Момент догорающей жизни

— Пусти!       Задетая локотком ваза, с грохотом упала, а осколки разлетелись по полу и захрустели под тяжестью шагов. — Госпожа моя, что ж вы как дикая лисица? Успокойтесь, — посмеиваясь, Ибрагим крепко держал вырывающуюся девушку. — Успокоиться?! Дорогой мой визирь, кажется на тебя одна из твоих статуй упала, раз ты не понял, что я только что тебе сказала! — прожигая визиря взглядом исподлобья, Хюррем снова рванула руку, но Паргалы лишь крепко прижал её к себе.       Горячее дыхание опалило кожу, когда он наклонился, чтобы вглядеться ей в глаза, полные ярости и непокорности. Хюррем на миг затаила дыхание и замерла, ведь его близость всегда действовала на неё необъяснимо и магнетически. А уж когда его ладонь скользнула вдоль спины, то губы приоткрылись сами собой, но вспомнив из-за чего началась их перепалка, собралась с духом. — Я не собираюсь успокаиваться, Ибрагим, — прошептала она, вырываясь из его объятий и отступая на шаг. Несмотря на гнев, в её голосе прозвучала искра уязвимости. — Ты не понимаешь, что происходит... Ибрагим, загораясь азартом, вновь шагнул к ней, его лицо озарилось решимостью. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Не знаю, что и где ты услышала, но пустые слова не имеют веса. Всё под контролем, конечно, кроме тебя самой... — Идиот! — взревела рыжеволосая и теперь походила на огненный ураган, когда с размаху наградила визиря пощёчиной и затрясла за плечи. — Ты умрёшь! Приговор уже вынесен!       Грек лишь улыбался, позволяя госпоже выплеснуть все свои эмоции и лишь когда она уткнулась в его грудь, то крепко обнял и ненасытно вдыхал её аромат лаванды. Такой родной, уютный и до безумия любимый. И не спеша, гладил по волосам, чувствуя, как напряжение в её теле постепенно уходит. Горячая ярость сменялась теплом нежности, и Паргалы снова терялся в лазурных глазах, полных огня и жизни. Ибрагим отпустил Хюррем немного, взглянул в её лицо. — Мне всегда нравилось, как ты переживаешь за меня, — тихо и мягко произнёс мужчина. — Но и в то же время я не выношу печали в твоих глазах.       Когда Хюррем прикрыла веки, сдерживая слёзы, то ощутила нежное прикосновение к своим губам. Ибрагим целовал её медленно и осторожно, словно боялся, что его прикосновение может разбить её окончательно. Каждый его поцелуй был полон тепла и заботы, но в то же время в нём чувствовалась горечь, ведь идиотом он не был и всё знал...       Рыжеволосая открыла глаза и встретила его взгляд. В нём читалась искренность, но также и неуверенность, которая снова разожгла в ней пламя, но слабое. У неё не осталось сил спорить и доказывать, поэтому она смиренно улыбнулась. — Раз ты не желаешь бороться, готов всё оставить... хорошо. Но знай одно, — тихо произнесла госпожа, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Я не приду на твою могилу.       Ибрагим не показал, как до боли отозвались её слова и сохранил самообладание, когда Хюррем покинула его кабинет. Но оставшись один, погрузился в мрачные мысли. Глаза его смотрели в пустоту, а слова рыжеволосой звучали в ушах, подобно отголоскам несносной мелодии — он не боялся смерти, но потеря её поддержки давила на душу, как груз камней, хоть он и сам сделал для этого всё. — Прости, за то что приходится так тебя оберегать...       Тем временем Хюррем шла по коридорам дворца, её сердце сжималось от боли и обиды, а в голове роились мысли, усугубляя её страдания. И почему её сердце занял именно этот мужчина? Рыжеволосая много лет задавалась вопросом, но до сих пор не отыскала ответ. Как зачастую говорила ей гадалка: так складываются звёзды.       Теперь же она не знала, как быть, когда судьба того, кто ей был дорог, предрешена. Но если он сам желал принять её, то что может сделать госпожа? В отчаянном порыве Хюррем ударила кулаком по стене. — Ненавижу твоё упрямство, ненавижу твою самоуверенность!.. Шайтан бы тебя побрал, Ибрагим! Раз решил оставить меня... справлюсь.       Хюррем никогда не пасовала перед трудностями, за годы во дворце случалось многое, но одно оставалось неизменным – присутствие Ибрагима. Возможно, именно поэтому она чувствовала себя увереннее, ведь знала, что он всегда придёт на помощь... а теперь.       Рыжеволосая тряхнула головой, не желая думать о будущем. Ей предстояло защищать себя и своих детей в одиночку, и при этом не сгореть от боли.       Хюррем тяжело вздохнула и удивленно приподняла бровь, когда осознала, что стоит напротив своих покоев. Ее сердце забилось быстрее, ведь до нее доносился плач ребенка, а это означало, что ее маленький сынок снова испытывал страдания.       