Все из-за брекетов

***

— Серьезно? Откуда тебе знать, что творится в моем рту? Ты что, правда не заметил, что я не ношу брекеты? — Ну, я не обращал внимания! Мало ли что у тебя там. Ты вообще мне в штаны полез прям перед камерами, я же ничего тебе не говорю. — А что в этом такого? Как будто я тебя в трусах не видел, и как будто все, в том числе стэй, и съемочная группа Джонатана, не знает, что мы переодеваемся в общей гримерке, так что это не какой-то там нонсенс. А вот то, что ты на меня вообще, получается, не смотришь — вот это, конечно, сенсация. — А чего мне тебя разглядывать? Тем более ты рот постоянно закрываешь, да и без этого, мне не интересно, знаешь ли. Сынмин как-то странно дернулся, поджал губы и обогнал Чанбина, а потом унесся вперед и исчез в коридорах компании. Чанбин прикола не понял — нормально же общались, Сынмин казался довольным и веселым до самого конца выпуска, обнимал его двадцать раз, чуть ли не ложился на него, а потом — пожалуйста. Что ему эти брекеты так в голову запали? Чанбин выловил плетущихся после пыток от Минхо Хенджина и Феликса и без всякого приветствия спросил: — А вы в курсе, что Сынмин снял брекеты? — Так уже давно, — Хенджин фыркнул и привалился к стене, показывая жестом Феликсу, что собирается немного отдохнуть. — Но, если бы вы узнали, что кто-то не заметил, что вы сняли брекеты, вам бы было обидно? Феликс уставился на него во все глаза. — Серьезно? Ты не заметил, что Сынмин снял брекеты? Чанбин начал закипать. Откуда ему было знать? Он же не разглядывает Сынмина каждую свободную минуту? Уж точно не разглядывает его лицо. И даже если вдруг разглядывает — то не прям же в рот лезет! — Он так радовался, между прочим. Ему приходилось чистить зубы после каждого приема пищи, а ты знаешь, что Сынмин-и довольно аккуратный и поэтому он, в отличии от Чонина, не ленился делать это реально каждый раз. А потом просто стал меньше есть. Неужели ты не замечал, как грустно он смотрел, когда не присоединялся к нашим спонтанным перекусам? Мне его так жалко было. А потом это прекратилось, и теперь он всегда… — А теперь он всегда нас ругает за эти нездоровые перекусы, — пробурчал Хенджин. — Потому что нездоровые они только у тебя. А вообще, он же постоянно с тобой кушать ходит, неужели ты не заметил, что он перестал отказываться от еды и теперь всегда готов тебя поддержать в этом? «Неужели ты не заметил это, неужели ты не заметил то?». Чанбин раздраженно дернул плечами. — Я думал, вы друзья-друзья, — Феликс осуждающе покачал головой. — Он так часто про тебя трещит, что у меня голова иногда начинает болеть, — поддержал его Хенджин, — тебя вроде нет, а я уже от тебя устал, потому что Ким Сынмин создает ощущение твоего присутствия ол дэй ол найт. — Ой, ну и ладно! — воскликнул Чанбин, — прям уж это так важно. Не заметил и не заметил, с кем ни бывает. Он через пару часов забудет об этом. — С Сынмином не бывает. И ничего он не забудет. Он так внимателен к нам, что иногда это трогает меня в самое сердце. Ну, когда он не ругает меня за очередной снек, — Хенджин наконец отлепился от стены, схватил Феликса под руку и потащил туда, куда они собирались изначально. — Обязательно извинись перед ним, — крикнул ему на прощание Феликс. Чанбин весьма в этом сомневался. Чего ему извиняться, если он даже не виноват? Он раздраженный наконец дошел до студии, где Сынмин во всю распевался. Чанбину нужно было сегодня записать несколько его партий, в том числе тех, что написал Хан, который сегодня на запись попасть не смог. Количество пометок и комментариев относительно партии Сынмина от Хана просто зашкаливало. — Сам бы нашел время и записал своего любимчика, — пробормотал себе под нос Чанбин. Видимо, слишком громко. Сынмин вмиг замолчал и уставился на Чанбина таким пронизывающим взглядом, что стало неуютно. — Если ты так не хочешь со мной работать, мог бы и сказать. Чан сделал бы это за тебя. Почему я сейчас должен выслушивать твое