Комната отдыха

Выгуливая собаку, она видит странного мужчину в чёрной кожаной куртке. Он стоит у машины и пристально смотрит. Высокий, ослепительно красивый. Будто бы хочет что-то сказать. Пар идёт у него изо рта, на улице так холодно. Кажется, ещё секунда – и побежит, обнимет, словно давний знакомый. Но просто садится в машину и быстро уезжает.   _____   Проследуйте за мной в комнату отдыха. Вежливое предложение или суровый приказ? Во взгляде бархатная нежность или абсолютная жестокость? Эти тёмные глаза, что они обещают?​  Сочетание противоречий, вот что привлекло меня больше всего.  Я медленно поднимаюсь со стула. В их перешёптываниях – сопереживание. Смотрю на Милчика, очень стараюсь изобразить страх и трепет. "Да-да, мне так жаль, как же не хочется". Милчик же, как и всегда, серьёзен. Бесконечно предан своему делу. Изумительно. Восхищает. Никогда не понимала, как можно так гореть работой? Жертвовать ради неё всем. Порой даже своими принципами и честью. Не может же всё быть ради денег. Покорно следую за Милчиком по коридору. И просто млею от его широкой спины. И от очертаний того, что ниже. Иронично, что именно только ради одной работы я и существую. Была бы она ещё творческой, но нет, я появилась исключительно для ежедневного рутинного однообразно труда. Пока следую за моим восхитительным карателем, невольно размышляю, когда же и как зародилось моё такое неуместное к нему чувство?   Всё началось с того, что я захотела выглядеть перед ним несчастной. Тогда ещё я не понимала, что влюблена в Милчика. Но уже спустя неделю пребывания в Люмене стала невольно, едва ли не против своей воли, имитировать усталость от работы и головокружение. Меня почему-то злило (тогда я не понимала почему), как Милчик носится со взбунтовавшейся сотрудницей, как придумывает разные увеселения, танцы и бонусы, чтобы заставить её полюбить работу и Люмен. Как ни старалась, не смогла найти в себе ярости и возмущения, чтобы так же протестовать и устраивать раборки. Поэтому каждый раз, когда Милчик заглядывал к нам, якобы в смущении от плохих результатов, удалялась к кофемашине и там уже ожидала его утешений и горячих поглаживаний по моим сгорбленным плечам.  Тогда я заметила, насколько волшебно тёплые у Милчика ладони. Такие же, как и его голос. Это было удивительно манящим сочетанием, когда этим голосом он отчитывал кого-то или озвучивал наказание. Неземное противоречие.   Вскоре я подметила, что Милчик непредсказуемый и странный. Я предположила, что, возможно, он безумен. ​ Как и все в Люмене.  Садист или психопат, конечно, я не могла знать наверняка. Но его взгляд – к сожалению или к счастью редко направленный на меня – такой  смертельно-спокойно злой не мог быть проявлением здорового человека.  Он мог бы убить, когда в действительности лишь улыбался и удалялся, сперва чуть поклонившись. Я была уверена лишь в том, что его работа в Комнате отдыха приносила Милчику неземное наслаждение. И это понимание пробудило во мне первое осознанное к нему влечение. Он был извращённой личностью, и это словно давало мне шанс.    Мои безумные мысли. Сперва я давала им волю как бы от скуки. Но вскоре они взяли верх над моим сознанием. Я уже не могла противиться им, словно шизофреник; когда Милчик заходил к нам после долгого отсутствия, и я смотрела на ткань его брюк, роскошь открытой кожи, трепетала от звука замши, если он позволял себе подобные вкрапления на пиджаке.   Я словно стала бескожей. Как-то он подошёл ко мне сзади, жестоко внезапно. Я же в кое-то веке была сосредоточена на работе. В тот раз он пребывал у нас в отделе непривычно долго, конечно, уделяя внимание разговорам с кем угодно, кроме меня.  Уверена, я казалась ему скучной, точнее никакой. Но в тот раз он приблизился так близко. Понимаю, так он делал со всеми. Одна из его притягательных особенностей. Сперва я ощутила аромат духов, а затем импульс внизу живота и затем – вдоль всего тела. Лёгкое, едва уловимое отражение его лица в экране монитора. Не в силах повернуться, не в силах даже нажимать на клавиши, не в силах вымолвить ни слова на его "молодец". Наверняка, Милчик думал, что я просто до жути его боюсь.   