Под бинтами

      День выдался неудачным. В плане, совсем.       Сначала Чуя проспал, жертвуя в итоге всем, лишь бы вынести свою бренную тушу на улицу вовремя. На байке он едва не влетел в капот почему-то затормозившей машины, а у самого офиса его узнали две девушки.       — Привет! — запищала одна из них, и Чуя позорно дернулся.       Фотка вышла отпад: Накахара, с едва ли расчесанными волосами, невыспавшийся, помятый. С незакрашенными синяками под глазами и бледный, как смерть, без макияжа. В обычной толстовке и дырявых джинсах, даже чокер не надет. Хах, будто бы в этом был смысл. Стоит с двумя милыми японками, пищащими от восторга. Пока не пришло пополнение людей, Чуя быстро распрощался с поклонницами и запрыгнул в офис, тут же получая подзатыльник от Кое.       — Ты опоздал!       — На пять минут! — защитился Накахара. — Меня задержали фанаты.       Кое смерила его фирменным взглядом и цыкнула:       — Надеюсь, они не выложат это в сеть.       Как бы не так. За те часы, что Чуя провел на площадке, случилось нечто. Однако Накахара об этом ещё не подозревал, внутренне матерясь, когда грим наложился не с первого раза, костюм пришлось подшивать, и менеджеры недовольно зыркали на него, потому что его вес не должен был уменьшаться. Но — хэй — он не виноват в том, что в последние дни немного заебался и бегал по городу! Вопрос в пару потерянных кило решается ночным зажором фастфуда, осталось лишь выделить ночку для того, чтобы не сразу завалиться в постель, а перед этим постараться в себя ещё что-то засунуть.       Накахара зашипел, когда один из гримеров неаккуратно дернул его за волосы, пытаясь создать на его голове то, что отроду там не водилось: порядок.       — Мируко, подойди, — сказал он. — Тут смазалось.       — Потерпите немного, Чуя-сан, — вежливо попросила та.       Ебучая метка на шее ощутимо мешала карьере. Мало того что на видном месте — шея, черт возьми! — так ещё и его слова знали все. Не то чтобы это был какой-то секрет. «Привет» вы говорите каждому человеку, которого встречаете впервые, и в этом нет совершенно ничего особенного, только если вы не популярный актёр с множеством фанатов, желающей стать той самой.       Сейчас он снимался в дораме, выхода которой ожидало множество людей, и потому следовало проявить себя в лучшем свете. Чую это не сильно тревожило: он всегда выкладывался на полную. Тем более его роль была достаточно привычной: этакий крутой парень-мафиози, который сталкивается с обычной девушкой, и дальше у них закручивается роман. Сцена с поцелуем, однако, долго не выходила, и Юан — вторая актриса — шутливо стукнула его по плечу:       — Что с тобой сегодня?       — Плохо спал, — отмахнулся Чуя, и та промурчала, пока ребята налаживали освещение.       — Может, выпьем сегодня небольшой компанией?       Хах! Было бы всё так просто. «Небольшая компания» в понимании Юан включала скромную загородную виллу «только со своими», которых Накахара видел лишь мельком или не знал вообще. Впрочем, ему быстро стало плевать: Кое, его менеджер и по совместительству няня, пропала в толпе, а Чуя сам собой оказался в компании Флагов — начинающей, но уже прозвучавшей на всю Японию музыкальной группой.       Ну, а саке стояло рядом, так что никто не виноват в том, что Чуя перебрал. Особенно он сам: неделя была действительно тяжёлой.       — Мне двадцать шесть, — мычал Альбатрос, задумчиво постукивая по стакану. — И я до сих пор не нашёл родственную душу. Это становится все более маловероятным… хотя, черт, я повидал столько людей! Но ни один из них не смог сказать мне того самого…       — Слишком личные темы, — манерно поморщился Липпман. Ему пророчили карьеру модели, и Накахара считал, что у него все получится. — Ты смущаешь Чую.       — Да, прости, — виновато признал тот, но, кажется, в стельку пьян был не только Накахара, потому как Альбатрос бестактно уточнил: — А ведь и правда. Каково это, Чуя — когда все знают твои слова?       У Чуи перед глазами уже расплывалось. Образ Альбатроса, сегодня черно-белый вопреки привычной яркой попугайской расцветке, двоился в глазах, и Накахара уже пару раз спутал его с Пианистом. Вообще, ему следовало бы проветриться. И ещё остатками мозгов он понимал, что разглагольстововать на эту тему здесь — в толпе, где их разговор запросто могут подслушать корыстные уши — ненадежно.       А алкоголь всегда развязывал ему язык.       Чуя поднялся. Вернее, он сделал попытку, и его поддержал молчаливый Айсмен, пока Альбатрос хихикал.       — На воздух, — приказал Накахара с закрытыми глазами, пытаясь побороть дикое головокружение. Он хочет, хочет поделиться. С Флагами его отношения можно было назвать почти дружбой. Однако Накахара знал, что может им довериться: люди там собрались на удивление принципиальные.       Айсмен помог ему выйти на балкон, и Чуя устало привалился к нему, наслаждаясь ночной свежестью. Он молчаливо, но благодарно подметил, что Альбатрос чертовски понимающий: стоял немного в отдалении, но был если что готов ловить его.       — Спасибо, Айсмен, — выдохнул Чуя, снова закрывая глаза. В голове — свинцовая тяжесть. Её хотелось опустить и не поднимать никогда. В принципе, так он и сделал, едва выдавливая из себя слова: — Ты иди. Я… тут постою немного.       — Ты уверен? — Накахаре показалось, что в голосе равнодушного ко всему Айсмена звучало волнение, но он лишь покивал и едва расслышал удаляющиеся шаги.       Время под градусом всегда течёт странно. Чуя не знал, сколько прошло точно — быть может, Альбатрос уже давно ушёл, ну, или заснул. Но, нет. Едва приподнимая голову, Накахара убедился, что его все ещё хотят выслушать, и был преисполнен благодарности, искренней и огромной.       Иногда ему все же бывало одиноко, и знать, что в особые моменты у Чуи есть тот, кто его выслушает, даже пусть он и в стельку пьяный и не может собраться с мыслями…       — Спасибо, — пробормотал он под нос, надеясь, что Альбатрос услышит его голос в тишине. Лишь на фоне раздавались звуки вечеринки, но у Чуи слух почти не работал на такие мелкие раздражители. — Что решил уделить мне время, Альбатрос… черт, это звучало по-дурацки. Извини, я пьян.       В ответ ничего не последовало, и хоть Накахару это немного смутило, но он сразу объяснил молчание тем, что Альбатрос отдавал ему все свое внимание.       — Я… Насчёт моих слов. Блядь, это, на самом деле, ужасно. Я был бы согласен на любой идиотский вариант, даже простое «блядь» или чужое имя, или извинение, как любят в этих чёртовых дорамах… но «привет»? Это слишком скучно. Я живу с ощущением, будто бы мир издевается надо мной. Каждый день много раз слышать то, что должно принадлежать только мне и моему соулмэйту, от других людей… это утомляет. Как и каждый раз надеяться: вдруг та, кто скажет эти злоебучие шесть букв, окажется моей судьбой? И разочаровываться, снова и снова. Бояться сказать что-то в ответ, потому что до конца неизвестно, предназначены ли вы друг другу судьбой. Боже, ну что за идиотские правила! Что особенного можно ответить после того, как человек скажет: «Привет»? Это смешно…       Накахара перевёл дух, собираясь с мыслью:       — Ты знаешь, я часто думал, Альби… Прости за идиотское прозвище. А что, если бы этих букв не было? Ждал бы я тогда кого-нибудь? Может быть, чувствовал себя менее одиноким, чем сейчас? Знать, что есть человек, который тебе подходит, и справляться в одиночку, истощает. Иногда мне бывает так грустно, что хочется волком выть. Часто, на самом деле. Я знаю, знаю, что это глупо, но я будто… во мне нет души.       Он помотал головой, сразу же ругая себя за столь дерзкий жест.       — Вернее, наоборот. Будто бы её во мне слишком много. Смысл того, что я рос, взрослел, старался стать лучше, если в итоге это никому не нужно? Счастье не в человеке, это да. Но у меня есть все, и я не чувствую себя счастливым.       Альбатрос потеряно молчал, и Чуя, немного подождав, нашёл в себе силы улыбнуться:       — Черт, ты, наверное, не рассчитывал, что я вывалю такое… Мне дико неловко. Прости, просто иногда накатывает и сдержаться сложно… я был бы рад, если бы ты оказал мне услугу и забыл о нашем разговоре… давай просто вернёмся к ребятам.       Когда Чуя развернулся по направлению к двери, его чуть не вырвало, в глазах потемнело, а в ушах стоял звон. Наверное, поэтому он не расслышал чужие причитания о собственной неуклюжести. Альбатрос подхватил его под мышки и поставил на ноги, а потом Накахара все же смог зайти обратно.       Хоть на душе и было скверно.

