Ты забрал моё... всё

✗✗✗

Дорогой Миша! Здравствуй! Я не знаю, как ты там, но мне кажется, что я тут совсем один. Вроде как, вся Москва теперь передо мной, но знаешь, мне здесь не так весело, как я думал. Здесь, конечно, много людей, но никто не похож на нас с тобой. Все такие... другие. Не могу найти никого, с кем можно поговорить, как с тобой. Тут у всех такие строгие лица, будто у них нет времени на что-то простое. Я вот вспомнил, как ты меня учил кататься на лошади. Помнишь, как я падал всё время, а ты не смеялся? Ты говорил, что никто не научится, не набив шишек. Это было так здорово. Отец водил меня на ипподром кататься, но там всё совсем по-другому. Все тамошние ребята смеялись с моей неуклюжести. Это совсем не то наше место на лугу, возле реки. Тут манеж и песок... Помнишь, как мы на том берегу сидели и камешки в воду кидали, соревнуясь, кто дальше? Как ты там? Всё по-старому? Ты не забыл, как мы всегда друг другу говорили, что будем вместе до конца? Вот я и думаю, что вернусь, обязательно вернусь. Я не знаю, когда, но точно вернусь. Мы ещё с тобой столько всего успеем. Ты ведь помнишь, как мы мечтали, что уедем куда-нибудь далеко-далеко, только ты и я? Правда, у нас не было ни денег, ни карты, зато было ощущение, что нам открыты все дороги и можно отправиться куда угодно. Я тут собираюсь в библиотеку. Там книги все такие… толстые, странные, наверняка умные. Вовсе не такие, как те, что ты мне показывал. Ты ведь всегда умел находить что-то интересное среди всякой ерунды. Тут всё как-то слишком серьёзно и скучно. Но отец говорит, что мне нужно готовиться к поступлению в университет. В общем, скучаю по тебе очень, жду, когда ты мне напишешь. Пиши, что у тебя нового. Я тут пока не научился всем этим московским делам, но в какой-то момент точно стану местным. Твой друг, Ванька

✗✗✗

Работа шла как обычно: Миха вытирал руки о тряпку, прислушиваясь к разговору у раздолбанного «ГАЗона». Мужики курили, переговариваясь о последних новостях. Миха не сразу уловил суть, пока не услышал знакомое имя. — А ты слыхал, Галахов-то вернулся? — бросил Клим, качая головой. Миха замер. — Какой Галахов? — переспросил кто-то непонимающе. — Ванька который. Ну, этот, рыжий, брат Филиппа из старой кузницы. — Так тот в речке по пьяни потонул, четвёртый год уж. — Вот именно. На похороны ни к батьке Фаддею, ни к брату старшему не приезжал, а тут заявился. У него ж тогда после смерти Марьи родной отец сыскался, потащил пацана в Москву, а он вот теперь опять тут. Миха резко отвернулся, будто обжегшись. Не может быть. Сколько лет прошло? Он привык думать, что Ванька теперь совсем другой, московский, что их старые дела канули в воду вместе с теми камнями, что они бросали в реку. А он, значит, снова здесь. Миха ещё раз вытер ладони, но они так и остались липкими. Захотелось уйти как можно дальше, но ноги будто приросли к полу. Да и работать ещё не один час. — А чего он? — осторожно спросил кто-то. — Да хрен его знает, не заладилось там что-то. У отца, говорят, проблемы, вот и вернулся. Миха шумно выдохнул. Ванька и правда здесь, в их чёртовой деревне. К такому он совсем не был готов. Кое-как оттрубив смену, он собирался по-тихому ускользнуть домой, но на проходной его поймал старший бригадир Семёныч. — Мишка, ты ведь с баяном дружен? — его глаза хитро блеснули. — Чего? — непонимающе уставился на него Миха. — Сегодня танцы в Доме культуры, важные гости будут. С самой столицы! Слыхал про Галахова? Командировали его к нам, развивать регионы. Надо сыграть что-нибудь приличное. Председатель сам не свой, суету наводит. Угодить бы. — Да ну, Семёныч, пусть кто другой… Ты же знаешь, я давно… — Да некому! — отрезал тот, грозя пальцем. — Серёга с отитом свалился. Ребятишки с хора на конкурс умотали, а Светке рожать скоро, так её муж на выходных в область увёз, к матери своей. Там больница, как никак. Первенца ждут, вот Вовка и трясётся над женой, хех. Так что теперь ни спеть, ни сыграть некому. Плакала наша культурно-развлекательная программа. Выходит, без тебя никак, Мих. Так что давай, дуй к себе, баян хватай и бегом в ДК. Не подведи меня. Надеюсь, есть ещё порох в пороховницах-то! Миха хотел отказаться. Он всем нутром чувствовал: подпишется — и подставит себя под удар. Но как отказать начальнику? Он стиснул зубы и кивнул. — Вот и отлично! Я в тебе не сомневался! — Семёныч хохотнул, смачно хлопнув Миху по плечу, да и был таков. По дороге домой Миха прокручивал в голове обрывки старых разговоров. Ему слышался гул далёких голосов, костёр у реки и тепло чужой ладони. Он знал, что скоро всё рухнет.

