Grandioso

— Я даже не уверен, могу ли я писать для богемы.

— Что? Ты веришь в красоту, в свободу, в истину? В любовь?

— Да.

Больше всего я верю в любовь.

«Копатыч, ты на сцене давно. Дай совет, как опытный артист. Ну же, скажи, как заслужить любовь публики?» — Упадет звезда — загадай на всякий случай желаний добрую тысячу. Авось что-то, да сбудется, — утомленно шутит перед гримерным столиком и смеётся раздобревший за те самые годы опыта сценический бедный музыкант, снимая реквизитный атласный жакет, настойчиво расшитый блёстками не иначе, а по принципу бескрайнего звёздного неба. Скажи-скажи-скажи. Все ей нужно поведать, любопытная какая. «Спросила бы чего полегче». Не существует универсального рецепта жизни, но создаётся ощущение, что восходящей звездочке в решающий момент забыли сообщить. — Мулен Руж ему подавай! Нас и здесь неплохо кормят, тьфу! — Крош на фоне ворчит, перетаскивая старый реквизит с облезшей краской, который ещё предстоит обновить. — Зато как красиво будет, когда начнутся гастроли, — Ежов всегда старается искать плюсы там, где они хотя бы слабо проявляются. — До этого «красиво» ещё дожить нужно, а нам эти доски пилить и пилить. У них то ли мюзикл, то ли рок-опера. Пошли. Оба скрываются в красной пасти велюровых кулис, где наверняка творится сущий бардак. Лучше не заходить, если ведутся работы, чтобы с пылью не занозить себе чего. Ведь Аня — без пяти минут звезда мюзикла. Неограненный алмаз. А Карыч, волшебник в среде продюсеров, вообще восторженно говорит, чудом как по инерции не переходя на чистый итальянский: «Prima! Prima!» Нюше то и дело напоминают, что она талантливая, и даже кажется, будто не существует весомой разницы между энергичностью молодости и реальными способностями. Провинциальную рыжеволосую девочку с заразительно сильным голосом замечают на прослушивании, дают путевку в обеспеченную жизнь, а теперь позвали в полноценную постановку на Октябрьском — не перепевать чужое, а исполнять эксклюзивные вокальные партии, написанные из-за неё и специально для неё же. Она в смятении переводит взгляд на погруженного в сценарные ремарки Лосева, что сидит обособленно от основной труппы на низких подступах к сцене, и частью вдохновленно, частью тоскливо вздыхает. Грудь шумно вздымается через крест-накрест перевязанный воздушными шелковыми ленточками узорчатый корсет — Совунья предусмотрительно оставила достаточно места, чтобы во время действия дышалось как можно комфортнее, свободнее, это-же-Совунья. — Так, это никуда не годится, это вообще вырезать, а это нужно до-ра-ботать… Только не в костюме дело. Едва Потапов находится со словами и силами их произнести, озвученное доходит весьма отдаленно, как если бы Аня знала давно: — Будь собой, Нюшенька. Только тебе ведомо, как это. Аня лишь ощущает, как массивная мужская рука дотрагивается до спины и через грузный вздох подбадривающе гладит.

— Не соври ни в ноте, ни в слове.