Она быстро взяла себя в руки и поспешила в комнату, где служанки пытались успокоить мальчика. В несколько шагов Хюррем оказалась рядом с ними и взяла на руки своего сына, нежно обнимая и целуя его в розовые щечки. — Опять жар... Аллах, что же это за напасть, — пробормотала она, взглянув на притихших служанок, которые виновато склонили головы, словно это они были причиной страданий шехзаде. — Позовите лекаря, пусть он найдет другое решение! Это не помогает...       Девушки быстро засуетились и покинули покои, а рыжеволосая тихо запела колыбельную, хотя и знала, что ее пение не сможет развеять муки сына. Но она не могла оставаться безучастной, когда ее ребенок страдал. При взгляде в большие заплаканные глазки ее сердце сжималось, а в памяти мелькали далекие воспоминания, и всплывала знакомая боль.       Джихангир был ее последним сыном, и беременность им далась особенно сложно. Во время родов она буквально выживала. Самой старшей была Михримах, но до нее Хюррем не удалось сохранить ещё одного своего ребенка в утробе. Неизвестно, кто бы это был: мальчик или девочка, но ей было неважно. Рыжеволосая до сих пор слишком хорошо помнила ту ночь, когда проснулась от резкой боли, а белые простыни пропитались кровью. Вместе с неродившимся первенцем умерла так же её надежда на что-то светлое в своей жизни. — Дорогой мой... потерпи. Тебе обязательно помогут, — снова шептала рыжеволосая, но эти слова были больше для неё самой. Джихангир не мог её понять. — Когда же Аллах перестанет испытывать нас?       За спиной раздался стук, и Хюррем немедля впустила лекаря. Вскоре пришла Михримах поддержать еле сдерживающуюся мать и брата, что никак не успокаивался, а лишь сильнее надрывался плачем.       Так, будто в вязком чёрном тумане потянулись часы, затем дни, и Хюррем не могла думать ни о чём другом, кроме своего ребёнка, пока в очередную бессонную ночь к ней не пришёл Сюмбюль. Евнух был бледен, словно мрамор, что у госпожи ёкнуло сердце, предчувствуя беду. И она понимала, с кем могло приключиться нечто ужасное... — Сюмбюль, что с тобой? Что случилось? — Хюррем не смогла сдержать дрожь в голосе, но евнух не обратил внимания и только присмотревшись, она заметила, как подрагивали его руки. — Только что я такое увидел, что мне очень срочно нужно было увидеть вас! — непроизвольно Сюмбюль повысил голос... — Сюмбюль-ага... — шикнула на него женщина, указывая взглядом на спящего Джихангира, которого удалось уложить не так давно. — Простите, — сжался весь евнух и, не имея сил выносить испытывающий взгляд госпожи, продолжил. — Ибрагим Паша... Я сейчас видел палачей... Они уносили его тело...       В душе разверзлась бездна, из которой, как ледяная вода, на неё хлынула боль. Она прикрыла глаза, но почти одними губами сказала: — Иди, Сюмбюль...       Когда двери за евнухом захлопнулись, Хюррем выбежала на балкон, где оперлась на холодный парапет, чувствуя, как ледяной ветер обдувал её лицо, словно пытаясь унять огонь в сердце. В голове крутились обрывки воспоминаний: его смех, день, когда они впервые встретились, и те долгие разговоры... Каждая мысль о нём сжимала её грудь, лишая способности дышать. Внутри раздавался крик, который не находил выхода, и она шептала его имя, как будто оно могло вернуть его обратно. На мгновение, в этом бескрайнем отчаянии, ей хотелось расправить крылья и улететь вместе с ним, в то место, где больше не было боли, но Хюррем лишь сильнее сжимала балюстраду, напоминая себе: — Я знала... знала...       Голос совести кричал, что того хлипкого предупреждения было мало, нужно было действовать самой, найти способ спасти... однако она была слишком поглощена гордой обидой и болезнью сына, а он не напоминал о себе. — Лучше бы я умерла по дороге в этот чёртов дворец! — отчаянный крик наконец-то вырвался из груди и, видимо, напугал кого-то из зверьков, притаившегося в кустах. Ветви зашевелились.       И Аллах не собирался оказывать ей свою милость. Дни отныне казались вечными, Хюррем не могла вспомнить, ела ли или спала, и сутки напролёт проводила в покоях с сыном. В каждом предмете, каждом звуке она слышала его голос, чувствовала его присутствие, и это было одновременно утешением и наказанием. Мир вокруг казался недоступным и чужим, и на плаву её удерживали лишь дети.       Порой она выходила на балкон, делала какие-то заметки в своём дневнике и подолгу смотрела на небо. Так и проходил остаток её жизни, ведь бездна с каждым днём становилось всё больше, а судьба безжалостнее...

