Мой глупый бог

Кристану никогда не приходилось задумываться о морозе, но, если бы и пришлось, он никогда не смог бы вообразить себе ничего подобного. Будущий жрец, будущий избранный Паладайна, его будущая неудавшаяся жертва, он вырос в благословенном Паладайном краю, в окружении слуг, готовых сжечь себя без дополнительных уговоров, при виде того, что их юный хозяин ёжится… Теперь он не может даже вообразить себе, каково это — жить без аккомпанемента стучащих зубов. Эта зима опускается на землю стремительно. Уже на следующее после Мессы утро Кристан видит на траве иней, а через пару дней ручей, возле которого Рейстлин наколдовал хижину, промерзает до самого дна, и им приходится вырубать из него пластины, лишь бы напиться. Топор в хижине находится только один — Рейстлин отдает его Карамону. У некоторых спасённых при себе мечи, но они мало годятся для необходимой работы, куда полезнее оказываются пики — ими можно попытаться добыть одного из ещё не погибших от холода оленей, не успевших отъесться к внезапно наступившей зиме. Добыча лёгкая — ослабленные и замерзающие они, теряя страх, выходят к огню, стремясь согреться, но скоро перестают. Не из-за понимания, что здесь им грозит верная смерть — нет. Они просто гибнут, не успев добраться до пристанища выживших. Их находят в лесу — засыпанными черным от пепла снегом. Рейстлин требует, чтобы тела сначала волокли к нему на проверку, но голодные израненные люди не собираются его слушать. Где-то в глубине души они, может, и благодарны за спасение, но благодарность эта тает с каждым часом, вместе с готовностью подчиняться величайшему темному магу всех времён. И только когда на руках Рейстлина, залитый кровью и поносом, умирает первый из молодых стражников, съевший на охоте найденного зайца, люди перестают подбирать трупы. Этот стражник — не первая жертва, но он — первый, кого похоронить оказывается невозможным из-за промерзшей земли. Рейстлин приказывает отнести его подальше в лес — на корм оставшимся в живых волкам, и добавляет, что нечего ждать помощи, нужно отправляться в путь. Он добавляет это, когда мертвого юношу раздевают — его плащ почти не повредило огненным дождем. Карамон мастерит Кристану обувь, Рейстлин отдает алый плащ, от мороза золотые волосы покрываются инеем и становятся точь-в-точь такого же оттенка, как у мага. Кожа на лице и руках бесконечно шелушится и совсем скоро начинает облезать лоскутами. Кристан ловит себя на том, что рад отсутствию зеркал в хижине, по мановению руки Рейстлина возникающей перед ними в конце каждого перехода. Он и без зеркал знает, что утратил былой блеск, но не хочет знать, насколько. Никто, даже родная мать не узнает в нем былого Кристана Таринского, что уж говорить о матери настоятельнице. И тем не менее, он пытается слать письма — из всех деревень, которые встречаются им по пути, но редкие гонцы соглашаются отвезти письмо, даже за чистое золото его украшений. Собственная жизнь им дороже. Лететь на лошади неизвестно куда прочь от родного дома, через жуткие метели ради куска жёлтого металла… Впрочем, пару писем — ласковых, униженных и умоляющих, ему удается отправить, не надеясь на ответ. Он пишет матери настоятельнице, что Истар погиб, и выжившие просят о помощи. Пишет и в Заман, на опережение. Ответа они не получают, но Кристан слепо и искренне надеется — это всё, что ему остаётся. В деревнях им задержаться не дают. У старост забот полон рот: снег сгубил урожай, скоро передохнет скотина, запасов на зиму нет, как и денег на продовольствие, да и куда слать обоз… Деревенские — с суровыми обветренными лицами, творят им знаки Паладайна и обещают, что вот он-то