меня к вам на помощь.       Эрвин заворочался, заворчал, как пьяница:       — Поди прочь, демон! Матерь наша Имир, которая на небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое…       Он замахал руками, а когда приоткрыл свинцовые веки, обнаружил, что никого рядом не было. Внезапно озарило понимание: руки свободны. Он сел, осмотрелся. Под боком лежал новый ватник и ушанка. Эрвин тронул одежку; в ушанке кто-то оставил заряженный маузер.       Наверху заскрипела и громко хлопнула дверь. Эрвин поднялся и подошёл к лестнице, увидел, как ветер хлопал открытой дверью. Начиналась вьюга.

***

      Падая и поднимаясь, Эрвин несся по сугробам сквозь белую мглу. Вперёд и вперёд, пока не стих лай собак и вдали сквозь метель не показались силуэты людей и аэросаней.