✗✗✗

Когда Миха зашёл в Дом культуры, там было непривычно тихо. Верхний свет пока никто не включал, только тусклый луч фонаря за окном пробивался сквозь мутные стёкла. Он привычно прошёл от предбанника к каморке для артистов как вдруг услышал чей-то голос. — Баб Нюр, ну как вы тут без меня? — говорил кто-то мягко, почти ласково. Миха замер. Сердце резко гулко ударило в груди. Баб Нюра была соседкой Галаховых. Ваньку она любила пуще всех, при случае баловала угощеньями. Своих детей у неё с мужем не было. «Бог не дал», — говорила она, умиляясь их детским проделкам. — Ох, Ваня, спрашиваешь, как мы без тебя?.. Да всё так же. Я вот старею, а ты всё такой же шебутной. — Баб Нюра рассмеялась, но голос её был чуть дрожащим. — Думал, вы меня и не вспомните. — Куда ж я тебя забуду, дурашка, — фыркнула старушка. — Я тебя с самого мальства помню. Повитухой была, когда Марья тобой разродилась. Сколько раз ты через мой забор лазил, вишню воровал! Да и денег тогда прислал, когда корова наша подохла. Без твоей помощи совсем бы туго пришлось, сынок. Оказывается, Галахов как-то поддерживал связь с местными. Во всяком случае со старой соседкой. А ведь та Михе ничего не говорила про деньги. Миха не мог заставить себя двигаться, просто стоял в тени и слушал. — Да ладно вам, баб Нюр, разок всего было с вишней... — Ага, разок! А абрикосы, а сливы? У кого потом животы болели? А как ты меня «бабушкой» звал, когда тебе что-то нужно было, а? — она усмехнулась, и Миха услышал, как Ваня тоже тихо засмеялся. Тем самым, знакомым смехом. Миха резко выдохнул и сделал шаг в зал. Галахов, завидев его, сразу встрепенулся. Он сидел на старом стуле рядом с баб Нюрой, повернувшись к ней вполоборота, но теперь поднял голову. Рыжие волосы отливали медью в мягком свете. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но промолчал. Миха крепче сжал ремень баяна на плече. — Миха. Ты. Пришёл, — произнёс Ваня тихо, но голос его прозвучал твёрдо. Миха не ответил. Просто кивнул баб Нюре, делая вид, что всё в порядке, а потом отвернулся к столу в углу, будто здесь не было никого, кто мог бы выбить его из равновесия. Но краем глаза всё же продолжал следить за происходящим. Баб Нюра вздохнула, глянув то на одного, то на другого. — Ладно, мальчики, пойду я. Дел ещё полно, пол в подсобке промыть надо. Вы тут… разговаривайте. Она поднялась со стула, похлопала Ваню по плечу и, шаркая тапочками, неспешно вышла в коридор, оставив за собой лишь лёгкий запах хозяйственного мыла. В спёртом воздухе повисла тяжёлая тишина. Миха продолжил копаться в баяне, проверяя ремень, хотя он и так был в порядке. — Ты что, прятаться от меня собрался? — Галахов вдруг усмехнулся. — Так себе план, если честно. Миха не ответил, только присел на стул, раскрыв баян, и негромко нажал на клавиши — чистый звук дрогнул в пустом зале. — Значит, будешь делать вид, что меня здесь нет? — Да мне без разницы, есть ты или нет. — Миха пожал плечами. Галахов тихо хмыкнул. — Вот значит как? А почему тогда шарахаешься от меня, как чёрт от ладана? Миха прищурился, глядя на него. — Да кто шарахается? Чего тебе надо, Галахов? Тот чуть качнул головой, но его улыбка медленно угасла. — Даже не знаю. Может, поговорить? — Не о чем нам с тобой разговаривать, — буркнул Миха. — Правда? — Ваня горько усмехнулся. — На письма мои не отвечал. А теперь ведёшь себя так, будто и видеть не хочешь. Чем я перед тобой провинился, Миша? Миха сжал губы. — Слушай, если ты вернулся, чтобы докопаться до меня, то не стоило. Галахов опёрся локтями на колени, наклоняясь чуть ближе. — Что, и вернуться уж нельзя? Миха молчал. — Ты ведь не забыл, что я обещал? — Галахов посмотрел на него пристально. — Я писал, что вернусь. Ладно, пусть ты не отвечал, но неужели и не читал даже моих писем? Они до тебя вообще доходили? Миха снова ударил по клавишам, резко, гулко, будто пытаясь заглушить что-то внутри себя. Так хотелось поддаться соблазну и сделать вид, что он не знает ни о каких письмах. Но совесть не позволила. — Ты много чего писал, — тихо бросил он. Галахов выдохнул, казалось, с облегчением и откинулся на спинку стула. — А ты, я смотрю, совсем не изменился. — Может, потому что мне и не нужно было меняться. Галахов улыбнулся краем губ, но в глазах у него мелькнуло что-то другое. — Вечный упрямец. — Вечный язык без костей. — Ну, значит, ничего не изменилось, — Ваня развёл руками. — Разве что ты теперь ещё больше бегаешь от того, чего не хочешь признавать. Миха резко захлопнул баян. — Мне ещё играть сегодня. Он поднялся, собираясь уйти, но Ваня остановил его жестом руки. — Да, конечно. Играй, Мих. Я мешать не буду, посижу в сторонке. И дальше Галахов просто курил, не сводя с него глаз, пока Миха настраивал инструмент. Дым от его ароматных папирос закручивался в ленивые кольца, смешиваясь с запахом сырости и затхлости вековечного дерева. Чтобы убедиться, что всё правильно, Миха заиграл старенькую мелодию и сам не заметил, как продолжил до самого конца. — Играешь как всегда... будто душу выворачиваешь, — внезапно произнёс Галахов, когда музыка стихла. Миха вздрогнул. Голос бывшего друга звучал мягко, почти нежно, отзываясь фантомной болью в груди. — А тебе какое дело? — буркнул Миха, но пальцы сами потянулись к клавишам, заиграли тихую мелодию. — Помнишь, как в детстве у речки сидели? Ты тогда на губной гармошке выводил... — Галахов приблизился, в свете тусклой лампы рыжие волосы вспыхнули как костёр. — Забыл давно, — солгал Миха, хотя помнил каждую деталь: как Ванька смеялся, закидывая камешки в воду, как их руки случайно соприкасались. — А ты, выходит, всё на баяне? Значит, правильно я рассудил, что могу застать тебя здесь, — Галахов вдруг усмехнулся, наклонив голову, как будто по-дружески, хотя в глазах его мелькала неуверенность. — Ты всегда был таким старомодным, Мих. Помнишь, как мы в детстве с тобой на гитаре пытались играть, и у тебя всегда выходило лучше? Ты и сейчас с музыкой на «ты». Миха на мгновение замер, взглянув на него. Галахов заговорил так, как если бы ничего не изменилось, как если бы они снова были детьми. Но Миху его вопросы только раздражали и вызывали изжогу. — Не помню, — буркнул он, но, не осознавая, снова принялся перебирать кнопки, тихо повторяя слова песни себе под нос. Галахов, не отводя взгляда, медленно подошёл ближе. — Ты всегда скрывал, что тебе нравится играть. Вечно говорил, что это ерунда, а сам… — он усмехнулся, касаясь руки Михи, словно пытаясь найти хоть какой-то отклик в его молчании. — Помнишь, как ты взял меня за руку, когда мы в лесу заблудились? Тогда я думал, что мы никогда не выберемся… А ты сказал, что знаешь, куда идти. Ты всегда знал, куда идти. Миха почувствовал, как горло сжалось. Эти слова резали, как нож, и он снова почувствовал тот холод, который был всегда между ними, когда Галахов прикасался к тем частям его души, которых Миха так боялся. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — выдавил Миха, стиснув зубы. Но Галахов не отступал. Он уселся рядом, не смущаясь неловких пауз в их разговоре, когда в комнате воцарялась гробовая тишина, и только тянуло знакомым старым запахом сырости. — Миха, ты мне не скажешь, но я знаю. Я всегда знал, — прошептал Галахов. Миха почувствовал, как сердце резко забилось, будто оно снова начало жить, как в те дни, когда всё было легче. Знал Галахов, что сказать, чтобы пробудить давно похороненное, казалось, у него был ключ к самому уязвимому месту в Михиной душе. Но Миха молчал, пальцы на баяне не переставали двигаться, как будто музыка могла дать ему силы не отвечать ничего. Спустя несколько минут он услышал, как скрипнула входная дверь — начал прибывать народ. Сквозь приоткрытую дверь в зал показались сначала пара женщин в тёплых пальто, отряхивающих с рукавов снег, потом трое парней из ремонтной бригады, галдящих о какой-то поломке у водокачки. За ними ввалились девчонки, разрумянившиеся от мороза, шушукаясь и хихикая. В воздухе запахло холодом, пылью старого дерева и чуть-чуть табаком — кто-то затянулся на крыльце перед входом. В тишине, что повисла между ними, звуки оживающего зала казались оглушающими. Теперь поговорить уже не выйдет — вокруг сновали люди, переговаривались, занимали места на стульях, кто-то уже оккупировал дальний угол, громко обсуждая столичного специалиста, ради которого сегодня и устроили весь этот сыр-бор. Миха бросил взгляд на Галахова. Тот, похоже, не спешил снова заговорить, но и не уходил. Просто сидел, сцепив пальцы, да посматривал на него исподлобья, будто ждал, что будет дальше. Миха вздохнул. Дальше ему нужно было делать вид, что всё как обычно. Что он не сбивался с ритма от одного чужого взгляда. Он перехватил баян поудобнее, прокрутил ремень в руке и шагнул в сторону импровизированной сцены, оставляя Галахова сидеть в одиночестве. Но долго скучать тому не пришлось. Галахова обступили местные девушки. Оно и не удивительно — парень он был видный. А в костюме, рубашке с начищенными запонками и с аккуратной причёской вообще не оставлял шанса местным трудягам. Да к тому же приехал из столицы. Не многие местные узнали бы в ладной фигуре с идеально посаженым на неё модным костюмом из Московского универмага (а то может и из самой заграницы, чем чёрт не шутит) скромного местного веснушчатого паренька-лошпета. Вечно сутулого, но уже тогда с упрямым вызовом в зелёных глазах-омутах. Лишь несколько сторожил, да горстка бывших подростков, включая самого Миху, знали, что этот ферзь был когда-то местной бледной пешкой. Ванька-встанька, хуй бы с ним. Теперь он держался уверенно, говорил он вежливо, улыбался, слушал внимательно. Девчонки так и вились вокруг, кокетливо поправляя прически, смеялись в голос, будто в этих стенах никогда не было ничего смешнее. А он не отказывался от их внимания, не зазнавался. Танцевал, болтал, отвечал на вопросы. Ольга, секретарь директора колхоза, была, пожалуй, самой настойчивой. Высокая, стройная, с гладкими тёмными волосами, она первой взяла его за руку и потянула на танец, даже не спрашивая. Галахов улыбнулся, не стал возражать. Миха не мог не смотреть, как они кружатся по залу. Ольга смеялась, чуть откидывая голову, а Галахов что-то тихо говорил ей на ухо, и она, кажется, была вполне довольна. Миха мрачно перебирал клавиши баяна, но руки вдруг сжали инструмент сильнее, чем нужно. Он не хотел признавать, что внутри что-то неприятно кольнуло. Он говорил себе, что ему всё равно. Конечно, всё равно. Почему ему не должно быть всё равно? Пусть Галахов развлекается, пляшет с этой своей Ольгой, зачем ему смотреть? Зачем вообще обращать внимание? Но глаза всё равно сами находили их в толпе. И каждый раз, когда Ольга клала Ване руку на плечо или смеялась его шуткам, Миха чувствовал, как в груди нарастает злость, с которой он ничего не мог поделать.

