Hic et nunc

Кто бы что ни говорил, а это воистину идеальное чувство. Сначала будто бы неприятно, когда лезвие только прижимается к коже. Особенно такое старое и туповатое. Но через пару секунд ты будто входишь во вкус, боль ощущается эйфорией, а кожей приятно, даже немного щекотно чувствовать, как остриё медленно перемещается. Кровь идëт не сразу. Если нажим был не слишком хороший, то остаëтся только отпечаток, который кожа восстановит буквально за пару минут. Возможно, останется небольшая царапина, которая на следующий же день пропадëт. Больший нажим даëт больший результат — эйфорию, увеличивающуюся в тысячи раз. Таких людей называют мазохистами. Кавински прищуром смотрит на кровь, стекающую из свежей раны и слизывает еë. Кровь без вкуса. Без запаха. Без оболочки, если можно так сказать. Эта капля напоминала Винсу себя же: безэмоциональный, бессовестный, удачно пошутивший тут, сверкнувший пистолетом там — такая череда случайностей создавала вокруг него слишком удачную атмосферу, чтоб люди не поняли, что он является просто оболочкой, это тело ещë живëт, ещë функционирует, какими бы сигаретами его не убивали, оно живëт. Удачное стечение обстоятельств помогало вливаться и так же быстро исчезать из компаний, и (как же забавно) люди ничего не замечали. Может, они чувствуют, вернее, не ощущают абсолютно, то же самое, что и он, просто им не лень играть друг для друга свои спектакли? Зачем вообще людям эта их вежливость? От неë всë только путается, чувак буквально не говорит правду, потому что не хочет обидеть, а тактично сказать, что план хуйня — кишка тонка. И вот из этого исходя, у людей уже нет доверия, по крайней мере у Кавински к людям, к людям, которые своими елейными речами старались не вызвать на себя внезапный гнев рандомного наблюдателя, а ими только и вызывали. Какая разница, кто ты по алгоритму: убийца или офисный планктон. Даже младенец в силах убить человека, так что по такой логике бояться нужно всех и каждого. Конкретно Винсу на всех и каждого было пофигу. И Калеб, к сожалению самого Кавински, исключением не был. Чувства нельзя включить, не важно, переспал ты с человеком и больше его не увидишь, или живëшь с ним десяток лет. Ты хочешь его любить, но с вечным недоверием это невозможно. Или с вечным отсутствием эмпатии. Или когда ты — это просто ты. Кавински рассматривает свои ноги без капли отвращения, какое бывает у всяких режущихся подростков. Но и без гордости. Шрамы — они просто есть, может, они и напоминают о чëм-то, а ему на это откровенно плевать. Вот, например, на икре шрам от пули. Она прошла навылет, так что с раной долго не возились, а шрам остался. Можно было лениво вспомнить, как Кавински пытались подстрелить этой пулей насмерть, вспомнить огромную историю, приправленную погонями, взрывами и скорым стиранием владельца пистолета, из которого эта самая пуля была выпущена, но есть ли этому смысл? В воспоминаниях есть хоть какой-то смысл? До конца рассуждений Кавински кровь не дожила: свернулась, теперь представляя собой влажную бордовую корочку. Хоть с этим ему повезло, это неоднократно даровало Винсу второй шанс на внезапных перестрелках. Один его старый знакомый страдал несвëртываемостью крови, с чем ему не могли помочь даже врачи Эмпориума, ну и умер он лет 10 назад от простого ножика. И помните: Империя не так проста. Слышны щелчки ручки двери в ванную. — Мегасорян, что долго. Я уже закончил — говорит Кавински вошедшему, даже не оборачиваясь, будто то, чем он только что занимался — что-то обыденное, будничное. Однако для них селфхарм таковым и является. Вернее, для Винса, Калеб просто мирится с этим фактом после тщетных попыток вразумить молодого человека и понимания, что Винс — особый сорт личности. Ему это необходимо, чтоб жить, как для цветов — солнце. — Помочь? — в своей обычной манере, без всякого приторного беспокойства или отвращения, спросил Калеб. — Как хочешь, — ответил Кавински, когда собеседник уже тянулся за бинтами на верхнюю полку. Весь процесс сопровождается молчанием, кровь смывается водой, страшные раны скрывают противные, но от рук Калеба по-своему мягкие и даже тëплые бинты. Он с нежностью целует уже перевязанное запястье, заглядывая Кавински в глаза так глубоко, куда никогда никто не глядел, боясь их, будто кровавого омута. В том особенность Калеба: он глаз не боится. Не видит смысла в страхе, как Винс в воспоминаниях. — Выпьем кофе на кухне? Калеб не церемонится, зная, как мужчина этого не любит. Не нужно что-то растягивать до приторной горечи, к красному словцу или для понтов: для них такое общение — жизнь здесь и сейчас, как завещали все психологи, сами запутавшиеся в своëм прошлом, сейчас кормящие своими телами завод по производству первоначальной материи для купола. «Я люблю тебя, Калеб.» Хочется ответить именно так. Это окажется ложью от человека, который не чувствует ничего. И Калеб это знает. Хоть когда-то жизнь не должна содержать в себе ложь. Потому оба не дают друг другу или себе поводов о чëм-то соврать. Без лжи... Жить легче. — Да, — тихо говорит Кавински. Калеб берëт его за руку, сопровождая до двери и дальше. Чтоб жить Только В настоящем.