Моё им абсолютное восхищение. Немой трепет, который я не сразу за собой осознала. Тогда, когда он танцевал в синем освещении. С Ней. Не ожидала, что в какой-то момент она всё же ему поддастся. Хотя, кто бы не поддался? Восхищение перекрыло даже ревность. Как Милчик был прекрасен. Каждое движение было преисполнено внутренней силы и страсти. Я впервые позволила себе задуматься – а каков он в сексе? Мысль о том, что в этом Милчик невообразимо нежен погрузила меня в пламя возбуждения. И я уже совершенно не могла присоединиться к всеобщему веселью. Милчик, вроде как, следил за тем, чтобы все были вовлечены в развлечения; но ко мне не подошёл. Меня это вполне могло бы обидеть, но я была слишком оглушена желанием и осознанием, что за секс с ним готова умереть.   - Я не хочу.​ - Нет, хочешь. Я подыгрывала ему из последних сил. И больше всего мне хотелось прекратить, сдасться. Но я оттягивала этот момент абсолютого порабощения, как люди оттягивают момент оргазма. Уж точно не из гордости я скрывала свои безумные чувства. Не боялась я и спугнуть Милчика. Ощущала сладость на языке, лёгкое покалывание; когда представяла, как наброшусь на него. Как покрою прекрасное лицо поцелуями, вдохну божественный аромат прямо от его шеи, обхвачу руками так, что он никогда не разнимет моих смертельных объятий.   Особое блаженство мне доставляли мысли о том, что он не понимает. Что даже не догадывается. Не могла быть уверена, но, вроде как, Милчик не подмечал особенностей в моём поведении. Их и не было. Я горела исключительно внутри. Я подогревала эту иллюзию. Иногда имитировала страх перед Милчиком, скрывая так стесенение и желание, намеренно отказывалась от конкурсов и призов в моменты организуемых им праздников.    - Прошу прощения за ущерб, что нанесла этому миру. Одной только мне дано исправить мои деяния и только во мне останется это клеймо. Я благодарна, что меня поймали, что моё падение прервали знающие люди. Я лишь могу искренне сожалеть. Когда он, наконец, вызвал и меня в комнату отдыха, это было настоящим подарком судьбы. Не иначе. Ведь никак не могла заставить себя совершить что-то наказуемое, мне даже не хватало смелости для существенного нарушения рабочей программы.  Тогда я невольно приняла участие в общем бунте, как ведомая кукла, покорно согласилась подержать кнопку для блокировки общих дверей. Я просто стояла и держала эту красную кнопку, пока они опять пытались выбраться или разгадать какие-то очередные тайны корпорации. Мне было плевать. Плевать настолько, что согласилась помочь.   И вот мы идём по белоснежному коридору вдвоём. Ему жаль меня. Не хочет наказывать. А я больше всего боюсь, что передумает и отпустит. Мы идём так долго, что в какой-то момент происходящее начинает казаться сном. Ведь и правда – так не похоже, что мы только вдвоём. Пускай по работе. Пускай на расстоянии метра от друга. Пускай он и не думает и даже не помнит черт моего лица. Всё равно. Неважно. Я не ненавижу себя. Уверена, что оцениваю ситуацию адекватно. Я – реалистка. Милчик божественно красив, харизматичен и сексуален. Он уверен в себе и полон магических, пугающих, заманчивых тайн. Он – как глубокое тёмное озеро без дна. Волшебно светящееся и опасное. С чего бы ему выделить самую обычную Интру вроде меня? Уверена, мою Экстру он тоже бы не приметил, впрочем. Человек ищет себе равного, иначе как ему может быть интересно. Не вижу смысла нежиться в детских иллюзиях, что мужчина вроде Милчика приметит во мне что-то уникальное, чего на самом деле нет. Мы походим к тёмному коридору, о котором с содроганием мне много раз рассказывали общительные коллеги. И я захожу в него. Но с содроганием иным. Милчик следует за мной. Насколько мне известно, он редко сопровождал кого-либо в комнату. Обычно, он ожидал уже там. Я уже всё знаю. Ничего нового. Опять же – болтливые товарищи по работе не оставили возможности к удивлению. Сажусь за стол перед светящимися буквами. Я хочу, чтобы Милчик сел ко мне ближе. Его глаза. Его лицо. Прямо напротив меня.  