недовольство? Возможно, Чанбину и правда стоило бы извиниться, но он почему-то ощетинился и прорычал: — Мне еще и свои песни с тобой записывать, поэтому не устраивай сцен и давай работать. — Так перепиши партии так, чтобы я в твоих песнях ничего не пел. Запишу в конце бэки и хватит с меня. — Ты меня еще поучи, как партии распределять! Живо в кабинку и пой давай. Сказать, что запись прошла ужасно — ничего не сказать. Сынмин наотрез отказался записывать песни Хана сегодня с одним только Чанбином, требуя, чтобы либо запись перенесли на другой день, либо пришел кто-нибудь еще из тех, с кем они обычно записывались. Песни самого Чанбина он записал, но это было… Чанбин понимал, что все ноты спеты чисто, но интонации, посыл и настроение Сынмина — все это было просто катастрофой. Он не старался от слова совсем, а там, где старался, все равно чувствовалось отчуждение. Сынмин явно хотел побыстрее свалить. Он не сказал ни слова Чанбину, как только вошел в кабинку звукозаписи, а только как болванчик по десятку раз перепевал не нравящиеся Чанбину места. Когда Чанбин наконец сказал ему, что он свободен, Сынмин, не поднимая глаз, вышел из кабинки, схватил свои вещи и просто вылетел из студии. Чанбин никогда не чувствовал такой усталости и раздражения от одного человека. Сынмина хотелось ударить, а потом хорошенько встряхнуть. Что с ним вообще не так? Устроил истерику на ровном месте. Где-то пиликнул телефон и Чанбин, пыхтя, полез в карман, собираясь наорать на того, кто ему под руку попался, но на его телефоне не было ни звонков, ни сообщений, ничего. А потом где-то пиликнуло снова. Чей-то телефон («Ким Сынмина, блять, чей же еще!», — выругался Чанбин) пиликал и оповещал о сообщении от Чонина с просьбой что-то купить по дороге домой, потому что Феликс и Минхо уже приехали, и им всем лень, а Сынмину как раз по пути. Чанбин попытался ответить на сообщение, но телефон был заблокирован, сообщение смахнулось, и открылся экран блокировки. Смеющиеся и обнимающиеся Сынмин и Чанбин на фоне моря. Классная фотка. Очень красивая. Чанбин почувствовал подступающую тошноту. В один миг весь прошедший день показался какой-то злой шуткой. Зачем он сказал про эти сраные брекеты? Почему выбрал именно такую формулировку? Он же и правда знал, что Сынмин их больше не носит, потому что они и вправду часто ходили куда-то вместе, и Сынмин больше не сбегал чистить зубы по двадцать минут. Чанбин знал это, но не замечал. Как будто это было не так уж и важно для него. Наверное, потому что и правда не было. Он не злился, как Хан или Хенджин, что раньше Сынмина вечно приходилось ждать, его не раздражало, что Сынмин обижался, когда они решали поесть чего-нибудь еще после того, как он уже почистил зубы. Он просто ждал, сколько нужно или просто говорил Сынмину, что завтра они обязательно купят то же самое, а остальным не дадут, и что это пустяки и не надо расстраиваться. А потом просто перестал это делать, потому что необходимость отпала, и Сынмина больше не надо было ждать или утешать. Для Чанбина это произошло естественно, для него Сынмин что с брекетами, что без них — это просто Сынмин, потому что он не обращал внимание на создаваемые Сынмином задержки или неудобства. Остальные обращали, а он нет. Он помнил, что Сынмин расстраивался, обижался и потом винил себя в том, что он неидеальный. Чанбин помнил, как успокаивал его и пытался развеселить. «Брекеты ведь не навсегда, нужно немного потерпеть и ты снимешь их». Сынмин снял брекеты, а Чанбин не уделил этому событию должного внимания. Остальные уделили — говорили, что наконец он стал красавчиком, и наконец он никого не задерживает. Чанбин посмотрел на фотку еще раз. Сынмин всегда был красавчиком. Брекеты его не портили. Он так глупо обидел Сынмина, пренебрег его чувствами, и теперь несмотря на то, что он всю дорогу поддерживал его — теперь именно Чанбин злодей. Запоминаются первое впечатление и последние слова. Последние слова Чанбина были ужасны. И еще эта