✗✗✗

Прошло ещё несколько таких вечеров. Миха приходил в ДК, устраивался со своим баяном в углу сцены и играл, будто ничего не изменилось. Музыка заполняла помещение, отдаваясь в старых стенах, а сам он прятался за ней, избегая лишних взглядов. Но Галахов не сдавался. Каждый раз, когда выдавалась возможность, он подходил, пытался заговорить, но Миха всегда находил повод уйти. То ему инструмент нужно было проверить, то горло промочить. Бывало, кто-то из приятелей звал поболтать, а иногда народ толпился слишком близко, и момент оказывался упущенным. Иногда Михе и стараться-то не приходилось — Галахову и так прохода не давали, не оставляя в покое. Сельские мужики по очереди пристраивались к нему, втягивая в разговор: кто-то расспрашивал про Москву, про жизнь там, про учёбу. Кто-то с ухмылкой вспоминал, каким он был мальчишкой, и приговаривал, что вот, вырос, а вроде бы тот же Ванька. Даже начальство пару раз подходило, пыталось завести деловой разговор, но Миха не вслушивался, ему было всё равно, о чём речь. Главное, что так Галахов снова не успевал сказать ему того, что хотел. Раздражало только глупое кокетство девушек, которые теперь слетались на Галахова, словно мухи на мёд. Эти профурсетки, с их жеманными улыбками, накрученными локонами и звонким смехом, будто наперегонки пытались перетянуть его внимание. Кто-то поправлял перед ним косынку, томно отводя глаза. Кто-то специально проходил мимо, задевая его плечом, словно случайно. Кто-то спрашивал, правда ли в Москве женщины ходят по улицам в мехах, и неужели там каждый день в театры ходят? Галахов, конечно, отвечал — вежливо, спокойно, с этой своей лёгкой ухмылкой, будто ему всё это даже забавляло. Не отталкивал никого, не грубил, просто смеялся, перекидывался парой фраз, но при этом всё равно оставался чуть в стороне, как будто не воспринимал этот деревенский ажиотаж всерьёз. Миха знал его слишком хорошо, чтобы не замечать. Но легче от этого не становилось. Особенно бесило, когда кто-то слишком смело брал Галахова за руку, трогал его за рукав, заглядывал в глаза. Миха чувствовал, как в нём закипает что-то тёмное, почти неконтролируемое. Ему хотелось сказать этим девчонкам, чтобы перестали, чтобы шли к чёрту со своими кокетливыми вздохами. Но он только сильнее сжимал пальцы на баяне, выдавая резкие, почти злые аккорды, срываясь на громкие ноты, словно музыка могла заглушить его собственные мысли. Когда в Михе уже не было особой надобности — Серёга поправился, да ребятня вернулась из поездки, и в ДК сами могли справиться с музыкой, а начальство перестало напоминать, что «гостям нужен аккомпанемент», — он вдруг сам вызвался приходить. Сделал вид, будто это просто привычка, будто ему без разницы, играть иль нет. Сказал, что так хоть руки вспомнят инструмент, а дома вечерами ждёт разве что водка и делать-то особо нечего. Никто не удивился, не стал задавать лишних вопросов. Но правда была в другом. Миха сам себе не хотел признаваться, что теперь ждал этих вечеров. Что, перебирая кнопки баяна, украдкой искал в зале знакомый силуэт. Что замечал Галахова сразу, едва тот появлялся, даже если старался не смотреть в его сторону. Что ловил его взгляд и делал вид, будто не замечает. Он приходил, играл, а потом уходил, стараясь держаться так, будто ему плевать на всех вокруг, включая Галахова. Только вот не думать о нём почему-то не получалось. И вот, пролетела пара недель. Миха стоял у окна своего ветхого дома, глядя, как снежинки медленно оседают на покосившуюся крышу сарая. Баян лежал на столе и его клавиши тускло поблескивали в свете керосиновой лампы. Миха снова думал о Ваньке. О том, как тот вчера замер у двери магазина, где они неожиданно столкнулись, будто хотел что-то сказать, но лишь кивнул и зашагал по улице в сторону здания администрации района. — Чёрт бы тебя побрал, Галахов, — пробормотал Миха, сжимая кулаки. Только сердце билось чаще обычного, выдавая его с потрохами. Пора было опять собираться в ДК на танцы.