***

      Просыпался Чуя с трудом и скрипом. Альбатрос сразу же потрепал его по плечу:       — Хэй, ты как?       — Хуево, — сипло выдавил Накахара, силясь открыть глаза. Черт, он больше никогда не будет пить… в голове мутно и, кажется, лучше не стараться вспоминать, что он вчера делал.       Ему приснилось или он пытался поцеловать Дока? Пожалуйста, пусть у него будет больное воображение. Пожалуйста.       — Ну ты зажёг вчера, — хихикнул Альбатрос, совершенно не жалея его. Громкие звуки взорвались в башке фейерверком, которого там физиологически происходить не должно. — Не думал, что ты такой, Чуя.       — О чем ты? — прохрипел он. — Неужели о нашем разговоре?.. Я выпил лишнего, прости.       — О разговоре? — Альбатрос непонимающе склонил голову. — Каком? Я помню, что ты объявил себя рок-звездой и пытался петь на столе, чуть не ударил одного из репортеров, пытался забраться на дерево и утонуть в бассейне… Но не разговаривал. А! Ну, с Доком только если.       — Чего с ним?       — После тебя он засомневался, что хочет жениться на своей девушке, — доверительно произнес Альбатрос, и Накахара со стоном зарылся головой в подушку. — Но, хэй, все было не так уж и плохо—       Умереть и никогда не восстать из мёртвых.       — В итоге Док все же решил, что вы с ним не пара и его соулмейт подходит ему больше… Возможно, если бы ты не открывал рот, то ваш союз продержался бы дольше.       — Какой кошмар, — искренне выпалил Накахара.       — Да… Я хотел спросить, но думал, это слишком личное, но после вчерашнего… для тебя так важны твои слова, Чуя? Ты очень сильно напился после моего вопроса.       — Мы же об этом разговаривали, — Накахара слегка напрягся и даже высунул голову из постели, уставившись своими похмельными фонарями, служащими глазами, в растерявшегося Альбатроса. — Когда вышли на балкон. Я тебе рассказал, — видя растущее недоумение, у Чуи слегка закружилась голова. — Ну, о метке. И о словах. И о том, что мне… одиноко.       Он помнил это. Тяжёлое чувство в груди, когда он выталкивал из себя слова, которые словно уже проросли в нем — настолько ядовиты были чувства. И обреченность, захватывающая его пьяный мозг. Будто бы все, что он делает, лишено смысла, как и он сам. Словами не передать, сколько всего он хотел рассказать кому-то, на кого действительно можно положиться. Выбранный судьбой.       Хотя сейчас и набирала моду мысль о том, что именно человек должен выбирать себе пару, а не природа-судьба, но в душе Накахара оставался неисправимым романтиком. Почему-то он был уверен, что его человек действительно будет тем самым.       — Я спросил, что ты чувствуешь, когда все вокруг знают твои слова, — осторожно поведал Альбатрос, будто бы сомневаясь в адекватности Чуи. — Ты отмахнулся и попросился на улицу. Я подумал, ты отказался отвечать, и извинился… Но ты все равно встал, правда, был настолько пьян, что Айсмену пришлось за тобой проследить, чтобы ты не упал. Потом он рассказал, что ты попросил его уйти.       Чуя замотал головой, отрицая сказанное, и мгновенно расплатился за свое решение болью. Но все же возразил:       — Нет! — и сбавил обороты, морщась от собственной громкости. — Мы вышли вместе. Я попросил Айсмена уйти, потому что хотел ответить на твой вопрос не на людях. Ты молча меня выслушал, а потом мы зашли обратно.       Но по лицу Альбатроса Накахара с опозданием осознавал, что что-то в его теории не клеится. Не мог Альбатрос его так жестоко разыгрывать. И молчать, слушая чужое откровение, не мог. И вообще… Подделать столь недоуменный взгляд сложно: Чуя это знал. И тогда с растущим ужасом он медленно начинал понимать, что, вероятно…       — Это был не я, — сказал Альбатрос. — Вот единственное логичное объяснение.       — Вот черт, — сокрушенно выругался Накахара, массируя переносицу.       Это могло грозить последствиями. Незнакомец, внезапно ставший единственным посетителем маленького самобичевательного концерта, если не был идиотом, вполне способен воспользоваться ситуацией. Глаголил Чуя по-идиотски долго, даже не смотрел на псевдо-Альбатроса, а потому его легко могли снимать или записывать на диктофон. И если его разбудила не Кое, собирающаяся содрать с него шкуру, а Альбатрос-доброволец, то этот посетитель либо был донельзя добрым, либо нерешительным, либо алчным. Всё ещё не выбрал, кому продать столь пикантную новость.       Накахара представил, как на улицах со всех сторон до него доносится «Привет». Странная сцена для обычного человека, а для него — настоящий кошмар. Как его фразы цитируют, пересказывают, искажают. И в итоге используют против него же. Как ломается его постоянный для медиа образ, приобретая личные черты. Черт, то, что он наговорил, могло стать концом его карьеры.       — Альбатрос, я… — собравшись, со скрываемой дрожью начал Чуя, но его эффектно перебили.       Юан с размаху открыла дубовые двери спальни и в два прыжка оказалась у его постели.       — Как ты, Чуя? — взволнованно спросила она, но, не дождавшись ответа, перевела внимание на рассматривающего её Альбатроса, настойчиво требуя ответ. — Как Чуя?       Внезапно его лицо преобразилось. Альбатрос удивленно распахнул глаза и открыл рот. С его лица слетела маска насмешливой доброжелательности, и под образом дурачка прорезался настоящий человек. Но все закончилось так же резко, как и началось: вот он захлопнул рот и растянул губы в фирменной ухмылке:       — Чуя нормально. А ты как, детка?       — Ой, — Юан отдернула руки от Накахары и схватилась за свое плечо. Смотрела на Альбатроса круглыми глазами, как кошка. А Чуя очень не хотел верить в то, что происходило при нем.       Ирония судьбы. Не иначе.

***

      Айсмен не знал человека, которому Накахара решил излить душу. Лишь уточнил, что пытался умерить пыл его… проснувшейся честности, но когда Накахара послал его несколько раз (когда и как? Чуя один раз едва помнил), то отступил, давая совершать ошибку.       А, впрочем, не в этом соль.       Дальше в расследовании была задействована новообразовавшаяся парочка Юан и Альбатроса, которые действительно оказались родственными душами. И держались они около Накахары исключительно из-за его имени! Но, как объяснили оба, это сначала; а потом вроде как действительно подружились. Чуя не особо расстраивался, он занимался другим.       Он завидовал.       Хотя иметь метку с чужим именем тоже такое себе удовольствие, но все ещё лучше и индивидуальнее, чем «привет». Однако не это сейчас было его основной проблемой. С каждым часом расплата приближалась, и Накахара должен был успеть перехватить «утку». Иначе его ждала расплата от Кое, а это будет пострашнее лишения жизни.       Видеокамеры засняли, как Чуя упал в клумбу, врезался в официанта и пролил бутылку шампанского себе на голову, однако за незнакомцем уследить не смогли, и кроме доли стыда и голоса совести Накахара от вылазки ничего не получил. Запечатлился поцелуй с Доком — тот, кстати, на обложки не вышел, что наводило на подозрения. Так и оказалось: в ходе расследования выяснилось, что Док, Липпман и Сасаки — триада, и последние двое очень хорошо чувствовали себя в журналистике.       Поэтому следующую половину похмельного дня, именуемого выходным по семейным обстоятельствам, Чуя потратил на то, чтобы подобраться к ним.       Благо, особо делать ничего не нужно было. Липпман, кажется, не сильно обозлился на него за поцелуй, а Сасаки легко купилась на обещание интервью их журналу, так что Чуя заручился поддержкой изнутри и в любом случае будет извещен, если где-то да всплывет ужасная запись его стенаний. Возможно — если Флаги быстро среагируют! — то её увидит небольшое количество людей. Возможно, нет.       В любом случае прошёл день, два, неделя, а новостей все так же не было.       Съёмки закончились, и они с Юан расстались с обещанием поддерживать связь, Кое составила ему расписание на ближайший месяц, настолько плотное, что Накахаре при желании некогда будет рефлексировать… Он не был против. Постепенно напряжение ушло, оставшись лишь фоновым поводом для кручения в постели вечером, и все вернулось на круги своя.       Однако Накахара уже начал выводить закономерность: когда он просыпал, то следовал крайне неудачный день.       На эту встречу, однако, он не позволил себе опоздать. Собрался в кратчайшие сроки, даже постарался привести себя в порядок. Кое убьёт его, если он все испортит! Она уже обещала, что если Чуя проспит ещё раз, то она поселится в его доме и будет орать будильником на ухо, а это было слишком страшно, чтобы воплощать в реальность.       Кафе, место встречи, было относительно недорогим и даже уютным. Чуя пришёл точь-в-точь, быстро поздоровался, поклонился и уселся на свое место. Кое щелкнула палочками, но Накахара не обратил на этот убийственный намёк внимания.       Разобравшись со светскими диалогами и заказами, они начали обсуждение.       — Так значит, вы согласны на сотрудничество, — задумчиво сказал Мори Огай. Это был мужчина с резкими, строгими чертами лица. На шее у него висел шелковый шарф, а одет он был в плащ из дорогой ткани. Всемирно признанный дизайнер, коллекции которого разбирали за часы после их презентации. Чуе было немного неловко: он был одет в обычную хлопковую футболку из массмаркета, такие же джинсы, заношенные, но любимые кеды и красную кожанку. Он не любил носить бренды в обычной жизни. И вообще предпочитал тратить деньги на мелочи для души. Другое дело, что его душа мало что требовала. — Я рад.       Планировалось мероприятие с множеством звёзд и репортеров, где нельзя было оплошать с нарядом. Церемония награждения, и Накахара, упорно работавший пару месяцев, принимал участие в некоторых номинациях.       — Мне нужны будут мерки, — решительно сказал Мори. — Я отошлю несколько эскизов. У вас есть предпочтения, Чуя-сан?       Накахара помотал головой.       — Доверюсь вашему вкусу.       Кое же холодно улыбнулась:       — Он должен затмить всех.       — Не сомневайтесь, — усмешка Мори была дьявольской.       Спелись.