запись. Чанбину стало стыдно перед Сынмином. Он знает, что Сынмин теперь месяц, если не больше, даже смотреть на него не будет, и сделает вид, что его не существует. Он знает, что Сынмин тщательно пережует и проглотит обиду, и ничего его с верного пути не свернет. Сынмин сильный и ему и не такое говорили. И плевать он хотел на Чанбина. Точнее, раньше, наверное, не хотел, а теперь плюнуть захочет. Феликс прав, стоило просто извиниться. Даже если Чанбин думает, что Сынмину не нужны извинения, стоило просто попросить прощения, обнять и, если надо, повалять Сынмина прямо на этом самом диване, пока он не расслабился бы, не запротестовал и не улыбнулся бы. Чанбин вспомнил, что он еще и про привычку закрывать улыбку рукой что-то ляпнул. — Какой же я беспросветный идиот. Чанбин не хочет нести телефон в общагу Сынмину, но понимает, что вернуть девайс надо, а сам Сынмин явно за ним не вернется. И вся их общага, судя по прочитанному Чанбином сообщению, уже дома, так что никого туда не отправишь. Чанбин работает еще несколько часов, ведя в голове бесполезный спор с самим собой и выдумывая все новые оправдания, пока ему не становится совсем хреново. Он берет себя в руки, собирает вещи, берет телефон Сынмина и чешет в общагу к Минхо. Последний встречает его масочкой на лице и поджатыми губами. — О, явился. Что ты с ним сделал, скажи пожалуйста? Живо исправил мне Ким Сынмина или я превращусь в злобного хена и устрою разборки. Тон Минхо не шутливый. Вот ни капли. Чанбин не помнит, когда он последний раз так с кем-то разговаривал. Уж точно никогда с самим Чанбином. — Я принес его телефон, он в студии забыл. Может просто отдашь ему, а я пойду? — Со сломанными ногами не ходят, Чанбин-щи. Я сказал — исправляй. Вперед. Хват Минхо просто стальной, он затягивает Чанбина внутрь, с громким звуком закрывает за ним дверь, кивает в сторону комнаты Сынмина и уходит. Чанбин сглатывает. Он думал, что Сынмин будет просто злиться, но вряд ли бы злоба Сынмина сильно бы впечатлила Минхо. Он плетется к комнате Сынмина, стучит в дверь и тихо заходит. Внутри темно, тихо и почему-то зловеще. Сынмин не спит, и Чанбин это просто шестым чувством понимает. — Ты забыл телефон. Я… я принес. Вот. Тишина. — Куда положить? — Проваливай отсюда. Голос хриплый, судорожный и незнакомый. Завтра Чанбину Чан с Ханом головушку-то открутят. Чанбин нажимает какую-то кнопку на телефоне и у того загорается экран. Чанбин хочет использовать его вместо фонарика, и взгляд снова цепляет их совместное фото на заставке. Сынмин так его любит, что поставил их фото на заставку, а Чанбин такой трус, что даже не может извиниться. Чанбин ощущает такую злость на себя и одновременно такой страх и бессилие. — Так, все. Давай поговорим. Чанбин включает свет и знает, что получит в ответ на это ор, но он не собирается останавливаться. Он идет к кровати Сынмина, садится без приглашения и тянет свернувшееся комочком тело на себя. Сынмин плакал. И это поражает, обезоруживает и бьет в самое сердце. Слезы Сынмина — удар ниже пояса, потому что за столько лет Чанбин видел их только пару раз на концерте. Все. Больше Сынмин не плакал. По крайней мере на виду. Сколько раз он плакал вот так, свернувшись калачиком в тишине и одиночестве… Чанбин смотрит на взъерошенного, сжавшегося, снова плачущего и всхлипывающего Сынмина, отмахивается от его «не трогай» и «не смотри на меня» и притягивает к себе. Обнимает так крепко, так сильно. Зарывается лицом в мягкую ткань его домашней одежды и жар кожи. Вдыхает. И понимает, что не может сказать ни слова. Чанбин дрожит. Его руки дрожат, его губы дрожат. Его мысли скачут, как дикие зайцы, и он правда не знает, что ему делать. Он жмется к Сынмину теснее, оплетает его всего руками и ногами, и внезапно, тоже плачет. Тихо, горько. У него в руке все еще зажат телефон Сынмина с этой фоткой на заставке, и это… Чанбин всхлипывает, слишком сильно и громко и плачет навзрыд. Ему страшно. Что он сказал что-то