Атараксия

Между мировосприятием и действительностью

часто существует болезненное несоответствие.

Франц Кафка

      Для Сугуру оставалось загадкой, как преодолеть этот барьер: позвонить в звонок. Или постучать в дверь. Сделать хоть что-нибудь. Гето думал, что глубоко увериться в одной мысли, которая заменит и воду, и воздух, и прочее жизненно необходимое и не только, достаточно для того, чтобы решиться даже на самые жестокие вещи. А правда в том оказалась, что Сугуру не имел сил хотя бы для того, чтобы поднять ладонь, в кулак сжатую, и постучать в уже несколько раз им проклятую дверь напротив.       Он даже подумал на секунду о том, чтобы отдать приказ существам за спиной постучать за него, но тотчас отринул эту мысль решительно: должен справиться сам. Сугуру призвал пару проклятий ещё утром, когда отправился в путь. Одно — большое и многорукое, с воинственным оскалом и торчащими в разные стороны клыками. Другое — длинное, худощавое, с выпирающими костями. Второе проклятие походило на Гаки, его рот был постоянно приоткрыт, нижняя челюсть чуть-чуть выпирала вперёд. Оно тяжело дышало и сопело, иногда дёргалось, будто от приступа эпилепсии. От второго не было слышно и звука. Лишь иногда он мог тихо зарычать, непонятно отчего.       Гето выдвинулся ранним утром, когда графитовые тучи были ещё совсем далеко от техникума. Сугуру шёл пешком по хорошо знакомым дорогам, скрытыми высокими густыми деревьями. Не успел он пройти и нескольких километров, как хлынул сильный дождь, будто ему навстречу на бешеной скорости, подгоняемая ветрами Фудзина, бежала Амэ-онна.       Земля под ногами размякла, ноги погружались в грязь чуть ли не по щиколотки. Сугуру не предпринял ничего для того, чтобы облегчить путь, как будто нарочно заставлял себя терпеть. Он вышел на асфальтированную дорогу, когда дождь уже не лил, а лишь маленькими каплями падал с неба. И даже несмотря на медленный темп для Гето время пролетело со скоростью сапсана.       Ему захотелось снова выйти на улицу, ощутить ледяной ветер, будто бы сквозь него проходящий, и, закрыв глаза, вдохнуть воздуха побольше, чтобы на одном дыхании сделать первый шаг, подобно младенцу. Но Сугуру казалось, что если он повернётся спиной к этой двери, то уже никогда больше не решится на этот «подвиг».       Придёт в общежитие и, укутавшись с головой под одеяло, забудется сном, который будет крепче, чем любой коньяк многолетней выдержки. А наутро вместо нынешнего Гето Сугуру проснётся тот, что с уверенностью ратовал за людей, верил в них, в собственную силу и справедливость. Однако суровая реальность дала ему не просто пощёчину, она взяла в руки кирпич и несколько раз прошлась по линии и основанию черепа, намереваясь достать то серое вещество, которое приняло нелепые принципы чести за истину.       Гето слишком детализировано запомнил тот момент, когда с омерзительным хрустом внутри него сломался стержень. Поэтому он заставил себя вспомнить это ещё раз. Вспомнить то, как мозги Аманаи растекались по полу вместе с кровью. Вспомнить ещё не накрытое белой тканью изувеченное лицо Хайбары. Ладонь сама сжалась в кулак и, как по инерции, потянулась в нужном направлении.       Стук эхом разнёсся по коридору. Вышло слишком громко. Как и шаги за дверью, которые Сугуру слышал будто бы ещё лучше, чем собственный стук. И он уже знал, кто откроет ему. Понял по шагам.       Морщин, сплетенных временем так же, как и пауком паутина, стало гораздо больше с момента их последней встречи. Улыбка осталась прежней: одновременно теплой и строгой.       — Почему не предупредил о том, что придёшь? — спросил женский голос с ноткой укора. — Ох, и одет совсем легко! — воскликнула следом.       — Здравствуй, мама, — говорить было сложно, будто раскаленными щипцами залезали глубоко-глубоко в горло в попытке вытащить хоть что-то, хотя бы звук. Но ему удалось выдавить аж два связных слова. Его маленькая-большая победа над собой.       Квартира, которая раньше была родной, стала не то что бы чужой… Из-под его ног будто исчезла земля, и он в одночасье провалился в Нараки, а тысячи рук демонов надежно и даже заботливо закрепили его на кресле, крепко держа за голову и раздвигая пальцами кожу под глазами и веки, чтобы не смел пропустить и тысячной доли секунды тех детских воспоминаний, которые его мозг, как проигрыватель, беспощадно прокручивал одно за другим.       