✗✗✗

Дверь в деревенском доме культуры покосилась ещё до рождения его деда, и теперь вечно скрипела. Штукатурка ссыпа́лась со стен вместе с разбивающимися мечтами местной молодёжи о хоть сколько-нибудь увеселительном досуге. Миха сплюнул прямо себе под ноги, не утруждаясь даже растереть слюну носком поношенного валенка. Зима стояла суровая. Теперь по пятницам, субботам и воскресеньям, поплотнее запахнув побитый молью полушубок, он тащился целых три улицы под горку в этот деревянный сарай на курьих ножках, чтобы сыграть на баяне для здешней публики. Сам напросился. Ногами он всё же притопнул — сбить налипший за время пешей прогулки снег, да и встряхнуться немного. Никто не рискнул бы назвать его трусом, но самому себе, изредка, признаться было можно. То, чего он боялся, а точнее, тот, кого он боялся, сейчас, вероятно, уже весело тряс телесами внутри. До выступающих народ сегодня развлекала старенькая радиола. Задорные мотивы слышны были уже на подходе. Шумно выдохнув и почесав за ухом, отчего шапка-ушанка покосилась на бок, Миха толкнул дверь в предбанник обители культурного просвещения. Его сразу же обдало жаром спёртого воздуха. Контраст после морозной свежести зимнего вечера был разительный. Тут уже протопили печь, скурили с полсотни папирос, надушились десятками разных дешёвых духов и навоняли потными телами всех комплекций, одно из которых интересовало Миху в особенности. Но знать о том никому не полагалось; много чести было бы этому гаду. Столичный гость отплясывал в центре стихийного круга качающихся рабочих трудяг на отдыхе. Ни дать ни взять Гагарин в их богом забытой чёрной дыре. Вернувшийся блудный сын, принятый всеми с распростёртыми объятиями. Иоанн Галахов, собственной рыжей персоной. Впрочем, никто не чувствовал нужды использовать его полное имя, оно звучало слишком серьёзно и формально. Особенно для детворы. Потому с самого мальства для всех он стал просто Ваней или Ванькой. В том числе для собственной родни. Время шло, и привычка закрепилась. Даже официально к нему теперь обращались: Иван Фаддеевич. С Иоанном его мамаша конечно дала маху. Мария Галахова тётка была странная. Да и, как выяснилось по прошествии времени, мальчонка-то был результатом порочной связи с одним столичным депутатом, невесть как однажды оказавшимся в местных краях. Был тот мужик большой шишкой. Через несколько лет после рождения Иоанна, мать сбежала к любовнику в Москву, правда потом вернувшись и принявшись замаливать перед детьми и мужем — местным запойным сапожником — свои прелюбодейские грехи. Тот простил, но всё повторилось, и не раз. Менялись только города и любовники. К её придури все давно привыкли. Она была о двух берегах душа — в больших городах тосковала, тянуло её «на родину», а тут — прозябала в серости и убогости. Так и померла от пневмонии, не определившись, ни лекарства дорогущие, что бывший любовник ей выписал, не помогли, ни молитвы местных бабок. Вот только успела московскому своему хахалю поведать, что есть у него, дескать, сынок. Отчего сразу тому не созналась, а предпочла скрыть факт отцовства — непонятно. Новоиспеченный папаша погоревал какое-то время о её смерти в своей далёкой трёшке, а потом мозгами пораскинул, да и забрал пацана к себе. В босоногом беззубом детстве, будучи совсем карапузом и толком не умея болтать, Миха называл Ваньку Вава. Знал бы он, какая «вава» у него будет на душе от этого рыжего ушлёпка. Увозили Ваню в спешке, неожиданно как-то. Сердешно прощаться было вроде не к лицу, чай не сосунки. В школе свиделись как обычно, Ваня корпел над задачами, Миха стрелял глазами в девчат, что пострашнее — такие вариант беспроигрышный. Дай ей конфету шоколадную, что рыжий подогнал (отец из Москвы слал), скажи, что она краше первой красавицы в классе, и смело можно рассчитывать на поцелуй в щёку. Дальше он, конечно, ещё никогда не заходил. Старшие братья стыдили, говоря, что по-настоящему он девки не пробовал. А у него духу не хватало. Да и уже тогда он подозревал, что ни одна девчонка не даст ему того, чего Миха желал в глубине своей простецкой души. Рыжие волосы и зелёные глаза Галахова волновали его куда больше, чем толстые косы и томные взгляды одноклассниц. В разлуке Ванька писал ему письма, ни на одно из которых Миха так и не ответил. Сердце затаило обиду, хотя умом он понимал, что Галахов не виноват, но тогда Миха рассудил, что так ему будет проще забыть друга и все несбыточные мечты, что к нему прилагались.

Привет, Миха. Я не знаю, что и думать. Написал тебе уже несколько писем, а ответов всё нет. Может, ты даже не получишь их, а если получишь — вообще не захочешь отвечать. Но мне всё равно нужно написать. Наверное, потому что иначе я просто не могу. Я не понимаю, что происходит. Вроде, мы с тобой всегда были как братья, а теперь я даже не знаю, что стало с этим. Мне кажется, ты просто забыл про меня или не хочешь общаться. Ну да ладно. Может, тебе стало легче без меня. Может, тебе вообще не нужно это. Я не знаю. Я даже не хочу думать, что я тебе не важен, но что-то внутри меня заставляет переживать. Ты ведь всегда говорил, что «друзей не забывают», помнишь? А теперь вот не могу понять, почему ты не пишешь. Я бы всё отдал, чтобы снова как раньше посидеть с тобой, поболтать, повеселиться. Хотя бы одно письмо от тебя. Я не требую многого, правда. Слушай, Мих, ты ведь мне не чужой, да? Ты же помнишь, как мы в детстве всё вместе пережили. Ты ведь мне больше, чем просто друг. Ты был и остаёшься частью моей жизни, даже если ты этого не хочешь. И я, может, не очень умею говорить, но это правда. Я не могу просто сидеть и думать, что всё это закончилось. Я пытаюсь понять, что не так. Может, я был не прав, может, я что-то не так сделал, но я готов выслушать. Пожалуйста, напиши хоть что-нибудь. Мне важно понять, что ты думаешь. Ты ведь не будешь молчать? Я надеюсь на это. Всё-таки, когда мы с тобой по-настоящему разговариваем, нам удаётся найти общий язык. И мне хотелось бы, чтобы это было не только в прошлом. Твой Ваня.