***

      Это было какое-то проклятие! После встречи Кое призналась, что Мори — её родственная душа, что было особенно иронично, учитывая, что первыми их словами было «Мори Огай» и «Кое Озаки», сказанные максимально невозмутимым тоном. Накахара не сдержался, когда узнал это:       — И ты не пыталась найти его?!       — А зачем? — Кое пожала плечами. — Он уже был знаменитым и богатым, пока я сидела в университете за книжками и старалась крутиться, чтобы оплатить аренду. Я хотела соответствовать.       — Кое, — простонал Чуя. — Мне бы твои проблемы…       Знай он, кто его родственная душа, то не сомневался бы ни секунды. Его сжирало любопытство. И это заставляло задуматься: а что он скажет своему соулмейту? Чуя не знал, но хотел, чтобы это было что-то нормальное и оригинальное, если уж ему так не повезло. Вдруг его человек уже знал Чую? Вдруг Накахара уже сказал ему слова? Случись такое с Чуей, он бы сразу открылся другому. И из-за этого верил, что и с другой стороной это работает.

***

      Дазай Осаму. Так звали человека, с которым Чуе пришлось работать. Это был молодой парень, очень красивый и стильный. У него были правильные, благородные черты лица, идеальная кожа, тонкие губы, растянутые в насмешливой улыбке. И чёрные глаза — два пятна абсолютной темноты, густые ресницы. Его взгляд заставлял замереть, как кролик, от восхищения. Чую проняло до мурашек.       И ещё у него были бинты. На шее и запястьях, а остальная кожа скрыта под рубашкой, жилетом и узкими брюками с острыми отглаженными стрелками. Блядь, он выглядел, как бог, как модель с обложки, а не главный дизайнер Мори Огая и его же преемник, которому прочили блестящее будущее и называли гением.       Впечатление разрушилось, стоило Дазаю открыть рот.       — Привет, — загадочно улыбаясь, произнес он.       Чую будто бы окатило холодной водой: все знали его слова, и говорить их было верхом неуважения. Это открытое, явное оскорбление — и если от безумных фанаток он привык это слышать, то от человека, с кем ему нужно будет работать…       И вдруг в его теле что-то изменилось. Надпись, скрытую под чокером, ошпарило кипятком. Это было чувство, похожее на приятные, но очень интенсивные мурашки, и Накахара едва смог скрыть дрожь, прошедшую волнами по телу.       Чуя верил, надеялся, ждал, но когда это произошло, его будто бы парализовало, а в голове царил хаос из эмоций. Это и удивление, и радость, и… страх.       То, что Накахара никак не ожидал почувствовать.       Но именно сейчас он ясно осознал: перед ним стоит абсолютно незнакомый человек, с которым он отчего-то был связан судьбой. Несмотря на свои двадцать два, Накахара отчего-то представлял себе их встречу иначе. И никогда не думал, что будет, когда он только-только встретит свою половинку. В его голове они валялись у него дома, смеялись, Чуя жаловался на тяжёлый день… Однако он упорно не задумывался над тем, что отношения нужно будет строить с нуля.       Он выдавил из себя ответную улыбку и не придумал ничего лучше, чем сказать:       — …Ага.       Блять.       После этого Чуя не смеет жаловаться, что на его теле красуется банальное «привет».       Однако Дазай вообще не подал виду, что что-то случилось. Накахара мгновенно засомневался: а самому ему не почудилось? Может, он настолько сошёл с ума от одиночества, что ему мерещится? Он никогда не страдал от психосоматики, но все бывает впервые.       В этот момент он понял, почему некоторые люди не признаются сразу в том, что нашли соулмейта.       Потому что Чую настолько раздирал вопрос «это правда?», а спросить было до ужаса страшно.       К счастью или нет, Дазай, кажется, владел собой намного лучше. У него была ямочка на щеке с одной стороны, когда он улыбался.       — Очень рад познакомиться с тобой, Чуя. Надеюсь, мы сработаемся.       — …Взаимно, — пробормотал Накахара.       Вообще-то у него не было проблем с общением. Черт, он повидал столько людей за жизнь, что было невозможно остаться речевым инвалидом. Но именно в самый важный диалог его мозг и язык предательски решили отключиться.       Студия была внушительных размеров. Множество манекенов с различными сделанными и не очень нарядами, полотна ткани, украшения, коллекции всяческих побрякушек. Целая стена — огромное полотно, шесть метров в длину и два в высоту — была полностью заклеена эскизами, заметками, бумажками, вырезками из журналов и фото.       Дазай смотрелся в этой обстановке гармонично. Чуя чувствовал себя слегка скованно, но не позволял себе показывать это, а потому стоял, наблюдая, как его родственная душа копается в кипе бумажек на столе, а потом залазит в компьютер и что-то там усердно щелкает. Смятение затапливало. Сейчас Накахара казался себе лицемером; он бы хотел, чтобы ему сказали правду… но, черт возьми, как начать диалог?!       — Так, — задумчиво произнес Дазай, приложив указательный палец к губам. Чуя заставил себя воспринимать информацию. — Я немного подготовился и изучил твой образ, но мне бы хотелось поговорить лично, чтобы определить направление. Ты не против?       — Я весь твой, — Чуя поднял руки, сдавась, а потом понял, что ляпнул. Если бы не плотный слой тонального крема, он рисковал покраснеть до кончиков ушей. А так он лишь выученно улыбнулся, делая вид, что все в порядке и он не умирает изнутри.       — Отлично, — Дазай смерил его пристальным взглядом и улыбнулся тонкими губами. — Тогда пара вопросов. Какой эффект ты хочешь произвести?       То, что вселилось в Чую, было его отвратительным альтер-эго, созданным из образов героев романтичных дорам. — Чтобы в меня все влюбились? — он ответил вопросом на вопрос, потому что иначе рисковал заорать вслух. Блять, он говорил полнейший бред! Дазай усмехнулся, и этот звук заставил сердце Накахары упасть—       — Это будет несложно. Что-то официальное или более… эпатажное?       — Что-то между, — подумав, сказал Чуя. — Мне нравится твоя последняя коллекция, может быть, в таком стиле? Интерпретация уже существующего, но раскрывающееся с новой стороны. В этом есть определённая эстетика.       Блять, если бы не антиперспирант, Накахара был бы мокрым насквозь. Он будто бы экзамен сдавал, где правильных ответов нет, а за ошибку кидают в пропасть. Он понял, что пока что может жить, когда Дазай машинально кивнул, делая заметки в блокноте.       — Я знаю, что твой любимый цвет красный, — он отвлекся на секунду, ловя взгляд Накахары, и тот сухо сглотнул. Неудивительно, если он вёл себя, как идиот. — Или у тебя есть другие пожелания?       — Ну, с рыжими волосами он не особо сочетается, — привычно разочарованно фыркнул Накахара. — Так что хотелось бы, но необязательно. Это на твой вкус, только, пожалуйста, не зелёный.       Дазай сверился со стеной:       — Да, недавно ты был в чёрном, синем и зелёном. Лёгкое сочетание с твоим цветотипом.       Чуя пожал плечами:       — Простой вариант самый выигрышный?       — Посмотрим, — усмешка у Дазая была завораживающей.       Потом следовало ещё множество уточняющих вопросов, в конце которых Накахара немного взял себя в руки и стал вести себя более менее адекватно. Он уселся на кресло, попивая свой чай — признанный по всем фанатским критериям «оригинальным», а по личной оценке Кое — ужасным. Едва цветная вода с огромным количеством сахара; спасибо, что у Чуи не бывало высыпаний и проблем с лишним весом, хотя спортзал все равно приходилось посещать—       — Это твой цвет глаз? — поинтересовался Дазай неожиданно. Чуя, расслабленный, мгновенно насторожился, и аккуратно кивнул. — Я сомневался. Можно… посмотреть поближе?       — Конечно, — слегка кашлянув, разрешил Накахара.       От Дазая пахло чем-то лёгким и сладким. На удивление, но медицинский запах бинтов сочетается с ним, создавая гармоничный и неповторимый аромат. Дазай аккуратно приподнял Чую за подбородок, едва прикасаясь. Чуя все равно заметил, что пальцы у него холодные, но грубые; неудивительно, если он работал дизайнером и самостоятельно сидел за выкройками. Накахара ввиду профессии знал, что «знаменитый» и «гениальный» человек с другой стороны может скрывать за собой сотни тех, кто делает его таким, а потому проникся невольным уважением. Чуя и сам был из тех, кто пробивался самостоятельно.       Дыхание Дазая можно почувствовать на своей коже. Тихое, медленное. Накахара замер, не в состоянии оторвать взгляд от глаз Дазая. У него была необычная радужка с темной каймой и золотистыми вкрапинками посередине. Едва заметное тепло. И широкие зрачки.       И стоят они близко. Молчат, а лица буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Чую одолевали странные мысли: сейчас было бы романтично поцеловать его, но реальность была скучнее и страшнее одновременно; наверное, он будет выглядеть чертовски странно, если так сделает. И тем более Дазай тоже должен был что-то почувствовать от злоебучего «Ага». И если он ничего не сказал, то, быть может, Накахара ему просто не понравился?       — Такой чистый цвет, — тихо сказал Дазай. — Удивительно. Это ясное, голубое небо, которое бывает только летом. Ни единого облака, лишь аккуратный градиент темно-синего по краям, что лишь подчеркивает основной цвет… — пока Чуя снова учился дышать, Дазай отодвинулся и с тенью смущения добавил: — У тебя очень красивые глаза, Чуя.       — …Ага, — заторможенно ответил Накахара.