непременно поможет, а не они — грешные… Рейстлин снова говорит идти, и они снимаются с места. Их упрямый караван то редеет, то пополняется новыми людьми, прибивающимися по дороге. Странников на дорогах теперь много, ещё больше — трупов на обочинах и в канавах. Кристан привыкает к их виду, как привыкает ко вкусу перемерзших недозрелых зёрен, подобранных с полей, как привыкает к тому, что больше не верит в молитвы, и ждёт восхода лун куда больше рассвета. Ночью идти невозможно, а свету ему больше не хочется верить. В хижине, возникающей на закате, возможно разжечь огонь, отогревающий ноющие кости и ненадолго превратиться обратно в человека из ходячей ледышки, можно почувствовать сонное тепло. Холод убивает желание спорить, ругаться и ссориться, даже Карамон, кажется, смотрит на него с меньшей ненавистью, хотя всё ещё нет-нет, да и сверкает ревнивым взглядом. — Твой брат слишком к тебе привязан, — замечает однажды Кристан, с неохотой стягивая с себя алую мантию, нужно сначала снять ее, а потом накрыться сверху — так теплее. — Во всем можно найти свои плюсы. — невозмутимо отзывается Рейстлин. — Он смотрит так, будто собирается меня прирезать. — Он смотрит так на всех, — Рейстлин пожимает плечами, — И, справедливости ради, тебя он пытался прирезать всего единожды. — Я все равно запомнил… — Тренировка памяти — это важно. Кристан поджимает губы. После Истара темный маг совсем не изменился. Остался прежним, будто ось, вокруг которой повернулось вселенское колесо. Теперь все иначе: бедняки, привычные к тяжёлой работе — важнее изнеженных богачей, бывшие стражники больше не служат им, а Кристан… Ему — сияющему и прекрасному прежде, достается место в самом низу сложившейся иерархии. Рейстлин мог бы не говорить ничего, на этот счёт, Кристан все отлично видит и сам… Но он не упускает шанса спросить: — Как твой символ? — Также. — Кристан ложится ближе к стене, даже не прикасаясь к медальону. — Молчит. Холодный. — Если это действительно так — скоро нам конец. — замечает Рейстлин совершенно обыденно. — Надеюсь, со стен Замана нас хотя бы не закидают кольями. Потому что уверен — внутрь не пустят. — Я пытаюсь! — оскорблено напоминает Кристан. — Попытки — это замечательно, Кристан. Но даже я уже начинаю думать, что вместо истинного жреца, озаренного знамением Паладайна, мне подсунули какого-то базарного артиста. Кристан неразборчиво ворчит, но замолкает. Вот так они теперь ссорятся. Кристану попросту нечего больше противопоставить. И он, по правде говоря, впервые в жизни не находит аргументов. Его медальон не светится, выжившие в Истаре теперь боятся своего бога и опасаются его жреца, не зная, чего ожидать, Кристан куда хуже Рейстлина управляется с небогатыми лечебными снадобьями, а главная его миссия… Темный маг сейчас подпустил его близко, но убить — значит обеспечить неминуемую гибель всем, кто идёт с ними. Никакой больше хижины, никаких самозажигающихся костров, никаких снадобий из жухлой травы, никакого понимания, куда идти. Никакого тепла ночью. Рейстлин болен страшной болезнью, и, пускай держится лучше всех прочих, его тело все ещё источает жар. За место у растопленной печи в остальной хижине разгораются настоящие свары, и скоро учредят расписание, а Кристану, не слишком торопящемуся менять комнату мага на общее помещение, достается собственная. На гордость приходится наступить. Видела бы его матушка… А, впрочем, что бы там ни было, она будет куда больше рада увидеть его живым. И поймет… Хотя и посмотрит с болью, представляя, что пришлось пережить ее мальчику. Наверняка уже мертвый к тому моменту Рейстлин предстанет перед ней как помесь жабы с гадюкой — отвратительным мерзким чудовищем, лишь по отвлечению Паладайна столько протоптавшим землю. Она будет очень жалеть сына, и Кристан никогда не расскажет ей о том, как это ощущается сейчас… Мантия достаточно теплая, но Кристану все равно приходится стискивать зубы, ожидая, пока под ней накопится хоть какое-то тепло. Рейстлин что-то методично делает с травами на рабочем столе. Набирал их по дороге, задерживая продвижение отряда, и тогда люди ещё возмущались. Теперь благодарны, ведь это единственное, что хоть как-то помогает при простуде. В свете посоха, служащим им единственным источником отвлечения, лицо Рейстлина почти не отливает золотом. Кристан почти уверен, что это специально — маг подбирал это свечение со свойственной ему дотошностью. Если выгнать из головы воспоминания, можно поверить, что он обычный человек, и тогда ничего уже не мешает делить с ним постель. Кристан отлично разбирается в вопросах веры. Он недаром посвятил свою жизнь жречеству… — Тебе ещё долго? — зевая, спрашивает Кристан. — Да. — не отвлекаясь от процесса, отзывается он. — Спи. — Без тебя холодно… Рейстлин хмыкает себе под нос. Пространства в его комнате почти нет, между столом и кроватью только узкий проход — для одного человека, котором маг сейчас и стоит. Кристан смещается ближе к краю кровати, но алая мантия не пускает тепла снаружи. Жрец недовольно сопит почти ему в бедро, но Рейстлин остаётся безучастным. — Я могу чем-то помочь? — просто чтобы что-то сказать, спрашивает Кристан. — Помочь? — в голосе Рейстлина звучит насмешка, но вместо уже привычного «лучшая твоя помощь — это не мешать» следует пауза, а за ней. — Хотя… С сортировкой справился бы даже Даламар. Вставай, я покажу, что надо делать… Кристан изумлённо вскидывает брови, снизу вверх глядя на развернувшегося к нему мага, в глазах которого вспыхивает азартный огонек. Ещё меньше, чем помогать темному магу, Кристану хочется вылезать из-под алой мантии. Но это приказ, а он совершенно не хочет ещё раз опробовать на себе огненную плеть… Он с неохотой запахивает на себе мантию и встаёт рядом, демонстрируя готовность. Рейстлин смотрит на него оценивающе и вытягивает короткую бечевку из тех, которыми перетягивал пучки сухой травы. — Зачем? — живо интересуется Кристан. — Волосы заплети: ни в заварах, ни в компонентах, не должно быть ничего лишнего. — требует маг. — Иначе ты либо кого-нибудь отравишь, либо, что хуже, сделаешь мое заклинание непредсказуемым. — Я пока не линяю. — Скажи это нашей подушке. — Ты понятия не имеешь, что это за мучение — расчесываться в таких условиях. — Имею. — Рейстлин поворачивает к нему голову и голосом, будто зачитывает страницу учебника, сообщает. — Войну копья я прошел в твоей красной мантии, и волосы у меня были длиннее твоих. Потом остриг — надоело возиться. Кристан закатывает глаза, но волосы, всё-таки, переплетает. Коса выходит куцая и пушащаяся изо всех сил. Рейстлина она смешит, но, кажется, вполне устраивает. Он подвигает Кристану ворох мешочков из парусины, и терпеливо разъясняет, какие из жухлых стебельков нужно отбирать и раскладывать. Когда Кристан дважды подряд справляется с задачей без его помощи, маг, подсвечивая себе посохом, сверяется с книгой и принимается раскладывать то, что назвал компонентами. Кристан замечает среди них чешуйки, бруски металла, лапки неизвестных животных, и много чего ещё не самого приглядного вида. Маг сосредоточенно раскладывает их по кучкам, будто решая в уме сложную задачу. Интересно, Даламара он учил также? Сначала — завары, потом компоненты, потом заговоры, заклятия… Кристану, с его холодным медальоном, не помешала бы парочка научных