Только забыть не вышло. Вместо этого, вот уж сколько лет его съедала тоска по единственной близкой и родной ему душе. Словно он потерял какую-то важную часть себя самого. Танцы шли полным ходом. Играла музыка, в полумраке зала мелькали пары. Миха пристроился пока у стенки, понаблюдать. Галахов, высокий и стройный, с широкой улыбкой и озорными глазами казался таким решительным, пока вертел красоткой Ольгой в танце. Она как всегда звонко смеялась, положив руки ему на плечи, и то и дело заправляла за ухо выбившуюся из хвоста прядь тёмных волос. Галахов тоже улыбался, держал её за талию легко, но уверенно, и двигался так, будто и правда наслаждался моментом. Миха скрипнул зубами. Как бы он не уверял самого себя, что всё это ему безразлично, но от правды было не убежать. Оказалось, в Москве Галахов успешно отучился на инженера, а по окончании университета устроился работать в одну из крупных московских фирм, где занимался проектированием новых автоматизированных систем для заводов. Но, по его собственным словам, со временем понял — выгорел. Столичная жизнь не приносила ему радости. А тут как раз местные власти в последнее время активно поддерживали проекты, связанные с модернизацией сельского хозяйства, и Галахов решил, что это его шанс. Он вернулся, чтобы реализовать проект по внедрению современных технологий в аграрный сектор — автоматизация процессов на местных фермах и обеспечение их новыми системами управления. Правда лишь в качестве командированного, а значит, — временного сотрудника. Одна из девчонок — Люська из бухгалтерии, кажется — весело ткнула его в плечо: — Миха, а ты чего стенку подпираешь? Пошли плясать! — Хочу и подпираю. Я сюда не танцевать пришёл, — буркнул он грубо, даже не посмотрев в её сторону. — Иди пляши, я что ль мешаю. Правильно рассудив, что настаивать не стоит, она без всякой обиды пожала плечами и нырнула в толпу, где её тут же подхватил кто-то из ребят и закружил по залу, словно забыв обо всём на свете. Люська заливисто хохотала, с готовностью разделив забвение партнёра. А Миха остался стоять, чувствуя, как злость растёт, цепляется за рёбра, сдавливает горло. Какого чёрта? Галахову мало, что он снова здесь, мало, что везде ходит со своим важным видом, мало, что вечно оказывается рядом? Теперь ему нужно ещё и Ольгу? Насколько далеко у них всё зашло? Музыка становилась всё громче, движения танцующих — всё быстрее. Вдруг две пары столкнулись на тесном танцполе, и одна из девушек вскрикнула. Ей оказалась как раз Ольга. Они с Граховым тут же остановились и, судя по жестам и выражениям лиц, все участники заминки принялись извиняться друг перед другом. И тут Галахов, словно что-то почувствовав, повернул голову и встретился с ним взглядом. Миху как током прошибло, и он поспешил отвернуться. Отойдя в сторонку, он старался не замечать, как люди вокруг теряли себя в ритмах танцев, в брызгах смеха и разговорах. Он накинул на плечи ремни баяна, с удивлением почувствовав, как пальцы на старой коже начинают двигаться сами по себе. Руки не дрожали, но ладони вспотели, когда он принялся за первый аккорд. Звук был грязноватым, как старая жизнь, как воспоминания, которые он пытался вычистить, а те всё не поддавались. Каждая нота отзывалась в груди давно забытой болью. Баян звучал не так, как он хотел, но каждый аккорд был словно попыткой удержать что-то важное, что давно выпорхнуло из его рук. Он играл, ощущая, как музыка наполняет пространство, но не успевает заполнить душу. Вроде бы всё на месте, но что-то не так. Тонкий серебристый свет лампы, отражаясь от потёртого металла, отбрасывал тени на его лицо, и казалось, что он и сам — часть этой песни, от которой уже не будет избавления. Все вокруг забыли, кто он, и что он — просто ещё один из тех, кто пришёл сюда, чтобы занять место в зале. Но в этом баяне, в пальцах, в его уставших глазах была одна неизменная истина: он всё равно остался тем, кем был всегда — человеком, который боится остаться наедине с тем, кого не в силах забыть. И вот, играя на баяне, Миха ловил взгляд Галахова, и этот взгляд был не как все другие. Он был полон чего-то давно забытого, словно Галахов пытался понять, что же изменилось в их мире. Но у Михи не было для него ответа, всё, что он чувствовал — это холод, забравшийся глубоко в сердце. Может быть, этим вечером он всё-таки решится на разговор. Но пока его пальцы продолжали двигаться, будто сами по себе, играя на инструменте, ставшем для него странной ироничной метафорой жизни.

✗✗✗

Закончив очередную песню, Миха поставил баян на стол, чувствуя, как люди вокруг одобрительно кивают, кто-то даже хлопал его по плечу, мол, хорошо сыграл, душевно. Он кивал в ответ, но взгляд снова невольно цеплялся за Галахова. Тот стоял у стены, скрестив руки, и уже не смеялся, не болтал с остальными. Просто смотрел. Когда танцы вновь захватили зал, заглушая все разговоры, он подошёл ближе. — Пошли, покурим, — тихо предложил он, доставая пачку сигарет и предлагая одну Михе. — Не курю, — отмахнулся Миха, отступая в сторону, будто бы намеренно стараясь затеряться среди людей. Но Галахов не сдавался. Он не давил, не хватал за рукав, не лез в душу. Просто ждал, когда Миха сам посмотрит ему в глаза. Но Миха не смотрел. Не позволял себе. Потому что знал: если они вновь встретятся взглядом — всё, пиши пропало. Весь вечер он ускользал от Галахова, будто случайно оказываясь то у стола с самоваром, то у группы мужиков, что обсуждали заготовку леса. Но тот не отступал. Галахов словно тень, всегда оказывался где-то рядом, но не приближался слишком близко. Только когда вечер подошёл к концу, а народ начал потихоньку расходиться, Миха понял, что Галахов переминался с ноги на ногу у двери, словно ждал чего-то, нервно крутя сигарету в пальцах. И Миха вдруг почувствовал, что больше не может убегать. — Ладно, пошли, — бросил он тихо, натягивая полушубок и не глядя в его сторону. Они вышли в морозную тишину тёмного двора, где, несмотря на поздний час, шла своя невидимая жизнь: где-то вдалеке тянулся дым от костра, а под сапогами хрустел снег. Сигареты у Михи были такими же старомодными, как и их отношения. Насчёт «не курю» он соврал, конечно. Вот и сейчас закурил первым, сделав долгую затяжку, и оставил дым медленно подниматься в тёмное небо. Шли молча, дыхание клубилось облачками в холодном воздухе, а кончики сигарет тускло светились в ночной тени, пока Миха не спросил хриплым голосом: — Ну и чего тебе? Галахов усмехнулся, но в этом не было реальной насмешки. Только усталость и что-то ещё, что Миха не мог пока разгадать. Они, не сговариваясь, повернули к замёрзшей речке и дальше вдоль берега, к их излюбленному в детстве месту у церкви. Галахов затянул разговор о пустяках. О Москве, о том, как ненавидит галстуки, пытался шутить, спрашивая, боится ли Миха темноты до сих пор. Слова повисали в воздухе, как неразорвавшиеся снаряды. — Ты знаешь, зачем я вернулся? — спросил Галахов, отчаявшись разговорить Миху и останавливаясь у старой церкви. Её купол, покрытый инеем, казался призрачным, почти потусторонним. — Чтобы насмехаться? — Миха нервно засмеялся. — Чтобы найти то, что когда-то потерял. Они замолчали. Тишину нарушил крик совы где-то вдалеке. — Я не хочу, чтобы мы вели себя как чужие друг другу люди. Ты не чужой мне, Миша. Я бы хотел, чтобы всё было по-другому. Хотел бы не уезжать… Миха не стал дослушивать, развернулся и зашагал к дому, не обращая внимания на Галахова, который продолжал: — Я не верю, что между нами всё будет теперь вот так. Миша, да погоди ты! Слышишь? Приходи сюда в полночь, и мы поговорим. Это же наше место, мы тут… Дальше голос Галахова потонул в завывании ветра. А может, то ревела кровь в ушах Михи, сердце заходилось в груди.