***

      У Чуи были относительно свободные дни; пара съёмок и подготовка к передаче, но та достаточно расслабленная и можно импровизировать. Короче, он болтал ногами, наблюдая за работой Дазая. Накахара пришёл даже чуть раньше назначенного времени, а потому встретить сразу его не смогли. Вернее, конечно, если бы он включил звезду…       Но смысл?       Тем более он мог безнаказанно любоваться уверенными, четкими движениями Дазая. Как его пальцы аккуратно приглаживают ткань, как он задумчиво отходит, смотря на свое творение, а потом точечно поправляет шероховатости. Для Чуи, если быть честным, ничего не изменилось; но он и любитель. Тем временем Дазай закончил последние штрихи и заметил то, как Чуя уставился на него.       — Извини, — тот смущенно улыбнулся. — Думал, выйдет быстрее.       — Ничего страшного, — помотал головой Чуя, игнорируя готовые сорваться слова о том, что он, вообще-то, ни капли не скучал. — Что сегодня нужно делать?       — Мори-сан и Кое-сан одобрили несколько эскизов, поэтому теперь следует обсудить их с тобой и решить, что из этого мы будем продолжать, — объяснил Дазай, доставая планшет из недр творческого беспорядка. Чуя сидел на столе (но ему разрешили!), и тот подошёл ближе, вставая совсем уж рядом. Накахару автоматически повело в его сторону, но он вовремя поймал себя, делая вид, что нормальный. То, что у них сейчас происходило, было все ещё донельзя странным, но в то же время… Чуе будто бы начинало нравиться. Молчание, разделённое на двоих, словно позволяло узнавать человека…       Ну, или Накахара совсем ебанулся и пытался найти причины собственной мгновенной переобувки из-за внезапно появившейся трусости.       — Вот, — протянул Дазай, показывая варианты. Бинты у него были с аккуратными швами, абсолютно белые. Намотаны прям до запястий; интересно, чесалась ли под ними кожа? — Первый более классический, но здесь…       Кадык у него острый, кожа бледная, ровная. Скулы, что можно порезаться, и маленькая родинка под правым глазом. Волосы на ощупь мягкие; ровные, упругие кудри темно-каштанового цвета с естественным золотистым отливом. Ногти на пальцах длинные, но аккуратно подстриженные. И запах…       Чуя хотел бы уткнуться в ямочку под скулой, вдыхая приятный, ненавязчивый аромат, и проверить, настолько ли у Дазая нежная кожа, какая кажется. Чуть стянуть бинты на шее, открывая тонкую выпуклую венку, прикусить ее. Черт, где эти бинты развязываются?       — Как-то так, — закончил Дазай и повернулся к Чуе, не увеличивая расстояние. Накахара хотел ещё ближе, но кто его спрашивает? — Что скажешь?       Чуя нахмурился, сомневаясь, но все же решился на правду:       — Прости, но мне ничего не откликнулось.       Дазай вскинул брови. Ресницы у него были длинные, густые.       — Вот как, — Накахара уже разозлился на себя, что не заткнулся вовремя, тем более это были варианты, одобренные их боссами, а значит априори правильные, да и тем более их составлял Дазай, и заставлять переделывать его работу казалось кощунственным—       Чуя едва не потерял челюсть, когда Дазай шкодливо улыбнулся:       — Мне тоже так кажется, — Чуя источал недоумение и явно нуждался в пояснениях. — Это… не твоё. Может быть, я лезу туда, куда не нужно, и, вообще-то, не должен этого говорить… Но я воспринимаю тебя по-другому, Чуя. Всё эти образы для лощеной самодовольной знаменитости, и они беспроигрышны. Да, эпатажны, но не выходят за рамки неназванных правил. А ты будто бы… — Дазай задумался. — Проще.       — Что ты имеешь в виду? — осторожно уточнил Накахара.       — Ты меня неправильно понял, — Дазай нахмурился, закусывая губу, и положил свою руку на его в знаке поддержки. — Это не оскорбление, нет. Это наоборот… восхищение. Тебя любят за то, что ты честный. Ты не скрываешься за сотней масок, не создаешь совершенно отличный от личности образ, не пытаешься показаться лучше, чем есть… ты просто делаешь свою работу, и делаешь её идеально. Я не знаю, как объяснить правильно, — Он замолчал и посмотрел прямо Чуе в глаза. — Но это как гармоничные, уверенные, чёткие линии, которые выстраиваются в единую композицию. Намеренная лёгкость, повторить которую никто не в состоянии. Это… завораживающе, когда с первого раза кажется, что рассматривать совершенно нечего, но чем больше ты взглядываешься, тем сильнее поражаешься гениальности рисовавшего. И с тобой так же. Тебя много… в себе.       Учитывая, что был вечер, а Накахара весь день провел на ногах и сейчас был как раз-таки «в образе», слышать это казалось поразительным. Чуя нахмурился, не понимая, великолепно ли ему ссут в уши или же Дазай на самом деле так его прочитал.       Но все же решил поверить, пока не убедится в обратном. И коварно усмехнулся:       — Значит, ты хочешь произвести фурор?       — Ты его заслуживаешь, — ответил Дазай с такой же дьявольской улыбкой.