— Прекрасно-прекрасно! Ты соблазнительна. Герцог предлагает баснословную сумму и вот-вот купит Мулен Руж ради одной ночи, писатель готов оставить Париж ради того, чтобы быть с тобой. Все-хотят-тебя. — Меня или Николь Кидман? Лосев бесстыдно смеётся, не сдерживаясь, на невинный вопрос без капли подвоха, Нюша смущённо-кокетливо улыбается, играя пламенно-рыжими волосами у стойки с микрофоном, пока Карыч старается держать себя в руках и не выпалить монолог, который без всяких шуточек поставил бы завершающую точку в его видении мюзикла. Хороши оба! Как только Лосяш увидел в папках кастинга на главную солистку Аню, то отмел остальные кандидатуры сразу. Карыч понял, что их гений сценария рядом с ней в постановке выдержит и изрядно безэмоционально переигрывающего Бараша на роли Герцога, которого просил убрать неделями. Карыч ей-богу клянется: их сценаристу при виде перфомансов Герцога становится стыдно за весь музыкальный и актерский мир, а заодно и за всё человечество. Таки у Ани и вправду налицо все исходные данные, способные сделать её эстрадной дивой; превосходный голос и запоминающаяся внешность для той, чьи диски будут скупать быстрее, чем музыкальный лейбл выпустит компакты в следующий тираж, а автографы на хлопковых футболках с концерта хранить десятилетиями. Аня не бездушная пустая кукла, и в её груди бьется эластичное, непластмассовое сердце, а Лосяш безапелляционно признает за ней красоту и талант: таким энергичным за сценарием он, наверное, и не замечал первого никогда. «Кто может сыграть восходящую звезду лучше, чем сама восходящая звезда?» — оживлённо вставил тогда свои пять копеек настаивающий Лосяш, когда Карыч веселья ради предложил более характерную для образа куртизанки Тигрову, а Карыч вскользь вглядывался в лицо Лосева — сосредоточенное, однако по-детскому озорное — в орехово-карих глазах выражались протест и решимость. «Это интерес сугубо профессиональный…», — а Лёня, кажется, на вопрос почему силился вспомнить весь словарь Ожегова, чтобы как-то оправдаться, в то время как для Карыча и его природной прозорливости все встало на свои места. Нюша без малейшей капли сомнения заняла законное место музы, и сейчас Лосяш взирает на нее, напомаженную гримом и сверкающими блёстками, в люрексовом платье с треугольными вытачками на талии — с тем же воодушевлением и подвижной игрой взгляда, что и во время первого знакомства. И Карыч возвышает голос, отлично догадываясь, что мало кто его расслышит за этой стеной очарования. Фарс, шик, кружева и бахрома. Весь этот джаз, где он как рыба в воде. — Деточка, рано еще расстилать ковровую дорожку! У тебя восхитительный шарм, вокальные данные на высоте, но позволь дополнить… На сцене ты — мадемуазель Сатин. Ты очаровательна, заставь публику в тебя влюбиться. Дай им то, что они не слышали и не испытают больше никогда в своей жизни. Пусть их дыхание замрет с самой первой ноты. Лосев в мягком, но ощутимом скепсисе оборачивается к нему, опуская планшет со сценарием подальше, пока Нюша делает несколько шагов и садится на край сцены. Со свисающей ступни соскальзывает и шумно падает кристально-прозрачная босоножка. — Ну-ну, любезный Карыч. Не всё сразу. Репетиция окончена. Для первого опыта наша солистка играет более чем правдоподобно, а мы с вами многие кандидатуры отсеяли еще до стадии проб. И я глубоко убежден, что, когда придет день премьеры, Анна в хорошем смысле удивит в том числе и саму себя. — Раз, по-твоему, наша обворожительная вокалистка и так готова, — Карыч берет ее за руку, чтобы галантно поцеловать и сгладить эмоциональный всплеск, — я оставлю вас наедине. Карыч недвусмысленно подмигивает Лосяшу, прежде чем удалиться, заставив того заметно осечься. Однако он делает уверенные шаги, словно Нил Армстронг на Луне: возвращает босоножку обратно на ступню, обернутую в черный непроницаемой чулок, наконец напрямую встречаясь с Аней взглядом. Слова: Вас.

Наедине.

