Take me back to the night we met

Сяо ненавидит расстояние.  Возможно, случись это в другой жизни, он бы и не понял. Не выхватил бы этот золотой всплеск, словно осыпающиеся листья гинкго, в толпе. Не почувствовал бы того, о чем нельзя говорить вслух.  Но теперь, когда все уже случилось, Сяо страдает. Не от кармы. Не от той боли, что жжет его вот уже сотни лет. И даже не от воспоминаний о прошлом. Сяо тоскует о том, кто возвращается, когда в темном, словно самое глубокое озеро, небе рассыпаются звездами лотосов фонари.  Он всегда приходит ранним утром, когда солнце стыдливо золотит крыши на постоялом дворе. Сяо узнает его по тихой поступи, по запаху глазурных лилий и сиянию, что окутывает все вокруг, стоит ему пройти мимо.  Сяо ненавидит нетерпеливость. Особенно в себе. Но ничего не может поделать — срывается, словно возбужденный видом хозяина пес.  Наверное, если бы не остатки гордости, упал бы к его ногам, лишь бы скорее вдохнуть родной запах.  Ступени скрипят, и каждый их стон отдается ударом изнеможенного разлукой сердца.  Ещё чуть-чуть, стоит только обернуться, и встретиться лицом к лицу.  — Сяо.  Дыхание спирает, как когда пытаешься дышать под водой. Сяо чувствует — он прямо за его спиной. Возможно, стоит сдержаться. Возможно, это не то место и не то время, но Сяо не сдерживается.  Первое объятие пахнет солнцем, горячим песком и специями. Первый взгляд — глаза в глаза — отдается ноющей болью в солнечном сплетении.  — Итэр.  Имя, сотканное из звезд. Сяо видит их в глазах напротив. Будь он предсказателем, сказал бы — им не суждено быть вместе.  Но законы вселенной созданы, чтобы их нарушать.  — Ты пахнешь миндалем, — Итэр смеется, и в этом звуке Сяо видятся стеклянные колокольчики, растущие у самых вершин.  — Да, — глупо, но сказать и правда больше нечего.  Сяо собирает истории об Итэре в каждом уголке Ли Юэ. Приглядывает. Пусть и издалека.  — Я скучал, — Итэр тыкается носом куда-то в плечо, и этом жесте столько тепла, что хочется расплавиться.  Сяо знает — это лишь песчинка, доля секунды в его бесконечной жизни. Но как она хороша. Она стоит всех тех жизней, что он забрал и, возможно, заберет снова. Если понадобится.  Итэр — солнце, что обращает свой взор на его безжизненную поверхность лишь раз в год, и Сяо хочет забрать каждую секунду этого времени.  Первый, спустя месяцы разлуки, поцелуй остается ожогом на коже. Совсем простой, нежный, как подснежник. Сяо хотел бы растянуть его, замариновать в банку, чтобы любоваться в минуты отчаяния, но Итэр нетерпелив.  Итэр тянет его за руку внутрь. Смеясь и рассыпая крошки своего света, проносится мимо снующих туда-сюда людей. И они оборачиваются им вслед, а Сяо завидует, ведь весь свет должен принадлежать ему.  Хотя бы сегодня.  Дверь в комнату хлопает слишком громко. Итэр извиняется и краснеет, словно все это — впервые. Но для Сяо каждая встреча и вправду первая, ведь он всегда видит в нём что-то новое.  Шрам на правой лопатке, россыпь веснушек на загорелых щеках, припрятанный в кармане незнакомый цветок из далекой страны, что видела Итэра куда чаще, чем он.  — Это хризантема, — улыбается Итэр, стягивая верх. — Для тебя, — он тянется к нему своими теплыми, нежными ладонями и вплетает в волосы розоватый цветок.  Сяо не против. Честно говоря, если это Итэр, Сяо согласен на все.  — Тебе идет, — тепло ладони ложится на щеку, и Сяо льнет к ней, словно кот, подставляясь под мягкость родных рук.  Итэр касается своим носом его, а затем осторожно, почти смущенно, целует, будто спрашивая разрешения. И Сяо дает его так явно, как только может. Как только позволяет ему его глупое сердце.  Поцелуи расцветают алыми губами, а после спускаются ниже, и теперь на бледной коже светятся сиреневые звездочки — черника с молоком.  Итэр скользит пальцами ниже, ласкает каждый сантиметр, словно бы говоря каждой клеточке его тела короткое «люблю», и Сяо верит. Не может «не».  Собственное возбуждение смущает. Сяо краснеет, а Итэр только смеется, целуя его в молочно-розовые щеки.  — Ты красивый, — голос низкий и томный, как самый крепкий чай, что любит господин Чжун Ли.  