***

      — Ого, — Чуя вскинул брови, увидев Дазая на очередной «для своих» вечеринке Юан. Это был снятый отель с бассейном, боулингом, бильярдом и ещё кучей развлекалок, однако Накахара предпочитал веселиться более классическим образом: у бара. — Не ожидал встретить тебя тут.       — Мы с Юан пару раз работали вместе, — улыбнулся Дазай. Накахара окинул его взглядом, с пьяным неудовольствием подмечая, что тот выглядит просто прекрасно. Сидящий по фигуре костюм белого цвета. Строгий крой и чёткие линии. Ему чертовски шло быть сексуальным. — Иногда я соглашаюсь развеяться.       — Да уж, — нервно усмехнулся Чуя. — С ней не соскучишься.       Юан сейчас была в конфетно-букетном. Бедный Альбатрос держал контакт с Чуей, присылая примерно пять отчаявшихся сообщений в день, и Накахара, справедливости ради сказать, не столь близко знающий Юан, стал его невольным советником. Объяснять влюбленному придурку, что он совершенно не представляет, любит она больше дельфинов или осьминогов, было бесполезно, и Накахара смирился, отвечая наугад. Либо Юан тоже обожала морских ежей больше жизни, либо так же гибко подстраивалась под Альбатроса, но ответы Чуи подходили всегда.       Впрочем, он понимал огромнейший страх испортить все со своей второй половинкой; неудивительно, что Альбатрос трясся каждый день, рискуя сделать что-то не то и быть превратно понятным. Чуя считал, что с ним такого не будет: если судьба выбрала тебе человека, то, значит, все пойдет гладко и без проблем. И в какой же жопе оказался он сам, когда думал столь наивным образом.       — Я не очень люблю бывать на таких мероприятиях, — Дазай слегка показал лицом, что ему неловко, и снова скрылся за светской маской. Накахара его понимал: несмотря на «неформальную» обстановку, здесь было много лишних ушей и глаз. — Не знаю, что на них делать…       — То же самое, — против голоса разума поделился Чуя.       Дазай удивлённо вскинул брови.       — Не знал.       Приятно, что Дазай поверил ему, несмотря на то, что Чуя сейчас тусовался здесь, в компании, а не сидел дома. Но Альбатрос слёзно умолял его поприсутствовать в качестве поддержки… чтобы бросить сразу же, как увидел Юан, но ладно.       — Образ, — пожал плечами он. Заметил, что Дазай бессмысленно крутил пустой бокал, и кивнул. — Тебе налить?       — Воды если только, — улыбнулся Дазай непонятно. Чуя завороженно смотрел, как проявляются ямочки на его щеках, и винил в этом алкоголь. Только его. — Не хочу ничего крепкого.       — Не думаю, что ты должен стоять у бара, — Накахара усмехнулся.       — Я подошёл, потому что увидел тебя.       И как на это реагировать? Чуя занялся тем, что сделал глоток, совсем не чувствуя вкуса отборного вина: другого на вечеринках Юан не было. И вновь подумал о том, что Дазай, кажется, его родственная душа. Иначе зачем он позволяет себе такие комментарии? Внезапно расхотелось быть тут — думать о чем-то, вести себя как нормальный человек. Поддерживать светскую беседу. Жутко тянуло домой, только вот в огромной квартире его ждала пустота и плазма. А завтра — выходной, и он будет целый день думать, чем заняться. У него были хобби, большинство — опасные и общественно «адреналиновые», вроде скалолазания, но на них требовалось настроение. Скорее всего, Чуя проведёт свой день, пялясь в дорогущую плазму, а вечером снова откроет себе вино…       Дазай словно прочитал его мысли. Потому что наклонился, и мир послушно сузился до них двоих, придавая интимности происходящему. Его чёрные глаза заманчиво блестели, а губы изогнулись в азартной усмешке:       — Хочешь сбежать отсюда?       — Давай, — не раздумывая, согласился Чуя.       Он не задавался вопросом, насколько это странно — уходить с вечеринки с едва знакомым человеком. Их связывали исключительно рабочие отношения, и Дазай был всего лишь его партнёром на короткий срок. Вежливый диалог знакомых — максимум, который Чуе доступен. Но Дазай решился пересечь эту границу, а Чуя почему-то пошёл за ним.       Дазай приехал на машине. Чуя не разбирался в них, но оценил закос на винтажность. Дорогая кожа и новейшие технологии. Накахара был уверен, это стоило кучу денег.       Учитывая, как водил Дазай — его «малышка» была бессмертной. По пустым дорогам они гнали на большой скорости, ветер хлестал в лицо. Чуя высунулся из окна, крича во все горло, и волосы лезли в рот и глаза. Дазай громко рассмеялся, и Чуя чувствовал себя счастливым и свободным.       Они приехали в порт. Дазай припарковался на редкость аккуратно, и Накахара, не смущаясь, любопытно выполз из машины, все еще опьяненный скоростью и безграничностью. Он недоверчиво воскликнул:       — Тут все закрыто!       — Нужно знать места, — шкодливо ухмыльнулся Дазай.       Чуя ощущал восхищение.       Они пошли какими-то закоулками, тихо хихикая, как преступники. Наверное, так оно и было: Дазай услужливо помог Накахаре перелезть через оградительное заграждение, а потом сам, как был — в костюме дизайнерского пошива, ослепительно белом, — ловко перепрыгнул через непреодолимое препятствие. Даже не запачкался, и его причёска не растрепалась. Это выдавало большой опыт.       — Пойдём.       И Чуя шёл, как собачка на привязи — послушно следуя за белой фигурой, ведущей его по тропинке куда-то. И было без разницы, куда. Ночная свежесть, темнота. Было прохладно: он не рассчитывал на прогулки, когда собирался, но Накахаре было так искренне плевать. Наконец, он чувствовал веселье. А шалость и нарочитая безнаказанность придавали остринки, и Накахара уже не помнил, когда в последний раз творил что-то настолько безрассудное.       Вся его жизнь сейчас — это работа, работа, работа. На имидж в том числе. Чуя с весельем представлял, как отреагировала бы Кое, если бы Накахару, кумира с тысячами поклонников, сфотографировали бы в таком месте.       — Пришли, — остановился Дазай, и Чуя неловко врезался в его широкую спину. Дазай развернулся, и на его лице играла счастливая, как у ребёнка, ухмылка. — Смотри же, Чуя.       Чуя смотрел — на лицо Дазая. Соулмэйт или нет, было уже без разницы. Человек напротив так чётко угадал его настроение, его внутреннюю потребность развеяться, что становилось плевать. Накахара был уверен, что влюбился бы и без слов на собственной шее. Он с таким трудом отвёл взгляд от чёрных глаз Дазая, переключившись на то, что тот хотел ему показать.       Они были на пирсе, совсем близко к воде. Неудивительно, что это место считалось запрещенным: Чуя мог дотронуться до зеркального отражения, ощутить ровную гладь кончиками пальцев. Дерево под ними было скользким, достаточно старым, чтобы сомневаться в его надежности. А на горизонте не виднелось ни-че-го — только море и удивительно звёздное небо, которое отражалось на мягких волнах.       — Как красиво, — прошептал он.       В век индустриализации именно этого ему не хватало. Постоянно бегущий, Чуя перестал обращать внимания на обычные вещи. Сначала он стремился вырваться из бедности, в которой рос, а потом забил жизнь мелкими делами, которым почему-то придавал переоцененную важность. У него не было сил остановиться самому, слишком боязно просто оглянуться и спросить себя — а зачем он все это делал? Но сейчас, не в одиночестве, было не страшно. Именно с Дазаем. «Кто-то» не подошёл бы.       Может, в этом истинный смысл родственных душ — заставить тебя подумать о том, для чего ты живёшь?       А даже если и нет… Ведь Дазай ни словом не показал, что он что-то почувствовал. Но сейчас это не имело значения. Потому что небо завораживало его, и Чуя казался себе песчинкой с мелкими, незначительными проблемами.       Спокойствие. Вот, что он чувствовал сейчас.       — Мой друг любил бывать здесь, — тихо признался Дазай. — И меня таскал, когда я был меньше. Тогда я не понимал, что Од… что он находит в этом месте. А сейчас чувствую.       По интонации Чуя догадался — с другом случилось что-то плохое. Иначе он не мог объяснить прошедшее время. Потому что отказаться от этого спокойствия казалось нереальным. И Накахара вложил всю искренность в свою благодарность:       — Спасибо.       Дазай слабо улыбнулся, но это было правдиво, и так ценно.       — Ты предлагаешь смотреть на звезды вместо того, чтобы пялиться в пустой бокал? — слегка поддразнил Чуя, чтобы не быть слишком слащавым. — А ты романтик в душе.       — Все мы, — легко рассмеялся Дазай. — Но это действительно лучше. Иногда… когда я забываю, кто я, то прихожу сюда. Мой друг боролся с наркотиками. Он находил успокоение в воде. Мне тоже… оно помогает.       — У тебя проблемы с алкоголем, — Чуя вспомнил пустой бокал на пьяной вечеринке.       — Есть такое, — беззаботно признался Дазай, и Накахара оценил чужую искренность. В их индустрии не спиться было настоящим вызовом. Он присел, касаясь пальцами воды. Приятно холодная. Он не смог объяснить себе этот порыв — но все было лучше, чем мечтать зарыться этими же самыми пальцами в мягкие, тщательно уложенные локоны Дазая и растрепать его причёску. А потом впиться в тонкие губы и… — А у тебя? Я ставлю на трудоголизм.       — Я заменил им сигареты, — ответил Накахара. — Имидж не позволяет курить… а вот желание работать поощряется обществом.       Дазай мягко усмехнулся. Разговаривать было так легко, даже на тяжёлые темы. И изо рта само собой вылетело то, что крутилось в голове так долго:       — Я только не понимаю, зачем все это.       — Я знаю, — успокаивающе произнес Дазай, и в его слова верилось. Он присел рядом, и их плечи соприкасались, обдавая теплом всю руку. Накахара не понимал, что с ним. Он не чувствовал настолько сильного притяжения, когда они только познакомились. Тогда его шею обожгло, как кипятком, и сердце билось заполошно сильно, испуганно. Сейчас его тянуло осознанно, правильно, непреодолимо. А стук в груди был ровным и тяжелым. Накахара не знал, что с этим делать. — Ну, что ты, Чуя. Не грусти.       