✗✗✗

Май, когда Ваня уезжал, выдался жарким. Трава у старой церкви стояла сухая и ломкая, под ногами потрескивали выцветшие доски крыльца. Миха сидел на ступеньке, глядя в сумеречное небо, и молчал. Ваня понуро стоял рядом, вертя в пальцах травинку и тоже молчал. — Завтра уезжаю, — сказал он вдруг. Голос у него был ровный, почти безразличный, но Миха знал его слишком хорошо. — Знаю, — коротко ответил он. Ветер шевелил сухие ветки, церковь в тени казалась живой, как будто смотрела на них пустыми глазницами окон. — Писать будешь? — спросил Миха. — Буду конечно. Но Миха понимал, что писать Ваня, скорее всего, не станет. Москва, новая школа, а потом и университет, новая жизнь — где в ней место для писем из забытых Богом деревень? Миха хотел сказать что-то ещё, но Ваня вдруг шагнул ближе, резко, будто собирался ударить, и схватил его за ворот футболки. Их взгляды встретились. Миха чувствовал, как в груди гулко стучит сердце — не от страха, нет. От чего-то другого, неясного, тянущего, ноющего внутри. — Дурак ты, — тихо сказал Ваня. А потом поцеловал его — быстро, скомкано, горячо. Миха не двинулся. Он не знал, что делать — ни тогда, ни сейчас, ни через секунду, когда Ваня отстранился и посмотрел на него, будто ждал чего-то. Но Миха не нашёл, что сказать. Он просто сжал кулаки, отвёл взгляд и промолчал. А на следующее утро Ваня уехал.

✗✗✗

Ночью Миха не мог уснуть. Он вышел из дома и побрёл к церкви, сам не зная зачем. А Галахов уже стоял там, прислонившись к стене, его лицо было бледным в лунном свете. — Не думал, что придёшь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Сам не понял, как ноги принесли, — Миха сделал шаг вперёд. Между ними оставалось меньше метра. — Боишься? — спросил Галахов, и в его глазах вспыхнул знакомый упрямый вызов, а в голосе прозвучала та самая насмешка, от которой Миху раньше корёжило. Но теперь за ней сквозила неуверенность, почти мольба. — Тебя-то? Да никогда, — Миха сглотнул. — Врёшь. Но это ничего, я тоже боюсь. И тогда Миха сократил расстояние между ними в порыве невесть откуда взявшейся смелости. Его пальцы дрожали, когда он коснулся колючей щеки. Непривычно. — Думал... думал ты ненавидишь меня, — прошептал Галахов. — Ненавижу. Или нет. Да чёрт его знает, я совсем запутался, — Миха прижался лбом к его плечу. — Просто... не уходи, — и потянулся к нему, как к огню. Ваня осторожно поднял руку, пальцы коснулись воротника Михиного полушубка, будто проверяя, можно ли дальше. Миха сглотнул. Он должен был отстраниться, сказать что-то резкое, но вместо этого стоял и ждал. Как дурак. Как пацан. Поцелуй вышел горьким от снега, но таким жгучим, что Миха забыл, как дышать. Сердце колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу, каждый удар отдавался глухим эхом в висках. Он ненавидел эту дрожь в пальцах, которая возникала всякий раз, когда Ванька оказывался рядом. «Как будто я мальчишка какой-то», — ругал он себя, сжимая рукава полушубка так, что костяшки белели. Но стоило Галахову заговорить, как всё тело будто переставало слушаться — тепло разливалось по жилам, а в горле застревал ком, мешающий выдохнуть хоть слово. Он помнил их детство: как Ванька, тогда ещё щуплый рыжий бесёнок, делился с ним конфетами, присланными родным отцом из Москвы. Как их пальцы случайно касались друг друга, когда они бросали камешки в реку, и Миха отдёргивал руку, будто обжегшись. «Стыдоба-то какая», — думал он сейчас, но тогда, в двенадцать лет, даже не понимал, почему лицо горит, а в животе ёкает. Теперь же это «почему» обрушилось на него с новой силой, как весенний паводок, сметающий хлипкие плотины. Когда Галахов говорил о прошлом в их первую встречу, Миха делал вид, что не слышит. Притворялся, что баян требует всей его внимательности, хотя мелодии давно выводил на автомате. «Зачем он это делает? Насмехается?» — терзался он, но в глубине души цеплялся за каждое слово, как за спасительную нить. Ему хотелось крикнуть: «Да заткнись ты со своей Москвой! Ты здесь, со мной, а не там!» — но вместо этого он бросал колкие фразы, пряча страх за маской грубости. Особенно невыносимо было идти с ним сегодня вдоль реки. Снег хрустел под валенками, а дыхание превращалось в облака пара, растворяющиеся в темноте. Миха краем глаза следил за профилем Вани — за тем, как свет луны ложится на его веснушки, за нервным подёргиванием губ, когда тот замолкал. «Скажи что-нибудь. Скажи, что я тебе не безразличен», — умолял он про себя, но Галахов лишь кусал губы, будто боялся выпустить наружу то, что их обоих сжигало изнутри, вместо этого болтая о какой-то ерунде. А теперь вот церковь. Та самая, где когда-то венчались его дед и бабка, а сейчас лишь ветер выл в трещинах стен и Миха чувствовал, как холод пробирается под одежду, но внутри всё горело. Ваня был так близко, что Миха различал запах его одеколона — дорогого, резкого, но уже такого родного. «Беги», — приказывал себе Миха, но ноги будто вросли в землю. Он видел, как дрожат ресницы Галахова, как его рука тянется, словно сквозь толщу воды. И что-то внутри Михи надломилось. Годы злости, зависти, попыток забыть — всё это рассыпалось в прах, оставив лишь голую, невыносимую правду: он хотел этого. Хотел, чтобы Ванька прикоснулся, чтобы эти рыжие пряди упали ему на лицо, чтобы губы, которые он ненавидел за их столичную ухмылку, наконец замолчали. Когда их губы встретились в поцелуе, холодном и мокром от снега, Миха почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пронизывающий ветер, запах талого снега, даже боль в обмороженных пальцах — всё исчезло. Осталось только тепло, которое растекалось от губ к сердцу, смывая годами копившуюся горечь. «Чёрт, так вот каково это», — промелькнуло в голове, и он впервые за долгие годы позволил себе не думать. Но даже в этот миг, среди обломков прошлого, страх не отпускал его до конца. «А что будет завтра?» — шептал внутренний голос, но Миха глушил его, цепляясь за Ванино плечо. Пусть завтра мир рухнет, пусть соседи шепчутся, пусть отец Галахова сыпет проклятиями — сейчас они были здесь, два мальчишки из забытой богом деревни, нашедшие в друг друге то, чего так не хватало их израненным душам. Церковный колокол молчал под куполом, а звёзды над головой будто смеялись над их глупой, прекрасной отвагой. Будущее было зыбким, как и первое проявление чувств. Но этой ночью, среди развалин прошлого, они нашли то, ради чего стоило побороться.