непоправимое, что он так разочаровал Сынмина, что тот удалит эту фотку. Что его слова были так губительны, что они смогут разрушить хрупкое равновесие между ними. Что Сынмин больше не захочет цепляться к нему и не отлипать днями и ночами. Что их химия Тома и Джерри разрушится, потому что, кажется, Том смертельно ранил Джерри своими злыми когтями. Слова застревают, булькают, толпятся и выплескиваются наружу. — Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Чанбин цепляется за пытающегося отодвинутся Сынмина. — Ты самый-самый красивый. Эти чертовы брекеты… Для меня они не имели значения, они никак не влияли на твою красоту, поэтому я и не заметил. Не потому, что и правда не заметил, а потому что для меня это неважно. Сынмин дергается еще сильнее, а Чанбин еще сильнее сжимает его в своих объятиях, как в тисках. — Не в смысле, что ты не важен, ты очень, очень важен. А не эти чертовы брекеты. Ну прости меня, пожалуйста. Твоя улыбка просто замечательная, но она была такой всегда, и до, и после. Я просто идиот и не смог это сформулировать. И я должен был извиниться сразу, а вел себя как дурак. Прости меня, Сынмин-а. — Бин, ну выпусти меня, — Сынмин хрипит, и Чанбину приходится слегка ослабить хватку. Не до конца, не насовсем. Если Сынмин пошлет его нахуй, то у него будет еще секунды три на то, чтобы почувствовать его объятия. Глаза Сынмина красные и опухшие, и он весь такой очаровательно трогательный, такой серьезный и нахмуренный. Чанбину стыдно за свои слова на съемках, за свое поведение в студии и за свои слезы сейчас. Сынмин выдирает из мертвой хватки одну руку и тянет ее к лицу Чанбина. Может ли он ударить? Чанбин покорно закрывает глаза. А потом чувствует горячие подушки пальцев на своей щеке. Они стирают дорожки слез и легко гладят. А потом к его второй щеке прикасается что-то влажное, скользкое и не менее горячее, чем руки. Сынмин слизывает его слезы языком, и это… Чанбин замирает, у него, кажется, сердце останавливается. — Не плачь из-за меня. Я не… Чанбин распахивает глаза, отстраняется и смотрит обиженно и с прищуром. — Даже не смей заканчивать фразу. Ты достоин всего самого лучшего. У Сынмина светлые волосы, раскосые печальные глаза и полные поджатые губы. Он очень красивый. Не та красота, что у девушек, и даже не странная андрогинная привлекательность Феликса и Хенджина. Просто он очень красивый. И это не первый раз, когда Чанбин думает об этом, когда смотрит на Сынмина. Может быть, поэтому он отводил взгляд? Чтобы не думать? О привлекательности Сынмина, о его яркой улыбке, о его изящных руках, мягко касающихся Чанбина всегда, когда они стоят рядом? Сынмина очень приятно обнимать. Он растворяется в объятиях, становится мягким и податливым, его просто потрясающе закинуть на плечо и, злодейски хохоча, утащить в темный уголок. А еще его здорово шлепать по заднице, потому что Сынмин всегда с возмущенным выражением лица оборачивается, но обнаруживая, что это сделал Чанбин, только мягко улыбается и смеется. И смех у него просто потрясающий. Иногда низкий, иногда высокий, мелодичный, тягучий. Его хочется слушать и хочется быть причиной этого смеха. Чанбин впервые осознает, что он погружен в Ким Сынмина намного больше, чем в кого-либо другого из их группы и намного больше, чем разрешал себе об этом думать. Чанбин не идиот. Он знает природу страха, поселившегося в глазах Сынмина прямо сейчас. Прибавить к нему то, что он буквально слизал слезы с его лица – и ответ на поверхности. Сынмин никогда не прятался и никогда не пытался остановить себя в желании ухватить немного больше Чанбина. Чанбин прикасается своим лбом ко лбу Сынмина и тихо произносит: — Я знаю, что расстроил тебя и очень сильно. Мне очень жаль, Сынмин-и. Я знаю, что порой веду себя как ужасный, раздражающий хен, но я никогда не хотел причинять тебе боль. Мне следовало извиниться сразу, но я не понял, насколько сильно тебя задел. Прости меня, пожалуйста. Сынмин жмется к нему, гладит рукой