Дазай сделал совершенно возмутительную вещь. Знакомые всего ничего, он ощутимо толкнул Накахару, и тот опасно покачнулся и все же не удержал равновесия. Сиганул с визгом прямо в обжигающе холодную воду. Сердце чуть не остановилось, потрясенное, а в нос от неожиданности затекла вода. Выплыв на поверхность, Чуя отфыркивался, как пёс, и уши не сразу разложило. Первым, что он услышал, был завилистый смех Дазая.       — Ах ты мудак! — прокричал Чуя, раздосадаванный и абсолютно мокрый. — А ну, иди сюда!..       Ничтоже сумняшеся, он дернул Дазая за доступную щиколотку, и тот с воплем соскользнул в воду. Весь, как был — в белом, дорогом костюме, с шикарным одеколоном и великолепной укладкой. Чуя рассмеялся, удерживаясь на плаву. Зубы начинали стучать, и это было так абсолютно сумасшедше, господи, этот придурок—       — Дазай? — потерянно спросил Чуя, когда тот все не выплывал. Мелькнуло осознание: черт, а если он не умеет плавать? Сладкая месть отступила на второй план, давая выход страху за чужую жизнь. Блять, Чуя заигрался! Но Дазай сам виноват, какого черта он вообще творит…       Дазай дернул его за ногу в толще воды, и Чуя сам ушёл под воду, в последнюю секунду успев задержать дыхание. Испуг пропал, остался лишь азарт. Они брызгались и пытались потопить друг друга, громко ругаясь и смеясь, и их тела дрожали, а пальцы онемели. Чуя не помнил, как они оказались близко друг к другу. В его сознании отпечаталось лишь лицо Дазая со шкодливой ухмылкой. Его чёрные ресницы слиплись, а волосы он зачесал назад, открывая лоб, и выглядел, как мокрая кошка — беззащитно и уязвимо, но все впечатление портило ехидная ухмылка на его губах.       — Ты такой засранец, — выдохнул Чуя и поцеловал. Грудная клетка отказывалась работать, слишком замороженная. Он не чувствовал рук и ног — слишком продрог, но внутри тела блуждал кипяток, стоило Дазаю ответить. Между ними было жарко, несмотря на ледяную воду, и это сводило с ума, заставляло плавиться под напором чужих, таких бархатно мягких губ. Звезды были не на небе — они поселились в его сердце, создавая восхитительное ощущение единства с другим человеком.       — Чуя… — прошептал Дазай, трепетно касаясь его щеки.       — Ты испортил мне одежду, придурок, — беззлобно ответил Чуя.       — Плевать, — выдохнул Дазай. — Эта мне все равно не нравилась.       — Эй! — Накахара шутливо стукнул плечо. Они обнимались, и лирика, конечно, присутствовала, но Накахара всерьёз начинал опасаться, что отморозит себе что-то важное. — Ограниченная линейка от Фицджеральда! Имей уважение.       — Претенциозный тип, обладающий большим капиталом, — отмахнулся Дазай. И ярко улыбнулся. Чуе расхотелось спорить. — Давай вылезать.       Он не помнил, как они дошли обратно до машины. Холод сковывал, Чуе казалось, что одежда заледенела на нем, и ноги едва двигались. Дазай включил обогрев на максимум, но Накахара, не смущаясь, все еще стучал зубами и даже не находил в себе сил ворчать. Дазай, казалось, холода не чувствовал — не попадая в ноты, напевал себе что-то под нос, и весело руководил дорогой. Чуя, укутавшись в собственный мокрый пиджак, не сразу понял подвох:       — Это не мой дом.       — Я же подмочил твою репутацию, — дурацкие каламбуры, казалось, искренне забавляли Дазая. — Поэтому, как истинный джентльмен, я должен загладить свою вину…       — Это довольно сырой предлог, ты в курсе? — Чуя закатил глаза, но не мог в полной мере проигнорировать то, как в глазах Дазая заискрилось обожание. — Прекрати пялиться, — раздраженно бросил он. — Ты сейчас заплачешь от радости, что с тобой не так?       — Это было что-то вроде: «глаза на мокром месте»? — промурлыкал Дазай. И серьёзно, несмотря на идиотизм ситуации, добавил: — Чуя, я уже люблю тебя.       Дом у Дазая был компактным и более уютным, чем обустроенная по последнему слову техники квартира Чуи. Накахара любопытно оглядывался, замечая разбросанные тут и там эскизы, элементы декора и украшения. Комнаты были усыпаны цветами и различным хламом; видно, что профессиональный клининг Дазай не признавал. Но в том было очарование.       — Мне бы в душ, — произнес Накахара. — У тебя есть запасная одежда?       — Обижаешь, — фыркнул Дазай, скидывая пиджак прямо на пол. С них натекла уже приличная куча, несмотря на время, проведённое в машине.       Горячий душ действительно помог согреться. Чуя вытер волосы пушистым полотенцем, даже не пытаясь думать, что теперь у него на голове. Без должного ухода волосы завивались кудрями в им угодном порядке, и бороться с этим было бесполезно. Странная, странная ночь. Зачем он согласился? Приглашение домой — это согласие на большее. Что самое поразительное, Накахара был не против продолжения. Он не любил контакты на одну ночь, но что-то подсказывало ему…       Так. Уютные вечера вместе все ещё стояли под вопросом. Он не из тех дамочек, которые воображали детей и внуков, стоило только дать им шанс.       Но так, блять, хотелось.       Дазай властвовал на кухне. Что-то на сковородке заманчиво скворчало, и Накахара уловил запах блинчиков.       — У меня строгая диета, — из вредности заметил он.       Дазай беззаботно махнул лопаткой. Его совсем не смущала мокрая одежда. Он вообще человек?       — Лучше подстрахуй меня, — и оглядел фигуру Чуи весьма недвусмысленным взглядом, бросая того в жар. — Тем более, блинчики ещё никому не сделали зла.       — …Я кину в тебя один, — пробормотал Накахара.       Дазай усмехнулся, собственнически подхватывая к себе, и Накахара ярко возмутился:       — Эй! Ты мокрый!       Его не услышали — Дазай снова поцеловал, с языком, и Чуя послушно обмяк в чужих объятиях, словно нажали на кнопку выключения. Если так продолжится, Чуя совсем не сможет ничего противопоставить. Его совершенно устраивало, что Дазай берет инициативу в свои руки, как горячо и властно целует его, совсем не спрашивая разрешения, будто бы имел право. То, что Чуя хотел, в чем нуждался — передать кому-то контроль. И даже совсем неплохо, что Дазай в его глазах заслуживал доверия.       — Я быстро, — он чмокнул Чую в лоб, пользуясь разницей в росте, и передал лопатку. Шлепнул по заднице, и тут же охватил этой самой лопаткой по руке. — Постарайся не спалить кухню.       — …Идиот, — пробормотал Накахара.       Когда он в последний раз что-то готовил? Весь день — сюрреализм, аллегория на нормальную жизнь. Дазай казался человеком-праздником, но таким комфортным, что сложно было в нем не раствориться. Чуя понимал, что у него есть свои демоны, замечал во взгляде, в мелких оговорках вроде того, что у него были проблемы с алкоголем или что у него умер друг. Но он был одурманен и оптимистично решил, что со всем можно разобраться. Тем более пока что ему грозил только секс на одну ночь, а кто дальше разберёт, что будет? Хотя вероятность, если все это закончится, уйти с разбитым сердцем стремительно повышалась.       Накахара закончил сервировать стол, когда Дазай вышел из душа. В одной футболке. Он обмотал свежими бинтами только шею. Его руки были чистыми. Ни шрамов, ни татуировок, на что ставил Накахара, и он слегка разочарованно пробормотал:       — Выпендрежник.       — Скоро увидишь, — пообещал Дазай, касаясь бинтов на шее и загадочно улыбаясь. Дьявол.       Чуя слабо запомнил, как ел. Вкус еды прошёл мимо него, на губах осталась только сладость. И когда он целовал Дазая, то чувствовал её же. Вместе с ощущением влажного, напористого языка это создавало восхитительное комбо.       Дазай скользнул поцелуем по его шее, задумчиво смотря на злоебучее «Привет», и изрек емкое:       — В спальню.       — Так веди, — раздраженно бросил Чуя.       Путь он не запомнил. Потеряться в квартире не представлялось возможным, но он все же смог — совершенно не обращал внимания на обстановку, потому что Дазай прижал его к стене, эротично выдыхая:       — Не могу оторваться от тебя, Чуя.       И если Накахара разбил что-то, когда Дазай провел языком по его метке, то он не виноват. И не был уверен — тело обожгло, выгнуло от интенсивности приятных ощущений. Он слышал только звон стекла, но, вполне возможно, его воображение слишком разыгралось.       Дазай уронил его на мягкую кровать, нетерпеливо сбрасывая множество подушек на пол, и прижался к губам, запуская руки под тонкую футболку. Хули одевался, подумал Накахара, выгибаясь навстречу незатейливой ласке, и схватился за чужие предплечья.       — Я не собираюсь просто лежать, — предупредил он, прищурившись. Щеки у Дазая очаровательно покраснели, но его интонации оставались игривыми.       — Очень жаль.       Накахара развернул их, поменяв положение. И уже сам начал исследовать тело Дазая, с трепетом трогая худощавый живот и выступающие ребра. Провел руками вверх, по груди, тронул соски. Дазай дернулся, но промолчал, а на лице Чуи расцвела коварная усмешка.       Кажется, Дазай был чувствительнее, чем хотел показать.       — Снимай эту чертову тряпку, — приказал он, и Дазай слегка приподнялся. Впервые за все их знакомство его взгляд выражал неуверенность.       — Лучше сначала бинты.       Чуя провозился, пытаясь найти зацепку. Он никогда не имел дело с ранами, так что не знал, чего ожидать, и немного боялся, что это ослабит его желание. С другой стороны, Дазай заводил его до мушек перед глазами, и вряд ли он увидит что-то такое, что сможет его остановить.       Но под бинтами скрывались не шрамы. А слова, много слов, перетекающих на ключицы. Он прочитал неровное «Спасибо… Что решил уделить мне время, Альбатрос» и с мученическим стоном взмолил:       — Не-ет.       — О, да, — со смехом отозвался Дазай. — Кое-кто такой болтливый, когда выпьет, Чуя.       — Блять, — Чуя закрыл глаза. — Почему… блять, ну нет—       — Это все ещё лучше, чем «Ага», — веселился Дазай, пока Чуя переживал крах собственной гордости.       Лучше умереть! Блять, ну почему, почему у него не может быть все, как у людей?!       — Заткнись, — пробормотал он. — Ты сказал простое «Привет», не тебе меня осуждать… Меня чуть там же не пришибло, когда я понял… А потом сомневался еще, правильно ли…       — Я растерялся, — беззлобно возразил Дазай. — И представь, как меня током било, когда ты все говорил, говорил, говорил…       — Боже, — Накахара прикрыл глаза от ужаса осознания. Дазай рассмеялся — неподдельно и громко, и Чую уже бесило, какой занозой была его родственная душа.       