✗✗✗

Пьяные после смелых поцелуев у церкви, они шли к дому Михи молча, увязая в снегу по колено. Рука Галахова всё ещё сжимала его ладонь — крепко, будто тот боялся, что Миха вырвется и убежит. А Миха... Миха не мог думать. В голове гудело, как в пустой бочке: каждый шаг, каждый вдох, каждый стук сердца напоминал, что это не сон. Что Ванька здесь, рядом. Губы всё ещё горели. Дверь скрипнула, пропуская их в темноту и Миха захлопнул её за ними, тяжело выдохнул и тут же почувствовал себя не в своей тарелке. Ваня остался стоять у порога, будто не решаясь сделать лишний шаг. Морозный воздух ещё витал в комнате, от него щипало щёки, но настоящая дрожь накатывала не от холода. Миха зажёг керосиновую лампу, и свет заплясал по стенам, высвечивая облупившуюся штукатурку, грубый стол, умывальник в углу. Ваня снял шапку, стряхнул снег с плеч. — Холодно тут у тебя, — пробормотал он, оглядывая комнату. — Не в Москве живём, — резко ответил Миха, но тут же пожалел. Зачем он опять язвит? — Чай поставлю, — буркнул он следом, не глядя на гостя. Шагнул к печке, но не успел даже зачерпнуть воду ковшом — за спиной послышалось осторожное: — Миш… Он замер. Ваня тоже не двигался. Они так и стояли — один у печки, другой у двери, между ними — целая пропасть лет, обид и замалчивания. Миха не знал, кто первый шагнул вперёд. Наверное, оба. Будто подталкиваемые чем-то большим, чем их собственные страхи. Глаза Вани блестели в полумраке, как у кота, застигнутого врасплох в темноте. Его лицо оказалось слишком близко, его дыхание смешивалось с Михиным, и от этого хотелось либо отшатнуться, либо закрыть глаза и шагнуть ещё ближе. Миха не знал, что сказать. Губы Вани дрогнули, но он тоже молчал. Было так неловко, что хотелось заорать или сбежать. — Миша... — начал Ваня снова, но слова застряли в горле. Вместо них — шаг вперёд, пальцы, впившиеся в воротник полушубка, губы, прижатые к губам. Неуверенно, слишком сухо, слишком резко. Миха отшатнулся, ударившись о стену. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты... ты чего? — выдохнул он, но Ваня уже срывал с него одежду, словно боялся, что Миха передумает. Пуговицы полетели на пол, валенки грохнули о доски. — Ты правда думал, что я чай пить пришёл? — Ваня дышал прерывисто, его пальцы дрожали, расстёгивая ремень. — Годами... чёрт, Миш, годами я... Миха не дал ему договорить. Когда Ваня наклонился ближе, он судорожно вздохнул и вцепился в рыжие волосы, притягивая к себе, целуя так, будто хотел стереть с него всю Москву, всех этих «ферзей», всю ту ложь, что разделяла их. Они будто дрались, а не целовались. Миха не сразу понял, как они оказались у кровати, рухнув на неё. Старая панцирная сетка заскрипела под их весом. — Тихо, — прошептал Миха, когда Ваня застонал, впиваясь зубами в его плечо. — Соседи ещё услышат... Миха чуть дёрнулся назад, но Ваня не отстранился, а просто выдохнул ему в губы: «Да пусть сдохнут», срывая с него рубаху. Но в его голосе не было злости. Только отчаянная нежность, которую он прятал за грубостью. Он провёл ладонью по Михиной спине, чувствуя шрамы — старые, от ремня пьяного отца. Миха помнил, как плакал тогда в сарае, прижимая к груди разбитые очки. С тех пор он очков больше не носил. Хорошо, минус был небольшой. — Я помню... — начал Ваня, но Миха прервал его: — Заткнись. Ничего не хочу помнить. Ваня целовал его шею, ключицы, грудь, словно пытаясь стереть следы времени. Каждое прикосновение было вопросом и ответом: «Ты всё ещё тот мальчишка?» — «Да, но я ненавижу тебя за это». Ваня вздрагивал от ответных грубых ласк, его пальцы впивались в простыни, но он не просил остановиться. Когда стало невыносимо, Миха, дрожа, упёрся в его грудь рукой, отстраняя. Ваня нависал над ним, весь в лунном свете, рыжие волосы растрёпаны, губы распухли от поцелуев. Он выглядел разбитым и прекрасным. — Боишься? — спросил он, повторяя свой вопрос у церкви. — Да, — наконец признался Миха. — А ты? — Ужасно. Они хором засмеялись — тихо, нервно. А потом Миха потянул его обратно, прижимая к себе так, что почувствовал его сердцебиение. Оно вторило его собственному. — Ты дрожишь, — хрипло выдал Миха, сам почти не узнавая своего голоса. Ваня дёрнул уголком губ, чуть виновато. — Не знаю, как… — Он осёкся, сжал и разжал пальцы на Михином плече. — Как должно быть. — Да чтоб его… — Миха нервно вытер ладонью лицо. — Думаешь, я знаю? Но когда Ваня снова потянулся к нему, он не отстранился. Пусть всё было неловко, руки не знали, куда себя деть, а дыхание сбивалось от собственной смелости — это был их момент. Пусть запомнится таким, каким есть. Ваня касался его осторожно, словно боялся спугнуть. От каждого нового движения, от скользящих пальцев по его коже хотелось то сжаться, то выгнуться навстречу. — Если что… — Ваня говорил едва слышно, неотрывно глядя ему в лицо. — Если не захочешь… Миха судорожно сглотнул. Он не мог сказать «да», язык словно прилип к нёбу, но и «нет» не вырывалось. Ваня будто это понял. Его губы мягко скользнули по шее, пальцы несмело прошлись по груди, а Миха лишь зажмурился. Казалось, весь мир сузился до этих прикосновений, до горячего дыхания у самого уха, до собственных прерывистых вдохов. Всё происходило неуклюже, порывисто, с нервными паузами. Их тела то и дело сталкивались, Миха сбивался, не зная, куда деть руки, а Ваня то замедлялся, то снова жадно искал его губы. Они будто учились друг другу, не зная, как правильно, но не отпуская. Когда всё закончилось, Миха остался лежать, не открывая глаз. Он чувствовал, как рядом тяжело дышит Ваня, как осторожно касаются пальцы его плеча. — Ты… в порядке? — голос звучал хрипло, непривычно. Миха кивнул, хотя знал, что Ваня этого не увидит. Только спустя минуту он медленно повернул голову и, встретившись с этими знакомыми зелёными глазами, вдруг почувствовал — впервые за долгое время — что не один.