чудес в рукавах, раз уж он теперь щеголяет одеждами алой ложи… Воображение рисует Кристану черную ученическую мантию, богато расшитую рунами — конечно, золотыми, серебро — это не для него, таинственную лабораторию, в которой он творит чудеса, так похожие на те, что порой посылал людям Паладайн… Рейстлина, расположившегося в кресле и наблюдающего за заклинаниями, а потом поправляющего движения чисто из вредности, потому что Кристану все удается с первого раза… — Не витай в облаках, — шелестит Рейстлин, — Перепроверь то, что собрал. Кристан, опущенный с небес на землю, перебирает стебельки ещё раз и находит среди них сухую палочку, которую стоило отложить. Глаза у него на ушах, что ли? Кристан придирчиво оглядывает Рейстлина, но дополнительных глаз не обнаруживает. Зато замечает кое-что иное. Маг стоит над столом, не опираясь на посох, только придерживая его возле себя, чтобы свет попадал на страницы книги. И стоит он так уже давно. Кристан пару раз изумлённо моргает, но сознание уже систематизирует разрозненные воспоминания в единую картину. Рейстлин меньше кашляет, шагает сквозь снег, почти не задерживая отряд, да и снадобье в его фляге кончается куда медленнее, чем в начале похода. Благочестивой радости в голове Кристана места не находится. Если Рейстлин выздоровеет, тепла ночью станет сильно меньше. Отравить его чуть-чуть, что ли… Хотя такую змею — отравишь… — Снова. — замечает Рейстлин, забирая у него собранный завар. — Здесь крапива, смотри внимательнее… — И ради этого стоило лезть в Испытание? — ворчит Кристан, угрюмо глядя на то, как ловко Рейстлин извлекает из пучка травы неугодный листик. — С травой возиться? — Я и так возился с травой. — На всё-то у тебя готов ответ. Но, слушай, оно вообще того стоило? — Я не жалею. — помолчав, отвечает Рейстлин. — Без магии ни я, ни ты, не дожили бы до этого дня. — Да без магии я бы на тебя и не посмотрел… — Выходит, оно того стоило. Кристан возмущённо цыкает языком. Все его унижения из-за Рейстлина, все его страдания — из-за Рейстлина, и Рейстлин явно наслаждается тем, в какое положение поставил жреца. — Ты… Всё ещё смотришь. — замечает Рейстлин. — Сам-то… Тишина комнатки Рейстлина выходит такой оглушительно двусмысленной, что все вскрики религиозного экстаза исповедален Паладайна остаются нервно раскуривать благовония в сторонке. Рейстлин бесшумно отставляет за себя погасший посох. На сетчатке всё ещё отпечатан силуэт мага, а горячие пальцы уже оглаживают доверчиво запрокинутую шею. Кристан нетерпеливо подаётся вперёд, и они сталкиваются губами. Алая мантия скользит на пол водопадом, препятствовать ей никто не собирается. Рейстлин пахнет весенним палом — пожженой сухой травой, мешавшей пробиться молодой, опасным непредсказуемым пожаром. Кристан не видит его лица в темноте, и это хорошо. Можно представить кого угодно — из жрецов, из прихожан, из недавних любовников Истара… Но в голове отчего-то все равно вспыхивает воспоминанием детства маг, похожий на Рейстлина, только с бледной не знающей солнца кожей, иссиня-черной длинной косой, в мантии из какого-то мешка. Они никогда не встретятся. Кристан может умереть в эту ночь, или в следующую, и замёрзшая земля не примет его тела, снег заменит ему надгробие… Холод лижет спину и босые ноги даже сейчас, когда внутри разгорается бестопливный пожирающий сам себя огонь. Угольная чернота и дышащая сквозь него изморозь толкают на необдуманные поступки. Они переплетаются конечностями, и Кристан, как и каждую из прошлых ночей жмется к нему ближе, эгоистично требуя обжигающего тепла. Медальон Паладайна не светит, не греет. Не препятствует и не толкает вперёд — бесполезная глупая побрякушка. Кристан возненавидел, когда ему приказали, он ждал помощи от своего великого светлого бога, и где бог теперь… Где был он все то время, пока был Рейстлин? У Рейстлина ловкие пальцы, привычные к творению заклинаний. Он плетет ткани бытия с богами. Кристан, даже не пытаясь удерживать в груди стоны, чувствует себя лоскутом этой самой ткани, в которой кропотливо заштопывают прорехи, чтобы затем вшить на положенное место. Он с темным магом, в крошечной каморке, отсеченной от остальной хижины совершенно не глушащей звуки стенкой. Все знают, что они там делают. И, конечно, знает об этом Паладайн. Вряд ли на его всевидящем оке бельмо такого диаметра, чтобы, и впрямь, не заметить… — Расскажи мне о мире, который построишь… — просит Кристан. — В нем бог не оставит своего жреца. Кристан сам уже, не слыша отрывистых объяснений Рейстлина воображает золотые ступени храма, который воздвигается в честь первого его сподвижника. Будет новый свет — который не оставит в нужде самых преданных из своих последователей, будет новая тьма с золотистыми глазами, будет застывшее вечно время, которое никто не отнимет. Ни песчинки утекающие из часов, ни льдистая смерть, ни люди с острыми пиками на высоких стенах Замана, ни боги, которых они заменят… Паладайна не видно, не слышно, даже фанатичные жители Истара разуверились в нем после эффектнейшей демонстрации, Такхизис заперта в Бездне. Никто не мешает занять их места, хотя бы сейчас, в этом походе, а дальше, с верными до гроба последователями… Пускай Рейстлин видит в нем только будущего жреца, а не соправителя, но это — только пока… Удовольствием пронзает до искр перед глазами. Кристан обессиленно утыкается Рейстлину в стык плеча и шеи, даже не ворчит на то, что тот путает незапачканную руку в распустившихся кудрях. В голове лениво и постепенно формируется план. Коварный и хитрый план по завоеванию доверия в отряде. Кристан начинает приводить его в исполнение на следующее же утро. Он вспоминает свои методы из родного храма. Нет ничего слаще для взора прихожанина, чем вид прекрасного юного жреца, смиренно ведущего благообразную бабушку через дорогу. Прихожане видят в этом божественную милость, прихожане верят эффектным добрым поступкам, и слепы ко всему остальному… Прихожане так похожи на обездоленных странников в своей наивности, они — замерзшие, оголодавшие, смотрят на Рейстлина, как на единственного доступного бога просто оттого, что тот заботится о них. Что мешает Кристану поступить также? Он, преодолевая отвращение, изображая на лице самое вдохновенное из выражений, начинает браться за то, чего раньше избегал, пользуясь защитой Рейстлина. Он режет отмороженные пальцы на ногах, чтобы зараза не распространилась дальше, он кормит тех, у кого перестают гнуться суставы, он уговаривает не плакать девочку, сломавшую ногу, они с Карамоном мастерят для не волокуши. Хотя девчонка не жилица, это ясно всем, стоило бы бросить ее, чтобы не задерживать отряд и не рисковать остальными. Но он тащит волокуши и меняет повязки. Он спрашивает у Рейстлина, чем тот может помочь, но тот предлагает только костыль покрепче. Его темная магия бессильна, но Кристан удовлетворённо замечает, что и Рейстлин — глупый будущий бог, начинает верить в то, что Кристан изменился. Это чувствуется и в разговорах, и во взгляде… Из него исчезает ненависть. Он видит в Кристане свою противоположность, но не подделку. Кристана устраивает это более, чем полностью — новая жизнь, новая роль… Когда он станет богом, об этом все равно забудут, а сейчас это, как нельзя более правильная стратегия в условиях того, что медальон не светится…