Его родственная душа.       С ума сойти. Сквозь призму неверия скромно пробиралось счастье — нашёл, почувствовал, определил правильно. И Чуя как-то само собой обвел пальцами корявое «Альбатрос», совершенно не вчитываясь в текст… Было не до воспоминаний о собственных словоизлияниях, когда Дазая натурально тряхнуло — он чуть не скинул Чую, сидящего на нем.       — Снимай, — хрипло сказал Накахара. — Будем смотреть, что я тебе… боже, что я там болтал.       Дазай послушался. Его глаза, шальные и все ещё волнующиеся, смотрели на Накахару, впитывали его реакцию, искали ответ. А Чуя завороженно глядел, как несмываемые чернила покрывают полностью шею Дазая, его ключицы, и заканчиваются где-то на середине груди, немного заходят на плечи. Было так стыдно за себя… и так хорошо внутри, что даже странно, невозможно.       Удивительно.       «Я живу с ощущением, будто бы мир издевается надо мной»       Он провел пальцами по этой фразе, чувствуя, как Дазай затаил дыхание. Стало тихо, совсем — только кровь в ушах гремела, и Чуя не понимал, правда ли на всю комнату стучит его собственное сердце. Спустился ниже, на «разочаровываться, снова и снова». Прикусил кожу вокруг второго «снова», слушая, как Дазай громко выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы, и мнет простыню в кулаке, изо всех сил не двигаясь. Обхватил языком розовый сосок, слегка играясь с ним, и провел дорожку к другому, через «это смешно».       Черт… он был таким открытым. На своём теле Дазай носил страшную тайну, его тёмную сторону. Дазай знал его лучше всех ещё до того, как встретил. Сумасшедше, как этот человек подходил ему. Дух захватывало от осознания.       Дазай — его. Как и Чуя принадлежит ему. Безгранично, безраздельно. И это не изменится; слова не исчезнут, это хуже, чем обещание, чем брак, чем… все что угодно. Чуя понял мотивы Дазая, почему тот не сказал сразу, в тот же момент, как услышал первые слова из длинного монолога. Он хотел убедиться, что они подходят друг другу не просто потому что так сказала какая-то там судьба. Дазай выбрал его, потому что Чуя ему понравился. И сам Чуя сделал то же самое.       И риторическое «А что, если бы этих букв не было?» обрело ответ. Всё привело бы к тому, что он делает сейчас — со словами или без. Потому что просто так должно было сложиться. Дазай был волшебным, со своими ехидными комментариями и любовью к откровенно плохим каламбурам. Несмотря на то, что Накахара мало что о нем знал, он увидел самое важное, глубинное, то, ради чего можно стараться доделать все остальное.       — Чуя, — криво, насмешливо отозвался Дазай, напоминая о себе. — Я, конечно, понимаю, ты очарован… Но если ты продолжишь в таком же духе, я скучно кончу.       — Скучно? — переспросил Чуя, концентрируясь на «Альби». Ох, он исполнил все свои мечты. На его соулмейте были все словесные метки, которые он только мог желать, но теперь казалось странным и ревностным, что Дазай носил на теле чужое имя… Впрочем, так этому мудаку и надо.       — Очень, — дрожаще выдохнул Дазай, заерзал. Накахара был на концовке своего дурацкого монолога.       «Справляться в одиночку истощает»       Бля… он действительно мог так сказать? Ты пафосная сучка, сказал Накахара себе. Но был согласен со своей пьяной версией.       Дазай почти захныкал, когда Чуя оторвался на секунду, переставая ласкать чужое тело. И глухо, просяще застонал, когда Накахара пробрался сквозь кромку штанов, коснулся поджавшегося живота и схватился за член.       Чуя ткнулся носом в «Я не чувствую себя счастливым», когда Дазай, запрокинув голову, кончил. Накахаре даже не потребовалось двигать рукой.       Он был так прав. Потому то сейчас сходил с ума, плавился от собственного возбуждения, хотя то, что они делали, было почти невинным.       — Черт, Чуя, — слабо выдохнул Дазай и слегка пожаловался. — У меня теперь грязные трусы…       — Кажется, их нужно убрать, — подыграл Чуя, но охрипший голос выдавал его с головой. Дазай посмотрел из-под ресниц, а после притянул к себе, требовательно целуя. Мир снова стал неважным.       Это, кажется, магия. Иначе Накахара не мог объяснить, как его мозг настолько может затуманиться от простых движений языков. Впрочем, целовался Дазай умело, так сумасшедше правильно, что возбуждение едко концентрировалось в животе, и очень хотелось дотронуться до члена, чтобы по-быстрому разрядиться.       Дазай снова поменял их положение, оказываясь наверху. Чуя замер, совершенно беспомощный перед этим пронзительным, жгучим взглядом. Дазай, разомлевший, лениво произнес:       — Я буду играть честно.       — Ну, попробуй, — милостиво разрешил Чуя и стащил с себя одежду. Он был слишком заведён, чтобы стесняться, да и чего? Чуя ходил в зал. Он был в хорошей форме. Дазай все равно видел его снепы, поздно что-то скрывать.       Он пихнул Дазая в плечо, когда тот потянулся целоваться, и тоном, не терпящим возражения, скомандовал:       — Смазку в руки и вперёд.       — Чуя такой капризный, — жалостливо протянул Дазай.       Однако, он оказался смышленным. Его не пришлось уговаривать, и все необходимое у него оказалось рядом, в тумбочке. Чую опалило ревностью: он не первый, кого Дазай вот так привёл домой. Но все подозрения были отброшены, когда чужой палец осторожно коснулся его входа, водил по кругу, чуть-чуть надавливая, но не проникая, и он злостно рыкнул, побуждая к действиям.       — Быстрее!       — Я должен был догадаться, какой ты разговорчивый, — поддел Дазай с демонстративным вздохом. Накахара задохнулся возмущением: Дазай ввёл палец неотвратимо быстро, чётко, как нитку через ушко иголки.       Чуя давно не практиковал проникающий секс. Он редко позволял себе настолько расслабиться, но завтра был выходной и у него будет возможность пожалеть себя за отсутствие возможности сидеть на заднице прямо, но он подумает об этом позже. Не когда Дазай притих, задумчиво изучая его изнутри, и все нутро Чуи сконцентрировалось на медленных, тягучих движениях.       С члена, кажется, капало — он не мог дождаться момента, когда Дазай уже войдет, схватит за бедра и, наконец, трахнет как следует. Накахара был уверен, что долго не продержится. Пальцы у Дазая были длинными, тонкими и невероятно ловкими, и Чуя провел почти все время, рассматривая их за ювелирной работой и стараясь не мечтать. Мечты, блядь, сбывались, только вот Дазай действовал чересчур аккуратно, хотя Чуя уже расслабился.       И даже когда пальцев стало два, этого не было достаточно.       — Дазай, блять, — простонал Чуя. Его плечи дрожали, он измял все простыню, но был зол и слишком возбужден, чтобы выбирать выражения помягче. — Я не нежный цветочек. Хватит церемониться. Просто трахни уже, по-человечески тебя прошу.       — Значит, только тебе можно изводить меня, ой, то есть, наслаждаться видом, а, Чуя? — поддразнил Дазай.       — Это ты бросил меня в холодную воду, — просяще выдохнул Накахара, прогибаясь в пояснице ещё сильнее. — Поздно делать вид, что ты не мудак.       Дазай негромко рассмеялся, и Чуя почти не расслышал его слов, потому что почувствовал, как ко входу прислонилась головка члена, раздвигая неподатливые стенки.       — Я понял, — весело пропел Дазай, пока Чуя сжимал зубы изо всех сил, чтобы не кричать в голос — член оказался крупнее, чем он представлял, но это была приятная, желанная боль. — Чуе нравится пожестче. Неожиданно, но мне нравится.       — Хватит… трепаться.       — Конечно, — отозвался Дазай и склонился. Чуя спиной чувствовал тепло чужого тела над ним, шею щекотали волосы Дазая, его дыхание опалило ухо. — Ведь это прерогатива моей родственной души.       Накахара почти закричал, когда Дазай резко двинулся — неумолимо и изящно, как и все, что он делал. Пальцы на ногах поджались от сильных, чувствительных, размеренных толчков, и не было никакого шанса не сорвать голос к чёртовой матери. Руки Дазая прошлись по его телу, как змеи, оплетая, помечая своей принадлежностью, и оказались на бёдрах. Накахара был не в силах держать положение, его ноги норовили разъехаться, и собственное уязвимое положение заставляло чувствовать горячее, как стыд, удовольствие.       И руки… руки. Пальцы Дазая блуждали по его телу, гладили, теребили соски и провокационно спускались по груди к животу, не касаясь твёрдого члена. Его ритм сводил с ума, заставляя испытывать острое, как вспышки, удовольствие от воздействия на простату. Чуя даже не понял, что кричит в подушку, пока Дазай не потянул его за волосы на затылке. Чуя все равно перед собой ничего не видел — в глазах цвела темнота. Пожалуйста, умолял он, не останавливайся, стой, нет, подожди, я не могу, Дазай, черт—       Дазай, выгодно пользуясь их разницей в росте, наклонился к Чуе, смазанно целуя в щеку, проехался носом по скуле, укусил мочку уха и спустился вниз, под угол челюсти. Впился туда зубами, остро и нестерпимо приятно — Накахара физически ощутил, как сладко сжался, и от этого фрикции стали лишь лучше, ощутимее.       — Такой тугой, — поделился Дазай, посылая град мурашек по телу, и облизал наверняка наливающийся лиловым засос.       Мне тоже придётся носить бинты, подумал Чуя. Потому что скрыть эту метку вряд ли возможно.       Дазай выдохнул куда-то в шею, и прикусил чуть ниже. Чуя сошёл с ума, сгорел дотла. Дазай дотронулся до его слов, ударил подло, наотмашь. И Накахару вывернуло наизнанку, не вернув обратно. Он кончил громко, бурно, так долгожданно, что ощущение разрядки было сравнимо со смертью в лучшем её проявлении.       Он рухнул на постель, смотря, как Дазай, развратно прикусив губу, двигает рукой, и наблюдал за его лицом, когда тот, зажмурившись и заломив брови, кончает. И подлез под чужой теплый бок, не заботясь о том, как выглядит — счастливый и насквозь удовлетворенный, вымотанный. Дазай обнял его рукой, выводя какие-то неведомые узоры на его коже. Чуя успокоился.