по затылку и мягко выдыхает: — Мне жаль, что ты меня не замечаешь. Я знаю, что ты не виноват в этом и вообще не обязан, но просто мне немного грустно от этого. И в этом нет твоей вины, так что… — Все я замечаю! Чанбин говорит это громче чем следовало, и Сынмин вздрагивает. — Я прекрасно тебя замечаю, не говори глупостей. Для меня ты самый заметный, самый красивый и самый талантливый. — И я все равно тебя прощу. Необязательно заваливать меня комплиментами. — Это правда, я никогда бы не сказал таких слов просто так. Я всегда замечаю тебя. Сынмин аккуратно касается кончиком носа Чанбина и это такая приятная нежная ласка, что Чанбин закрывает глаза. Он не отстраняется от Сынмина, не разрывает объятий, и он бы позволил Сынмину что-то большее, но тот ничего не делает. Просто в какой-то момент отстраняется сам, мягко улыбается и качает головой. — Мне нужно отдохнуть, привести себя в порядок. Завтра придется помимо прочего записывать мои партии с Чаном, я его уже предупредил, и он заранее зол на меня, так что еще придется долго оправдываться. Мне нужно время прийти в себя. — Почему не сказал, что это из-за меня? Чанбин тоже немного отодвигается. Он чувствует разочарование, но не знает, как выразить и объяснить эту эмоцию. — Потому что ты готов был записать сегодня, а я нет. Наверное, то, что мы все-таки записали, тоже вышло дерьмово, так что Чан еще не знает, что нам и этот материал надо будет переделать. — Там все нормально, — Чанбин кривит душой, но не хочет расстраивать Сынмина еще больше. — Я знаю, что ненормально, я все переделаю, как появится свободная минутка. Прости, что тебе тоже придется больше работать из-за меня. Чанбин понимает, что ему придется уйти, и Сынмин, хоть и мягко, но прогоняет его, а Чанбин не чувствует себя спокойным. Он не чувствует, что они что-то решили и до чего-то договорились. А еще он просто хочет остаться. Это эгоистично, но Чанбин почему-то хочет прижать к себе теплого мягкого Сынмина и просто уснуть, выкинуть этот день из головы, пережить его. Он уверен, что если сейчас вернется домой, то его ждет бессонная тревожная ночь, а утром он встретит еще более расстроенного Сынмина. И Минхо его убьет. — Я что-то не слышу воплей или разговоров, — орет внезапно появившийся под дверью Минхо, — Сынмин, ты убил его что ли? Или ты, Чанбин, задушил Сынмина в надежде, что я тогда не узнаю, чем ты его обидел? Чанбин поднимается и понуро плетется к двери и слегка приоткрывая ее, говорит: — Все в порядке, мы поговорили, я извинился. Сынмин меня прогоняет, так что подожди немного, потом свернешь мне шею, хорошо? — Ок, — Минхо говорит коротко и уходит быстрее, чем Сынмин успевает замахать руками и затараторить: — Я не выгоняю, я не выгоняю! Просто подумал, что ты хочешь уже уйти, и тебе незачем больше на меня смотреть и видеть мои стенания. — Я хочу остаться, — вдруг твердо говорит Чанбин и удивляет сам себя. — В нашей общаге? На лице Сынмина замешательство. Чанбин так привык к его дерзкой забавной стороне, что нынешний безоружный и потерянный вид словно дырявит душу Чанбину. — Здесь. Хочу остаться с тобой. Можно? — Но зачем? Сынмин и правда не понимает. Чанбин тоже понимает не до конца, но одно ему ясно — он может подтолкнуть Сынмина к тому, что изменит все между ними. Сегодняшняя ссора все равно забудется, даже если Чанбин не будет ничего предпринимать, они спустя время просто вернутся к своей обычной динамике. Но если Чанбин сделает, что задумал, а Сынмин не затормозит — возможно, это разрушит все. Или они вместе создадут что-то новое. — Затем, что, возможно, дождусь того, что ты хочешь сделать на самом деле. Это вызов и Чанбин кидает его Сынмину. Он заставляет Сынмина быть смелым и сделать первый шаг, но Чанбин думает, что это честно. Потому что это как путешествие — Сынмин должен пройти этот путь, чтобы в конце его ждало открытие. Сынмин смотрит молча пару секунд, несколько раз моргает, а потом срывается с места. Сынмин не трус и тоже