Он остановился посреди комнаты, ноги точно гвоздями прибили к полу, а к вискам с обеих сторон будто приставили дрели, которые медленно всверливались ему в мозг, иначе эту невыносимую боль в голове Гето объяснить не мог.       — Почему же стоишь? — вопрос прилетел в и без того разрывающуюся от мыслей голову, точно пуля, но это позволило Сугуру хотя бы чуть-чуть отвлечься от того страшного, что внутри него творилось, и сдвинуться с места.       Расшатанный деревянный стул не был надежным решением, но отчего-то Гето решил сесть именно на него, хотя рядом и стояла не такая изношенная временем мебель. Возможно, энигма в том состояла, что Сугуру часто сидел на этом стуле в детстве и именно он его расшатал. Ему частенько доводилось принимать подзатыльники от матери за это, и со временем привычка искоренилась.       — Где отец? — тихо спросил Сугуру, когда чайник начал закипать. Он вспомнил, как часто отец заваривал ему чай. Мята и две ложки сахара — этот вкус ему никогда не забудется.       — Он ушёл в магазин, — ответила поспешно, копошась за столом с чаем и угощением к нему. — Как раз незадолго до твоего прихода.       — Ясно, — выдавил сухо.       — Ну, что ж. — Женщина протёрла лицо сухим полотенцем. Гето сконцентрировал внимание на её тяжёлом дыхании и снова ушёл в себя. — Последний штрих. — Сугуру перевёл взгляд со стола на руку матери, которая потянулась к стакану, и увидел лежащую в ней мяту. Гето не пил родительский чай уже давно, но в этот момент его губы разомкнулись, и он будто бы почувствовал этот вкус на языке. Женщина кинула пару листиков мяты в бокал и, наконец, села. — А теперь рассказывай, — сказала громко, хлопнув по столу двумя ладонями, — как у тебя дела?       У Сугуру моментально дыхание спёрло. Будто одно из проклятий за спиной схватило его за горло и сжало с усилием. В глазах ненадолго помутнело. Гето попробовал заговорить, но у него получилось только зашевелить иссохшими губами, как всё ещё живая рыба на доске для нарезки, которая наблюдает за тем, как человек над ней заводит руку с ножом.       — Всё хорошо? — обеспокоенно спросила женщина.       — Да, — с неимоверным усилием выдавил. — У меня, на самом деле, в последнее время есть… некоторые проблемы, — продолжил, делая небольшие паузы чуть ли не после каждого слова.       Женщина нахмурилась сразу после услышанного. Она расправила плечи и, сложив руки в замок, заговорила с характерной для неё строгостью и суровостью:       — Надеюсь, не с деньгами связано. И уж тем более слышать не хочу про криминал.       — Мама, когда я вообще…       — Ну и славно! — угрюмость в один миг унесло, будто от дуновения ветра из приоткрытого окна. — Всё остальное, поверь мне, решаемо. Да и какие уж проблемы могут быть в твоём-то возрасте! Помни о главном: не делай того, что опозорит твоих мать и отца. Ты помнишь об этом, Сугуру?       — Помню… мама, — последнее слово он повторил себе будто бы как напоминание о том, кем ему приходится человек напротив. Гето решился продолжить исповедь: — Я правда пытался быть сильным, но…       — И это правильно! — Он снова обжёгся. — Ты должен оставаться сильным для тех, кто нуждается в тебе. Так жить правильно.       — А если я сам нуждаюсь в помощи?       — Значит, ты слаб, — отрезала. — Но ты не такой, Сугуру. Ты тот, кто защищает. Ты особенный. А теперь ответь мне, Сугуру, — рассматривая сына с любопытством, продолжила женщина, — ты живёшь так, как мы с отцом тебе наказывали?       Голова в действительности раскалывалась, будто боги решили использовать её вместо барабана и отыграть на ней самый быстрый паттерн. Пот, который до этого собирался на лбу крапинками, точно кто-то невидимый соединил кончиком пальца, и теперь, слившись воедино, большие капли стекали по его лицу, оставляя за собой мокрые линии. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы в одной тесной клетке.       Гето закрыл глаза и ещё раз спросил себя: «Почему я это делаю?»       И мурмурация мыслей прекратилась. Сугуру мог сказать точно: женщина напротив ему отвратительна. За то, что заставила его верить в исключительную истину самопожертвования ради слабых. За скормленные сказки о том, какой он мальчик одарённый. И сейчас вкус этих небылиц ощущался омерзительнее любого проклятья. Разве в том его дар заключался, чтобы быть недостаточно сильным для свершения цели?       