вторятся сказоподобным эхом в головах обоих, даже когда Лосяш садится рядом и принимается что-то подолгу и увлеченно рассказывать, словно не говорил месяцами, отрезанный от цивилизации диким необитаемым островом. — Парадокс актерской игры — находясь в образе, вы в то же самое время остаётесь собой, поэтому нельзя сыграть то, что чуждо вам по природе. — Значит я не смогу сыграть Аргентинца? — шутит она. — Ни в коем случае. В крайнем случае вам пришлось бы приделать усы, — смеётся Лосяш про себя, изучающе заглядывая Нюше в постоянно меняющееся от хохота огруглое с ямочкой лицо, не обделяя вниманием и ровную бледную родинку в виде очаровательного сердечка на щеке, когда та без стеснения смеётся тоже. До чего поразительно было для Ани понять смысл и ценность каждой ремарки; если бы в момент самой запредельной радости у людей за спиной физически отрастали крылья, она бы уже давно лавировала над спальниками Петербурга. И если раньше Нюша — сначала её так впервые назвал Копатыч, затем и закрепилось — следила за его работой издалека, то теперь приходит лично. Конечно же, обсудить вызывающие вопрос моменты. Конечно же, спросить основное мнение автора насчет героев и репетируемых сцен. Конечно же, по приобретенному свойству взаимного магнетизма проведать его. Отныне и дня без этого не проходит. А во время страшного кризиса идей и полнейшего разгромного аврала дверь его гримерки по выработанной привычке и чистейшему велению сердца не заперта лишь для неё одной. В курсе этого постепенно становятся все; Нюша же обожает слушать, как Лосяш при ней вдумчиво перебирает что-то из Нирваны или импровизирует на неподключенной электрогитаре, закинув ногу на ногу четверкой, когда шаловливое декабрьское солнышко любит его вьющиеся на кончиках рыже-кофейные беспорядочные волосы, рисуя тенями на стене немыслимые фигуры. — Такая грустная концовка, — комментирует вслух Нюша, получив оригинальный финал, и, расстроенная, в волнении сминает бумагу чуть сильнее. Другой рукой приходится утирать непрошенные крупинки кристально-прозрачных слез. — Им никогда не быть вместе, получается? И ничего нельзя сделать? — Разве любовь может перекроить полотно жизни? Или же мы все просто ищем спасения от необратимости судьбы и рутины — достаточно правдоподобного, чтобы в него поверить? — он поднимает на Аню растроганный взгляд во время молниеносно проносящихся в голове рассуждений — очередного открытия, запивая кружкой черного байхового чая с ложкой внутри. Растянутая отшельническая фланелевая рубашка в сине-зеленую клетку недвижимо кончается на весу, напоминая незапахнутый монашеский балахон. — Прошу вас, не расстраивайтесь, мне, право, неловко. Судьба Сатин была предрешена. Отнюдь не всё в жизни подчиняется нашим желаниям, любопытствующая моя, даже самым заветным, даже самым светлым. Нюша не знает ответов ни на один из этих глобальных вопросов, но несомненно интуитивно чувствует, что в них суть постановки и подачи. Суть таланта Лёни, Опус Магнум сценарного пера, как умно выражается он. Правда в том, что, если бы таким книжным монологом размышлял вслух кто-то другой, Аня упрямо, из принципа, не поняла бы и слово. Пересматривая воскресным вечером мюзикл вдвоем, она в переживании молча переплетет их руки в замок на трагическом моменте. И Лосяш, умеющий дать определение любому явлению, впервые не сможет подобрать верные слова, чтобы в абсолютной точности выразить тот трепет, что зарождается в тюрьме грудной клетки и отныне согревает весь колючий осенне-зимний сезон. А когда накануне предпоказа речь заходит о кассовых сборах и количестве проданных билетов, Лосев в замешательстве неожиданно резко добавляет сквозь растерянную улыбку, прерывая неуслышанные числа: — Ну какие деньги, в самом деле, дорогой Карыч? Если бы деньги значили все, не осталось бы в мире ничего настоящего и ничего святого И Ане еще думается, что до этого она не слышала ничего более романтичного. — В зале холодно, я всем девочкам выдала плотные черные колготки, — хлопочет вслух Совунья, нанося невесомую призрачную пудру на лицо Нюши перед трюмо с лампочками, от которых рассеивается теплый янтарный свет. — И ты надень. — Ой… какие колготки? — вздыхает Нюша, набирая след кораллово-алой помады на кисточку и вырисовывая завитковую кайму губ. — Мы станем звёздами, будем давать интервью. А это даже близко не рядом! — Надень, — снова вычленяет свое последнее слово Совунья. Ей, как костюмерше, проработавшей последние лет двадцать, и впрямь не по себе: мюзиклу уделяется порой чертовски много внимания, а такие немаловажные детали отбрасываются во имя несущественных вещей, до которых нельзя даже дотронуться руками. — Ой как невесело будет скакать канкан с застуженным мочевым пузырем. Спасибо мне скажешь потом! Аня салфеткой обмокает