✗✗✗

Позже, когда луна спряталась за тучами, они лежали, сплетясь, как корни старых деревьев. Ваня водил пальцами по шраму на боку Михи — тому самому, что тот получил в драке из-за пьяного деда. — Ты кричал тогда, — сказал Ваня. — Я слышал из-за забора. Хотел помочь, но испугался. — И правильно, — Миха прикрыл глаза. — Сам бы схлопотал. Они молчали. За окном завывал ветер, а в печке потрескивали последние угольки. Миха думал о том, как странно — Ванька, который ещё неделю назад казался таким чужим, теперь дышал ему в шею и тепло его тела смешивалось с его собственным. — Я уезжаю на следующей неделе, — вдруг сказал Ванька. Миха не ответил. Он знал. Он всегда знал. — Возьми меня с собой, — вырвалось само собой. Ваня замер. Потом обнял его крепче. — Ты серьёзно? — Да. Я только понятия не имею, что там буду делать. Просто знаю, что без тебя… Я без тебя… вообще никак, Галахов. Я сопьюсь к херам! — выпалил Миха в сердцах. — Я и так, считай, запойный. — Хорошо. Я что-нибудь придумаю. Я обещаю, Миш, мы что-нибудь придумаем. Они больше не говорили. Слова были лишними. Вместо них — прикосновения, поцелуи, тихие стоны, в которых растворялись боль и страх. Миха впивался в Ванино плечо, пытаясь оставить след, метку, что-то, что переживёт эту ночь. А Ваня шептал ему что-то на ухо — то ли «прости», то ли «не отпущу», то ли просто бессвязные слова, рождённые между страхом и желанием.

✗✗✗

Под утро Миха проснулся от холода. Ваня спал, прижавшись лбом к его спине, рука обвита вокруг талии. На полу валялась их одежда — грубые валенки рядом с модными ботинками, рваная рубаха поверх дорогого свитера. Он осторожно высвободился из объятий, накинул полушубок и вышел во двор. Снег хрустел под ногами, небо на востоке алело. Завтра наступит. Соседи увидят, сплетни поползут, отец Ваньки будет метать праведные молнии гневными телеграммами. «Беги», — снова шептал внутренний голос. Но Миха знал — не убежит. Потому что теперь у него есть эта ночь. Как зарубка на сердце. И обещание Галахова, что они найдут способ всё устроить. Когда он вернулся, Ваня сидел на кровати, кутаясь в одеяло. На лице блестели мокрые дорожки. — Чего ревёшь? — Миха сел рядом, не глядя на него. — Это от холода, — Галахов быстро вытер щёку, шмыгнув носом. — Давай, ещё раз... пока не рассвело. И они снова потерялись друг в друге — уже без спешки, зная, что это не в последний раз. И пусть рвавшееся наружу «люблю», так и осталось невысказанным. Ещё успеется.

✗✗✗

Миша, здравствуй. Прошло уже столько лет, и я всё никак не мог найти в себе силы написать тебе. Время летит, а воспоминания из тех лет, что мы с тобой провели вместе не отпускают. Ты, наверное, не помнишь, но я всегда думал, что однажды ты поймёшь, почему я уехал, и, может, поймёшь, что мне было непросто. Мама, как всегда, всё запутала напоследок, и я так и не смог найти в себе силы понять её, но всё же простил. Знаешь, я все пытался быть с тобой честным, но в тот момент не мог объяснить даже себе, что между нами происходит. Да и не хотел, наверное, чтобы всё это свелось к тому, что на самом деле мы были ещё просто детьми. Но теперь я понимаю: у нас было нечто большее, чем просто дружба, даже если ты этого не замечал. Я не мог тебе признаться, а ты даже на письма мои не отвечал. Мне было страшно, что я потеряю тебя — и ты действительно исчез из моей жизни, как будто тебя никогда и не было. Москва… она затягивает. Всё, что меня окружает здесь, — чужое, и хоть я и добился чего-то, я всё время вспоминаю те времена, что мы провели вместе, когда мне казалось, что я мог бы стать кем-то другим. Кем душа пожелает. Возможно, ты поймёшь теперь, когда и сам стал старше, но я так и не нашёл своего места. Это не то, о чём мечтал тот мальчишка с веснушками. Ты теперь, наверное, уже другой, и я даже не знаю, кем ты стал. Но, если честно, мне всё равно хотелось бы вернуться и поговорить. Может, мы могли бы снова стать друзьями? Может, поговорить о том, о чём не успели тогда. Я давно не писал, но всё равно надеюсь, что ты читаешь эти строки, надеюсь, что ты всё поймёшь. Всегда буду ждать твоего ответа. Иоанн.

✗✗✗

Привет, Ваня. Я даже не знаю, как начать. Наверное мне стоило сразу написать тибе, но я всё аткладывал. Привык что ты уехал и может, мне даже стала легче, что ты не рядом. Но вот пишу и панимаю, что может быть это тибе важно. Ты мне очень не хватает. Мне кажица я привык к тому, что ты всегда рядом что бы ни случилось, ты всегда был рядом. Помнишь как мы с табой в лесу заблудились, а я сказал что всё будет нармально? Я тагда и сам испугался, но не хотел чтобы ты баялся тоже. Ты был тем, кто всё во мне исправляет. Все страхи. Я пытался быть как ты. Может это глупо, но когда ты уехал, я понял что не знаю как дальше. Я не умею быть как ты. Тибе всё давалось легко, ты другой. А я? Мне как-то не получалось. Может ты бы смиялся если бы знал, как я тут один, как трудно, но я не пишу тибе, чтобы жалаваца. Когда ты уехал, я ришил что ты всегда типерь будешь другим что я тибя не догоню. Мы ведь мичтали об этом. О том, как всё изменится. Только я не могу забыть, что было до того как ты уехал. Мы часто ругались, но я знаю что ты был самым настоящим мне другом. И вот типерь я здесь, а ты где-то там в Маскве. Я пишу и думаю, что может быть ты уже не будишь таким как раньше. Может ты забудишь меня, и тибе будит всё равно. Я сам не знаю, почиму пишу это письмо. Может, просто хотел сказать тибе что... скучаю. Ты бы не понял, Ванька. Так что наверно я так и не ришусь это отправить. Ты ведь и так никогда не узнаешь, что я думал. Миха.

✗✗✗