не идиот. Он все знает, все понимает, и ему не страшно. Сынмин сокращает расстояние между ними, проходясь прямо по кровати, и буквально запрыгивает на Чанбина, обвивая его своими длинными ногами, впечатывает в стену и целует. Глубоко, мокро и отчаянно. Потому что, возможно, это их первый и последний поцелуй, и размышляющий так Сынмин хочет получить от него максимум. У Чанбина на этот счет другие планы, но он позволяет. Позволяет Сынмину вести, позволяет ему протолкнуть язык к себе в рот, позволяет вылизывать себя изнутри. Он не жалуется, что приходится держать извивающегося, почти двухметрового парня на весу, не жалуется, что Сынмин в порыве страсти больно тянет его за волосы, даже не жалуется, когда Сынмин на мгновение отрывается от его губ, чтобы дать им возможность глотнуть воздуха, а сам оставляет горящие огнем укусы на шее. И когда он уже хочет вернуться обратно к губам, Чанбин качает головой и выдыхает: — Теперь моя очередь. Он подхватывает Сынмина удобнее и несет в сторону кровати, роняет на простыни и пока Сынмин протяжно стонет от удара спиной о твердую поверхность, впивается в него новым поцелуем. Сынмин сопротивляется и играет их языками, не позволяя проникнуть себе в рот, но быстро сдается, когда Чанбин сдавливает пальцы на стыке его шеи и плеча — Сынмин всегда сдается после этого их ставшего уже обыденным жеста. Чанбин проникает в его рот языком, неспешно исследует, ласкает мягкие полные губы, проходится языком по кромке зубов, и толкается глубже. Он делает это намеренно, он знает, как это выглядит и ощущается, но он все равно продолжает и Сынмин от этого стонет, и сжимает пальцы на его плечах. Он становится послушным и покладистым, позволяет трахать свой рот языком и не говорит ни слова против. Возможно, потому что в таком положении сложно что-то сказать. Когда Чанбин его отпускает и заглядывает в глаза — взор Сынмина затуманен, и он дышит открытым ртом и его пальцы все еще судорожно сжимаются на Чанбине. — Я никуда не уйду, — говорит Чанбин и гладит пальцами опухшие красные губы, — ни сегодня, и, если захочешь, ни после. Сынмин кивает, чуть заторможенно, а потом слабо улыбается: — Тебе понадобится одежда, надеюсь, ты же пойдешь в душ? Я не пущу тебя в кровать в уличных шмотках. — Окей, босс, дай мне что-нибудь свое, а потом я притащу сюда свои шмотки. — Тут куча твоих шмоток, — мягко отвечает Сынмин, — я постоянно у тебя их таскаю, а ты никогда не просишь назад. — Ну тем более, тогда просто возьму то, что мое по праву и все. — Мы же обсудим, да, — Сынмин нервно облизывается, — не обязательно сейчас, но может завтра или попозже? — Да, — Чанбину легко это сказать, — но как я уже говорил, я хочу остаться. Во всех смыслах. Сынмин улыбается. Он такой чертовски красивый, что Чанбин готов то ли взвыть, то ли заворковать над ним. Он идет в душ, злобно хихикая, специально выбирает из шкафа вещи Сынмина, а не свои собственные и ныряет к нему под бок, прижимая к себе. — Минхо сказал, что изничтожит меня, — сонно и расслабленно улыбаясь, говорит Чанбин, — спаси меня от своего кото-хена. — Он и твой кото-хен, вообще-то. — Я у него в опале. — Ничего страшного, переживешь. Если ты теперь собрался таскаться в нашу общагу, то советую выучить предпочтения Минхо по вкусняшкам. Будешь задабривать его и он успокоится. — Что мы скажем остальным? — вдруг спрашивает Чанбин. — Ничего. Эта общага… тут в общем и не такое видали. И слышали. Чанбин смотрит на него округлив глаза. — Минхо сказал, что просто даст нам свободу и он просто… дал ее. Да и сам тоже особо не стесняется, так что не думаю, что кто-то удивится, а если да, то здесь не принято задавать вопросов. — Все, что происходит в младшей общаге — остается в младшей общаге? — Именно. Чанбин фыркает. Его подмывает спросить, с кем же здесь развлекается сам их хен и остальные, но он не рискует. Не хочет заработать инфаркт от возможных ответов. — А почему ты вдруг… решил, ну… Сынмин беспокоится, и Чанбин