глянец, небрежно набрасывает на обнаженные плечи черную ажурную шаль и посылает в пустоту зеркала воздушный поцелуй, полный чар интриганства, подобно героине, которую надлежит играть: соблазнительную, красивую, несчастную. С поломанной судьбой, самолично брошенной на чердак в самый дальний угол к позабытым вещам. Через паузу, через протянутые обнимающие руки Нюша слышит неозвученное: «как много от тебя зависит». Слышит: «ты, родная, оставайся». И это решительно меняет всё, словно глубокая рана из детства, после которой не обойтись без ломаной уродливо-гадкого шрама, словно самый первый отказ, или же как Лёня на простой рутинный вопрос о том, где он научился играть на гитаре, неожиданно открывает душу: — Сейчас в это будет трудно поверить, но я безумно хотел впечатлить одну девушку в школе. Имена опустим. В пятнадцать лет я настолько зажёгся этой идеей, что пришлось даже собрать группу, разучивать с нуля аккорды и соло. Когда мы записались на школьный музыкальный конкурс и нужно было выступить, я увидел, что в зале рядом с ней уже стоит кто-то другой, а значит все то, над чем я трудился, не имело никакого смысла уже изначально. Я словно окаменел, стоял как экспонат в музее, ей-богу. Нюша начинает неуютно жаться в меховой накидке, будто в помещении костюмерной блуждают неощутимые сквозняки, поэтому от нетерпения она спешит задать ещё вопрос: — Но ты же выступил, так ведь? — с неутраченной надеждой спрашивает она, ожидая развязки. — Я понял, что если сейчас не решусь — могу не попасть на сцену больше никогда, — признается он, улыбаясь со светлой ностальгической грустью, как если бы произошедшее было одним из самых счастливых дней прошлого. — Так оно и вышло. И Нюша достоверно никогда не скажет, рада ли она слышать подобное от своего любимого (автора) (гения) (бедного писателя). Разве слова настоящего способны поддержать его пятнадцатилетнего? Лёня и сам говорит в лоб: не нужно. — Зато сейчас мне выпала возможность писать для легендарного постановщика, и чувствую я себя более чем… чудесно. Это неочевидно, но порой из поражений можно извлечь больше пользы, чем из побед, сочувствующая моя. Кроме того, иначе я бы не встретил вас. Из кучи хлама Нюша находит новогоднюю мишуру, которую искала для новогодней ёлки, элегантным жестом обвязывает вокруг шеи и на последних словах спокойно выдыхает: значит, дурные мысли их писателя не совсем еще одолели. (Ни у Лосяша, ни у тем более Нюши нет внятного объяснения, почему они смотрят друг на друга в подвальном помещении, неожиданно не в силах сдержать самые неловкие улыбки из своего арсенала, и почему это ощущается более чем разумеющимся, когда они с оглушительным смехом поднимаются по лестнице наперегонки, подобно каким-то детям.) Аня по настоятельному совету их многоуважаемого Карыча и впрямь не выходит из образа, даже когда репетиция завершается, главные персонажи разбредаются по своим делам и площадка стремительно пустеет под бледным фиолетовом светом софитов. Они — остаются н а е д и н е. — Я похожа на Николь Кидман? — на полном серьезе задает глупейший вопрос она своему писателю, смакуя моментально возникшую реакцию: как в открытом миру взгляде примешивается желание. Особенно Нюше льстит это внимание, когда по сцене носится столько девочек из массовки в ослепляюще-ярких платьях выше колен, а с таким упоением разглядывает он её одну. Она непринужденно повторяет позу в их первый полноценный разговор: присаживается на край сцены, бередит воспоминания. Всем давно известно, и Карычу уж тем более: любого талантливого творца вдохновляла муза, словно с Парнаса милостью сошедшая древнегреческая богиня. У Маяковского была роковая Лиля Брик, у Ремарка — голубой ангел Марлен Дитрих, а у сценариста Лосева — певица Анна Сердцова. — Любознательная моя, суть этого вопроса противоречит всем вашим основным физическим свойствам. Вы всегда будете похожи на себя и только на себя, — и муза, определенно, безнадежно влюблена в эти неочевидные комплименты. — Так выходит, я особенная-разособенная? Одна в своем роде? — не отстает Нюша, и он одной рукой снимает очки в прямоугольной оправе и чуть наклоняется навстречу, показывая незащищенное лицо с приятно-правильными острыми чертами, чуть заметной горбинкой на носу и рассеянной пятидневной щетиной. — Исключительная. Нюша, только его ладонь невесомо опустится на предплечье с кружевной тканью, в двух сантиметрах от поцелуя с готовностью прикроет глаза. «Ох-ох. Да что же это такое?». А когда их застанет врасплох Совунья, с отвисшей челюстью комично обронив пестрые костюмы на пол, оба во взаимных объятиях зайдутся хохотом. И в волшебный момент, как она неидеально прелестно захрюкает от веселья и станет прикрывать рот ладонью, Лосев посмотрит на Аню с еще большей любознательной нежностью.