Сяо резко выдыхает, когда тонкие пальцы забираются под резинку белья, на пробу проводя по возбуждению. Цепляется за крепкую спину, надеясь, что Итэр удержит его на плаву.  — Ты не против? — дыхание щекочет ушную раковину мягкой кисточкой.  «Как я могу?» — проносится в голове, но Сяо лишь молча спускает низ, являя себя таким, какой есть. Жест искреннего, неподдельного доверия.  Итэр часто дышит, а зрачки почти касаются кромок радужки, скрывая золото глаз.  Теплые, сильные руки укладывают его на мягкую перину, а дальше… Дальше поцелуи цветут, рассыпаясь тут и там. Ладони — нежные, но настойчивые, ласкают изголодавшееся по свету тело. Итэр спускается все ниже, ниже и ниже, пока наконец не доходит до кромки живота.  Остановившись, он коротко выдыхает, а затем с благоговением целует тонкие волосы на лобке. Горячее дыхание касается кожи, и Сяо рвано стонет, хоть и знает — ещё рано.  Теплые губы осторожно обхватывают член, скользя вверх-вниз, а Сяо кажется, что он сейчас умрет. Рассыпется на части, словно дорогая ваза. Но Итэр не дает, крепко сжимает бедра, шепча что-то успокаивающее.  Удовольствие, такое незнакомое и знакомое одновременно, прошивает тело насквозь. Ужасная, глупая привычка, но Сяо и этого мало. Сяо хочет другого, хочет всего Итэра — себе — целиком и полностью.  Он почти титаническими усилиями вцепляется в копну золота, заставляя Итэра приподняться.  — Пожалуйста, — умоляюще срывается с губ.  И Итэр соглашается. Сразу. Может, не ему одному так сложно отказывать?  Кольца мышц касается холодная смазка. Осторожно, нежно, как только возможно, Итэр толкается внутрь разгоряченного нутра пальцем. Сяо больно, но эта боль тает, стоит только ему вспомнить, как долго он не чувствовал его в себе.  — Ты в порядке? — шепчет Итэр, продолжая растягивать его.  В его голосе столько неподдельной заботы, столько искренности, столько, Архонты, всего.  Сяо тает, тает и тает, словно снег на верхушках гор под лучами солнца. И солнце зовут Итэр.  — Сяо?  Не получив ответа, Итэр пугается, останавливается, и это худшее. Сяо почти ненавидит себя за молчание. Он перехватывает его руку, заставляя вернуться туда, где закончил.  — Пока это ты — я всегда в порядке.  Итэр прислоняется теплым лбом к его, а затем целует, незаметно подключая второй палец. Нега охватывает все тело. Сяо чувствует себя так, будто плывет по огромному бескрайнему океану парного молока.  А потом пальцы упираются в уже успевшую затвердеть простату, и из молока Сяо падает прямо в кипяток. Нервы прошибает волной несравнимого ни с чем возбуждения. Его почти подбрасывает на кровати, а перед глазами появляются черные точки, и тогда Сяо просит, нет, умоляет.  — Хватит.  Получается слишком жестко. Слишком. Он не хотел. Не хотел говорить об этом так, но Итэр, Итэр, кажется понимает. Итэр целует его в живот, а затем, огладив ладонями бока, входит внутрь.  Сантиметр за сантиметром, секунда за секундой Сяо ощущает, как все его тело наполняется теплом.  Итэр тяжело и часто дышит. Его волосы выбиваются из косы, и Сяо тянет резинку, удерживающую их вместе, распуская. Золото рассыпается по крепким плечам, а потом Итэр наклоняется, утягивая его в поцелуй.  Возможно, это длится всего лишь пару секунд, а, может, несколько часов. Сяо крепко вцепляется в сильную спину, стараясь сдерживать стоны, но Итэр не дает, прося быть громче. Отказать? Сяо не смог бы даже в самых смелых мечтах. Он стонет и мечется, выкрикивает родное имя, впивается, почти кусаясь, в горячие алые губы.  Итэр, словно чувствуя, обхватывает ладонью возбужденный член, доводя Сяо до звезд перед глазами, а затем, рвано выдохнув, кончает следом прямо внутрь.  Сяо знает, он будет извиняться за это, но это позже. А сейчас, сейчас он путается пальцами в золотых прядях, носом тыкаясь в ямочку между ключицей и спиной.  Тепло накрывает с головой, словно огромное пуховое одеяло. И причина этому одна. Причина, что появляется лишь раз в году, когда черное небо озаряется тысячами людских желаний.  Возможно, его сбывается каждый год?