***

— Я не могу... Только не так. Только не с тобой...       Пасмурная погода окутала берег, словно густой туман, придавая всему вокруг удручающий вид, а на фоне серого неба шумели волны. Два брата стояли, глядя на бескрайнюю водную гладь. Один из них был крепким и здоровым, с глазами, полными надежды. Другой, худой и ослабевший, казался почти прозрачным даже на тусклом фоне. — Тео, ты и сам видишь, мне недолго осталось... — Нико слабо улыбнулся. — Какой толк от остатков жизни? Если б отец ещё был с нами...       Сжав крепко кулаки, Ибрагим пнул камушек, так подавляя боль в себе, которая приносила с собой воспоминания о семье. С момента смерти Манолиса минуло два года, а Нико захворал около полугода назад. И что бы Паргалы не делал, как бы не пытался помочь брату, но всё было тщетно. Лекари разводили руками, говоря, что бессильны и оставалось надеяться на милость Аллаха. — Просто закончи мои муки. Тебе есть ради кого жить...       Со светлой улыбкой грек вспомнил рыжеволосую госпожу и их последнюю встречу. Уже тогда он знал, что Султан решил его судьбу, но не желал как-либо вмешивать в свои планы Хюррем. До этой встречи с братом Ибрагим не был уверен, отговаривал себя и даже сейчас не мог согласиться. — Это не ты толкаешь меня на этот шаг, а я сам иду. Что со мной будет, если останусь совсем один? А ты начнёшь всё заново. И обретёшь свободу, — Нико легонько сжал плечо брата, вселяя уверенность, что всё правильно. — Я буду жалеть об этом всю жизнь... — А я даже на том свете не буду жалеть о том, что отдал жизнь за брата. Хватит, Тео. Договаривайся со своей совестью скорее, нам нужно ещё всё продумать.

Два месяца спустя

      Воспоминание рассеялось, и Ибрагим упал на колени около свежей могилы. Здесь его место, но под землёй лежал самый родной человек, а Паргалы не мог вздохнуть из-за тоскливого чувства утраты. Грудь сжималась от невысказанных слов, и сердце болезненно отзывалось на каждую попытку сделать глубокий вдох, словно отказываясь принимать реальность. — Твоя жертва была напрасной, Нико...       Ибрагим прижал ладони к земле, словно надеясь почувствовать тепло, которое ещё недавно излучало тело брата. Ему казалось, что молча и утаивая, он делал всё правильно, что смог бы потом всё объяснить, что они написали бы свою новую жизнь на чистом пергаменте, но не мог знать, как ошибался. После «своей» казни грек какое-то время скрывался, чтобы как-то унять боль и найти силы двигаться дальше, а затем продумывал план, как бы показался той, ради которой остался жить.       Однако, когда вернулся в столицу, то готов был убить себя сам... Буквально три дня назад состоялась похоронная процессия Хюррем Султан. Её не убили, её не забрала болезнь и это не был несчастный случай. Рыжеволосая лишила себя жизни самостоятельно, когда потеряла последнюю надежду – своих детей. Джихангира забрала оспа, а Михримах через некоторое время, желая по своему пережить утрату, отправилась на конную прогулку, невзирая на плохую погоду и не вернулась живой. — Своими намерениями я выложил дорогу в ад...       Ибрагим с силой вдавил пальцы в землю, как вдруг его внимание привлекло нечто странное. Нахмурившись, он неожиданно выкопал тетрадь, немедленно раскрыл и на колени вылетел небольшой кусок пергамента. Сердце сжалось, когда грек узнал почерк...

Я говорила: не приду

На могилу твою, что где-то спрятана.

Но слов, оказывается, не держу,

Ты прости, но эта рана сжигает.

Какой смысл роптать на тебя?

Если больше ты не ответишь.

Скоро годы покроют следы,

Но в сердце храню все мгновения.

Лишь в мечтах твой голос звенит,

И мечусь в тени воспоминаний.

Эти строки при жизни тебе не даны,

Но может в том другом мире прочтёшь?

Здесь жизнь вся моя и наша,

Так что сохрани.

— Прости, — на лист упало несколько капель, а дневник оказался крепко прижат к груди...