***

      Накахара просыпался медленно, со скрипом. Сначала почувствовал, что ему невероятно жарко, а на тело что-то давило. Понял, что сзади к нему прижимался человек, и первой мыслью, мелькнувшей в сознании, было: перепил. Он не оставался у любовников на ночь… и уж точно не просыпал работу, блять! Времени было почти час дня, и телефон настойчиво трезвонил, не переставая, от него-то Чуя и подскочил.       Он спихнул Дазай подальше, и тот заворчал и отвернулся, пока Накахара паникующе пытался разобраться, как включить сонное тело в работу.       — Да? — нервно ответил он. — Кое, я знаю, что проспал, но, пожалуйста, не переселяйся ко мне—       — Ты о чем? — его менеджер даже слегка растерялась. — Сегодня выходной.       Накахара звонко хлопнул себя по лбу. Воспоминания восстанавливались, и он все ещё не мог поверить в то, что вчера нашёл свою родственную душу, оказавшуюся дурацким клоуном. Дазай посапывал, Чуе было видно только его широкую спину и острые линии плеч… Хотелось подлезть ближе и скрестить руки на худом животе. Помнится, заснули они без белья.       — Да я что-то забегался, — невозмутимо отозвался он, вспоминая, что Кое все ещё на линии. Но она никогда не звонила Чуе просто так. — Ты что-то хотела?       — А ты ничего не хочешь мне рассказать?       Что именно её интересует: то, что они с Дазаем втихую отвергли все приличные дизайна костюмов и придумали что-то совершенно панковско-сумасшедшее, совершенно не в стиле Накахары-кумира, то, что Чуя снова напился и позволил себе покупаться в речке в середине сентября и сейчас начинает позорно шмыгать носом, что верный признак болезни, или то, что он нашёл свою родственную душу совершенно абсурдной цепочкой событий, которую нарочно не придумаешь?       — Чуя, — елейно протянула Кое. Дазай, кряхтя, приполз к Накахаре, положил бедокурую голову тому на бедра, и Чуя рассеянно почесал за ухом, как кота, держа телефон у уха и выпрямившись по стойке смирно. — Почему я узнаю о том, что ты, будучи нетрезвым, разговорился с незнакомцем о темах, которые тебе запрещено обсуждать контрактом? Мне пришлось прижать к стене Флагов, чтобы выпытать, чем они занимаются.       — Э-э… — многозначительно произнес Накахара, лихорадочно соображая, как выкрутиться из смертельной ловушки. Дазай поднял голову, его глаза были сонными и затуманенными. Как кот, действительно, — отреагировал лишь на интонацию. Чуя приложил палец к губам, приказывая молчать, и неуверенно начал: — Ну, понимаешь…       — Не понимаю, — отрубила Кое веско. — И не пойму! Потому что твои друзья ни капли не продвинулись в расследовании. Прошло уже много времени с тех пор, как все случилось!       — Так ничего же не случилось, — вставил Чуя.       — Это ты так думаешь! — взвилась Кое, и в глазах Накахары она представлялась демоном. Р-раз — и тупую голову снесли с его плеч. — Потому что тем, кому ты исторгал свои личные излияния, оказался Дазай Осаму! Чуя, Мори Огай не просто так предложил нам контракт — его надоумил Дазай. Этот человек хочет подобраться к тебе поближе, чтобы попытаться манипулировать тобой…       Пальцы Дазая шаловливо провели по голому бедру Накахары, пуская волну мурашек, а член заинтересованно приподнялся. Там, ниже головы с телефоном, у Дазая царила своя атмосфера, и его все устраивало. Чую тоже, но ради справедливости он отбил пальцы Дазая, желающие потрогать его за всякие провокационные места.       — Дазай все подстроил, — разорялась Кое. — Чуя, все очень серьёзно, ты вообще понимаешь, что…       Не то слово, согласился Накахара, когда Дазай, ловко убрав его руку, наклонился ниже, играясь своим языком. Накахара зафиксировал телефон плечом, чтобы отодрать Дазая от себя, но не тут-то было: мудак ни в какую не хотел отдавать завоеванные территории.       Хотя утренний минет от своей родственной души… да и ещё после хорошо проведённой ночи… звучало слишком заманчиво, да и возбуждение немного мешало.       — Чего ты там возишься? — спустя секунду молчания поинтересовалась Кое, не услышав его реакцию. Накахара замер, прекратив свои попытки отбить нападение, и Дазай воспользовался этим, чтобы завести руки Чуи за спину. Его пальцы были такими длинными, что без труда обхватывали оба запястья Накахары, и задница приятно ныла, помнила, что эти пронырливые пальцы вчера в ней побывали… — Будь серьёзнее. Этот человек посягает на твою честь!       «Блять, каламбур», — с отчаянием подумал Накахара и едва удержал стон, когда влажный рот Дазая сомкнулся на его члене. И тот едва не поперхнулся от смеха.       — Это что у тебя там такое? — напряглась Кое.       — Лучше отключись, — сквозь стиснутые зубы посоветовал Чуя как мог нормальным голосом, слегка ерзая. Дазай ухмыльнулся, насаживаясь глубже. У него вообще не было рвотного рефлекса, кажется… Накахара чувствовал, что рискует кончить очень быстро. И будет навсегда опозоренным, если Кое не поймёт, что ситуация критическая.       — Что случилось? — стояла на своём Кое. Блять. Чуя подавил голос, нетерпеливо ерзая, но второй рукой Дазай погладил его по спине. Горячая ладонь остановилась на пояснице, грела кожу. — Чуя? Все хорошо?       — Да лучше всех, — рыкнул Накахара. Дазай оторвался на секунду, довольно облизываясь, и ниточка слюны пошло разорвалась между его красными, грешными губами и колом стоящим членом.       — Мне приехать? Я сейчас приеду. Подожди минут двадцать, — заволновалась Кое.       — Не надо.       — Но Дазай…              — Да он мой соулмэйт! — не выдержал Чуя, когда Дазай начал играться с его уздечкой, надрачивая ствол. И рухнул бы на кровать, но руки все ещё были в неудобном положении, уже затекли, да и разведенные ноги, среди которых устроился Дазай, сводило сладкой, предвушающей судорогой…       — Что? Как? Ты шутишь, да? Чуя! Ответь!       Из Накахары вырвался гортанный стон, и он запрокинул голову, не в силах больше сдерживаться. Телефон шлепнулся на пол с громким стуком, а Дазай снова взял в рот, отпуская руки Накахары, и тот бессознательно вцепился всеми пальцами в его голову, рискуя содрать скальп. Тело пронзило судорогой сладкой истомы, и он почувствовал, как оргазм накрывает неожиданно и резко, с процентами, которые он откладывал. «Бля-ять», — только и подумал Накахара, пока кончал. Это был тихий, абсолютный ужас. И неотвратимый, как смерть, пиздец.       Дазай довольно вытер рот и подбородок, подлез ближе, обнимая, как мягкую игрушку, и Чуя слабо ткнулся в его голую грудь, стукаясь головой в такт неровно бьюшемуся сердцу.       — Кое меня убьёт. И правильно сделает.       — Она сбросила звонок почти сразу, — певуче успокоил Дазай, но его хихиканье вообще не помогало.       — Это кошмар, — пожаловался Чуя, зарываясь в Дазая, как страус в песок, и нажаловался. — Почему после тебя моя жизнь превратилась в цирк?..       — Мм, — с ласковой ехидцей протянул Дазай. — Кажется, тебе этого и не доставало в своей идеальной жизни. По крайней мере, под бинтами у меня написано что-то подобное…       Чуя заткнулся. Его окружал запах Дазая, руки Дазая, его волосы щекотали нос, а тело приятно ломило после проведённой с ним же ночи и утра. В душе царил порядок, словно что-то встало на своё место. И Накахара не чувствовал себя пустым. Совсем наоборот — его переполняли чувства, словно мир обрел краски и объем. Он чувствовал себя человеком. Счастливым и полноценным.       До тех пор, пока не вспомнил, что с Кое все же нужно будет объясниться, и застонал. Он часто творил всякую ерунду, но сейчас изменилось одно маленькое, но несомненно важное обстоятельство.       Дазай хихикнул и прижал к себе ближе, воркующим голосом генерируя советы по общению с боссами один абсурднее другого. Было неудобно, жарко, но хорошо.       Потому что теперь он не один.