Но больше всего Сугуру задело не это. Эта женщина не знала о том, кем является её сын, но даже так… Даже так она была готова отдать его как пушечное мясо для людей. Здесь речь шла уже о другом.       «Теперь я вижу вас… Даже вы… Даже вы всего лишь мерзкие обезьяны».       Гето, не ответив, медленно поднялся со стула. В лице женщины мелькнуло беспокойство.       — Сын?       Сугуру больше не испытывал сожалений. И сомнений насчёт того, что он делает, — тоже. Гето всего лишь мечтал избавиться от вкуса разочарования, который отдавал жгучей горечью хуже, чем любое проклятие. Он был готов найти и поглотить каждую тварь в мире, если это значило избавиться от кипящего чувства несправедливости внутри него.       — Я отвечу на твой вопрос, мама. — И на более страшные действия Гето был готов тоже. — Но сначала позволь мне спросить тебя.       Гето выяснил, как разомкнуть тот круг Ада, по которому его заставили гнаться, как собаку за собственным хвостом, за надеждой, которая изначально являлась только выдумкой глупца, чтобы в конце концов он поглотил этот хвост, подобно уроборосу, и страдал бесконечно, пока душа не сточится о скалы тягот и мучений.       — Сугуру, я не понимаю… — Безумный взгляд собственного сына был лишь спичкой, которая превратила до этого только легкий испуг в настоящий пожар.       — Мама, я уверился в одной мысли. Она стала для меня настоящим утешением, когда я встал на распутье, когда я не знал, что мне нужно делать. Но теперь. Теперь я — другой человек. Уже не твой сын и…       — Гето! — вскричала женщина, вскочив со стула.       — …и не сын того человека, которого раньше я считал отцом. Ты говорила мне всегда о том, что я должен отдавать всего себя без остатка тем, кто нуждается в этом. И тот, кому ты это говорила, тот Гето Сугуру…       — Не желаю это слушать! Я…       Взмах. Продолговатое проклятие с когтистыми лапами, точно гарпун, протаранило грудную клетку женщины. И время для Гето остановилось. Он так и стоял на месте с неестественно прямой спиной и приоткрытым в улыбке ртом. Женщина свалилась в агонии уже через считанные секунды после того, как проклятие с громким хрустом вырвало сердце его матери.       — …мёртв. — Слеза вытекла из бездны и пробежалась по щеке, смешавшись с потом. Затем ещё одна. Сугуру плакал. Он сделал это.       Несколько шатких шагов в сторону обезображенного тела матери — а слёзы всё шли. Глаза матери закатались вверх, кровь всё ещё хлестала из проделанной дыры в груди.       — И вы умрёте вместе со своим сыном, — собрался уйти, но кое-что остановило его: краем глаза Гето увидел, как трясущаяся рука матери тянулась к нему.       «Почему?» — этот вопрос врезался в голову, как метательный нож в древесину. Улыбку смахнуло с лица в одночасье, а отсутствие ответа, который в голову никак не приходил, сводило с ума. Противоречия разрывали его не только морально, но и физически. Для Сугуру боль стала настоящей матерью, а он для неё был подобен родному сыну, которого она кормила грудью. Только вместо молока он пил яд.       Гето опустился на корточки. Единственный вопрос в его голове повторялся раз за разом, точно виниловую пластинку заело на проигрывателе. Это был обман его рассудка? Галлюцинации? Мираж не в пустыне, а посреди этой проклятой квартиры? Сугуру больше устроил бы тот вариант, что он сошёл с ума, но женщина продолжала тянуть руку, пускай и совсем не долго. Этот жест не мог не озадачить Гето, которому захотелось вцепиться в собственные волосы и начать их вырывать клочками. Но он нашёл в себе силы совладать с собой, потому что дело было выполнено только наполовину.       Гето, еле передвигая ноги и совсем не контролируя болтающиеся как лапша руки, вышел из дома. Встал на крыльце, посмотрел на ботинки, которые ему мечталось поскорее выкинуть: кровь и грязь смешались на них в омерзительную неразборчивую картину.       — Сугуру? — откуда-то сзади тихо послышалось. — Давно не виделись, — сказал уже более холодно.       — Отец, — это было вовсе не обращение. Гето сказал это будто сам себе в укор за то, что мог когда-то человека за спиной считать отцом. — Действительно давно, — подтвердил, но безучастно. Молча повернулся к отцу и, вытащив руки из растянутых карманов таких же растянутых спортивных штанов, начал рассматривать его лицо.       — Выглядишь плохо. Я о лице, — пояснил. — А одет ещё хуже. Разве мы с матерью учили расхаживать по улицам как свинья? — он говорил это в привычной манере: ещё более строгой, чем у матери.       — Попал под дождь, — объяснился сухо.       — Оправдания. — Мужчина поднял руку, призывая сына больше ничего не говорить, но Сугуру и не хотел ничего добавлять. — Мать уже видела? Боюсь, если да, то её наверняка удар хватил.       — Можно и так сказать.       Стеклянные глаза и ироническая усмешка, с которыми Гето сказал это, смутили его отца не на шутку. Он максимально свёл брови к переносице и заговорил:       — Не то, над чем ты можешь смеяться, Гето.       — Я понял, извините, отец. — Гето прикрыл глаза и улыбнулся так, как всегда улыбался родителям, когда просил прощения за то, в чём виноватым себя не считал вовсе.       — В твоём-то возрасте нужно уже понимать: за каждое слово несётся ответственность.       «А ты возьмёшь ответственность за последствия, к которым меня привела слепая вера в ваши правила?»       Сугуру не решился сказать это вслух, но в этот момент всё его существо требовало ответа на неозвученный вопрос.       «Для вас я был всего лишь игрушкой собственного изготовления?»       «Ответь». Вопили глаза.       «Мои «благие» дела были действительно ради людей, или ради вашего имиджа?»       «Отвечай сейчас же». Голосили кулаки, сжатые настолько, что казалось вот-вот и костяшки лопнут.       «Вы хоть сколько-то любили меня? Хоть сколько-то… как сына…»       «Скажи уже хоть что-то, пожалуйста». Молили дрожащие губы.       — Не знаю, что с тобой, сын мой, — последние два слова он сказал неуверенно. Звучало как сухая и совершенно не убедительная попытка приободрить, но в списке умений отца Сугуру такого как раз и не было. — Сейчас мы зайдём домой, поговорим и решим твою проблему. А после сделаем вид, что этого дня и разговора никогда не было.       Мужчина тяжело вздохнул и, наконец, направился к двери, чтобы войти, но рука сына преградила путь.       — Перед тем, как мы зайдём, позволь спросить тебя, папа, — от последнего слова Гето самого скривило, как от кислой шипучки. — Посмотри на мою обувь. Что ты видишь?       Мужчина застыл от удивления, но просьбы сына послушался, опустил взгляд на обувь и скривился уже сам, будто у него сразу несколько лицевых нервов защемило.       — Это… кровь? — задал вопрос по-настоящему испуганно.       — Да. Это кровь.       Мужчина, решив не спрашивать и уж тем более слушать дальше, замахнулся и ударил сына рукой увесистой, а тот позволил.       — Что же ты натворил, паршивец?! — злым шёпотом зашипел мужчина, опасаясь, как бы кто чужой не услышал.       — А что натворили вы?       — Что?       — Что вы натворили, когда внушили мне идею того, что сильный должен умирать ради слабых? Сколько я отдал вам? Всё, я отдал абсолютно всё. И что осталось? Ничего. Видишь? Видишь эту грязь? Это вы завели меня в это болото и заставляли идти ещё глубже, пока я не погряз настолько, что с такой глубины мог лишь наблюдать за тем, как те, кем я дорожу, проливают кровь. И ради чего? Ради вас. Мерзких поганых обезьян. Вы не заслужили этого…       Мужчина в исступлении закричал что-то, чего Гето разобрать уже не мог. Он выговорился. Теперь внутри него точно ничего не осталось. Сугуру уже не помнил особо, как проклятие с девятью руками растерзало его отца на части. Не помнил и того, как самостоятельно перенёс тело отца в дом и положил рядом с матерью.       В этот день Гето убил не только своих родителей. Он разорвал на части каждую фотографию с тем мальчиком, который был ему отвратителен. Сугуру изничтожил чуть ли не до кварков каждую вещь в доме, хоть сколько-то ему о прежних временах напоминающую. В отчёте магов об этом дне допустили ошибку. Он точно убил не только родителей. Когда Гето отдавал приказ одному из проклятий, то отчётливо видел перед матерью одного мальчика. Он вопил до изнеможения, умолял с неистовым надрывистым плачем не делать этого. Но Сугуру не послушал. Убил его тоже. И всё бы ничего, но у этого мальчика было его лицо.