Звезда далёкая скатилась,

блеснув загадочной мечтой.

Любовь, любовь, куда ты скрылась?

Какой проходишь стороной?

В вечер перед официальным релизом Нюше неспокойно, и сердце подсказывает наверняка, кому сегодня точно так же не до сна. На середине снимает иглу с подаренной пластинки Совуньи, и в полуночном розовом мраке гримерки открывает игристое Розе Асти, которое ей преподнес Карыч на последней пресс-конференции. В гримерке Лосяш встречает её, приглашая к столу внимательным взглядом, одновременно исписывая пропахшие чернилами разлинованные черновики. — Я завтра всё напрочь забуду, — смеется Аня, пройдясь ладонью по деревянной двери, а другой рукой держа креманку с шампанским. — Вы с Карычем ошиблись. Он в недоумении поднимет на неё взгляд, услышав три патологически невозможные вещи одна за другой. Их звезда не может так грубо заблуждаться в себе, только не Нюша, ни в коем случае. — Вы пели пять часов без пауз и антрактов, не сбив дыхания, сомневающаяся моя. Я видел то грандиозное живое выступление во Владивостоке. Уж кого вы обманываете, так это не нас. Плюс к тому, стоит ли мне добавлять, что вы — мое вдохновение? — Муза? — в придержанном бокале шипящего шампанского переливается частокол вишневого льда. — Больше. Вы — душа представления. — Но почему? Почему ты повторяешь это с самой первой встречи? — Совершенно обыкновенным образом. Ведь эту адаптацию я писал для вас — выдающийся сценарист для выдающейся певицы. Нюша сперва сглатывает от шокирующе прекрасного осознания, а следом осушает ненужно вертящийся в руке бокал разом.

~

Начало выступления подстерегает катастрофа. Главный гитарист на гололеде вывихнул правую кисть — Аня, изящным силуэтом сияя в страстно-бордовом платье из тафты в пол, сжимает руки в кулак и раздраженно стучит туфелькой перед бросающим быстрые распоряжения Карычем. — Неужели никого нет на замену? Почему вы так быстро сдаетесь? Вы что, не знаете, как этот мюзикл важен для… Двери черного хода распахиваются, словно в старом наивном ромкоме двухтысячных.

— Мы справимся, переживающая вы моя. Я знаю это. Знаю.

Гитару мне.