его понимает. Он заслужил объяснений. — Я думаю, что я уже какое-то время знал, что ты… Не знаю, какое название ты даешь этому в своей голове, но в любом случае, я заметил это. И я просто хочу попробовать? — Попробовать что-то новое? — Нет. Ты же знаешь, что нет. Я бы не стал играть твоими чувствами, если бы просто хотел новых ощущений. Нет, для меня это что-то большее. И это фото у тебя на телефоне — сегодня я понял, что хочу большего? Не просто не разрушить то, что есть, а создать новое. Больше фоток, больше воспоминаний, больше тебя в моей жизни. И мне стало так страшно, когда я увидел тебя плачущего, сжавшегося и несчастного. Я не хочу быть причиной этого. И как новоявленный эксперт могу сказать, что порывистый и бесстыдный ты мне нравишься больше, чем расстроенный мною же. Сынмин улыбнулся и придвинулся чуть ближе. — Ты мне нравишься, уже давно. Я не думал, что однажды… Чанбин улыбается и счастливо смотрит на Сынмина. Он наклоняется и мажет своим носом по носу Сынмина. Это тоже очень приятно. Нежная ласка, не поцелуй, но тоже нечто интимное, принадлежащее теперь только им двоим. — Только чур я сверху! — А? Сынмин сначала уставился на Чанбина, широко распахнув глаза, а потом весь покраснел и аж запыхтел от возмущения. — Это мы еще посмотрим. Низко, дерзко и томно. — Ты меня видел вообще? Чанбин высвободил руку и напряг ее, демонстрируя мышцы. — И что? Ты кое-чего другого не видел. — Ким Сынмин! — Чанбин заорал это и чуть не подавился слюной от восторга, — кто ты и куда ты дел моего тихого щеночка-стесняшку? — С чего бы это? Я никогда не был стесняшкой. — Не был стесняшкой? Да, ты единственный, кто носит плавательный костюм, когда мы идем в бассейн просто так, а не ради контента. — Это чтобы вас не шокировать. — Да уж, конечно. — Чего разорались?! Минхо. — Знаешь, что он мне сказал, хен? Чанбин вскочил и побежал к двери, а Сынмин рванул следом. Перед Минхо распахнулась дверь, чуть не врезав ему по носу, и только кошачьи рефлексы спасли его. В проеме застыл радостный взбудораженный Чанбин, открывший было рот, но сзади на него набросился Сынмин, обвил его руками, закрывая лицо и не давая ничего сказать. — Мммы ха казззззаол вр! — Тихо! Ничего я не говорил! Спокойной ночи, хен. — С вами поспишь как же, чего орете? — Мммииихо! Уаая нее… Тьфу! Сынмин-а, а ну-ка слезь с меня, — Чанбин наконец совладал с Сынмином, и теперь светился, как начищенный до блеска чайник, — прикинь, хен, наш милый щеночек такой взро…оооо ааай! Сынмин ухмыльнулся, смотря на Минхо исподлобья сверкающими глазами и нещадно щекоча Чанбина. — Мы будем тихими. Я обещаю. Минхо подмигнул ему и фыркнул: — Ладно, Сынмо, укладывай свою подружку, и чтобы ни звука, понял? Сегодня ночь, когда в постелях в этой общаге все просто спят. Ясно? Отлично. Доброй ночи. Сынмин выпустил Чанбина из щекоточного захвата только когда Минхо ушел. — Он, что, назвал меня твоей подружкой? — пыхтя, спросил Чанбин. — Ага, он всех наших гостей подружками называет. Какого бы пола они ни были. Сынмин изогнул бровь, схватил Чанбина за футболку и потащил в кровать. Чанбин на ватных ногах поплелся следом. — Ты делаешь меня слабым, — пожаловался Чанбин. — Именно. Так что мы еще посмотрим. Они улеглись и даже замолкли, а Чанбин начал засыпать, когда Сынмин тихо проговорил: — Ты же знаешь, что мне на самом деле без разницы? Для меня это не так важно, как то, что ты будешь рядом со мной. В любом качестве. Меня устроит и малое. Просто немного тебя, чтобы обнять и почувствовать твои пальцы на спине и шее. — Да, но почему бы не попробовать большее? Если хочешь, конечно. — Может быть однажды. Я не такой смелый, как ты думаешь. — Ты намного смелее, чем ты сам думаешь. Но ты прав, нет смысла спешить. Давай просто… будем счастливы? — Да. Глаза Сынмина светились в темноте, отражая свет из не закрытого шторами окна. Чанбин подумал, что это отличный вид, который он хотел бы видеть перед сном почаще. В перспективе — всегда.

***