Какое счастье. Хочется хвалить Бога. Молиться. Заслужила ли я подобное. Это абсолютная эйфория.  Читаю текст раз за разом. После десятого понимаю, что я тут навечно. Как смогу остановить своё сердце, умерить бешеный пульс? Радует, что ведь и не хочу уходить из Комнаты никогда. Эмоции Милчика обретают чуть необычные, будто бы новые оттенки, когда он в пятнадцатый раз смотрит вниз и вновь видит эти бешеные скачки моего сердцебиения. "Чуть успокойтесь. Понимаю, вы здесь впервые. Всё будет хорошо. Главное прочесть искренне".  Милчик, похоже, это будет пыткой для тебя. А не для меня, дорогой. Я могла бы пройти своеобразное испытание если не с первой, то со второй попытки уж точно. Намеренно не вникаю в озвучиваемые сочетания фраз и слов. Заканчиваю читать фрагмент каждый раз как можно быстрее, лишь бы поскорее иметь возможность взглянуть в Его лицо. На пятисотой попытке моё сознание помутняется, как при похмелье. Будто бы я знала это чувство. Голова становится тяжёлой, но в то же время обретается какая-то лёгкость. Будто бы крупица безумия закрадывается в измученное сознание, и появляются мысли о возможности совершения любого, даже самого безумного действия. Параллельно с чтением текста, фоном начинаю размышлять – но вот теперь-то он хотя бы запомнит моё лицо? Прихожу к выводу, что в любом случае, это не может служить поводом для радости – ведь запомнит просто как одно из обыденных скучнейших лиц рабов Люмена. Милчик вдруг спрашивает: "Как считаете, что мешает вам прочитать текст правильно?" Его голос максимально официален. Глаза горячи и холодны одновременно. Он не может не подозревать... Как же... Но нет. Он просто хочет качественно выполнять свою работу. И поскорее покончить с этим. Неожиданно для себя отвечаю коротко и честно: "Я не напугана". Милчик воспринимает это как своеобразный мини-бунт в духе трусливой Интры, в кое-то веке решившей проявить характер. Он чуть ухмыляется и опускает глаза – "посмотрите, мы не боимся". Я считываю его, как книгу. Ведь так долго наблюдала за Милчиком. За мельчайшими изменениями его черт. За языком его тела. Милчик очень, пугающе сдержан. Но ведь и он не робот. Временами, особо пристально и подолгу всматриваясь, подмечала, как он еле сдерживается. Буря ярости и силы медленно нагревалась в его широкой груди, готовая вырваться наружу. Мне даже начинало казаться, что вижу эти энергетические волны. Но снаружи – он всегда лишь улыбался. Мне всегда так хотелось прижаться к этой груди и почувствовать биение этой вечно сдерживаемой мощи. Он спрашивает, не меняя выражения лица:​ – Но что же тогда? Я молчу. И он спрашивает снова:​ – В чём причина? – улыбается мне. – Она есть? Мне хватает смелости и безумия кивнуть.​ Я скажу всё. Только, пожалуйста, пытай меня. – Поделитесь? ​ Я убью эту твою официозную фальшивую улыбку.  Опускаю глаза и замираю. Как? Как это озвучить?​ – Дело в Вас. – Во мне? – улыбка не сходит с его лица.​ Но с блажентством подмечаю некоторое едва уловимое, но совершенно новое недоумение в его чертах. –  Неужели, я такой страшный? – шутит.​ Улыбается шире, ослебляя белоснежным зубами; если бы я не любила его, мне это показалось бы страшным, угрожающим. Его мокрые зубы сияют, как бриллианты. Мужчина моей мечты – само олицетворение мягчайшей доброты и беспощадности.  Затем Милчик поднимается, словно собираясь уходить. И действительно:​ - Думаю, нам удастся что-нибудь придумать. С вами поработает кто-нибудь другой. Выпаливаю – "Нет" – и понимаю, что этим уничтожила все возможные пути к отступлению.  Кто-нибудь другой? Лучше убейте.  Милчик так и замирает весь. Чуть поворачивает голову в мою сторону, очень медленно. В полумраке комнаты, настороженный и недоумевающий, он никогда ещё не выглядел так прекрасно. Я же вновь хочу быть самой-самой несчастной. –  У меня одна просьба. Чтобы вы водили меня Комнату отдыха каждую неделю.  Он вновь садится напротив. Всё моё лицо пылает, я в огне. Совершенно не в силах вынести его взгляда.  – Я понял, – говорит Милчик. – Дело в ваших отношениях с коллегами. Не получилось найти общий язык? Они ведь заставили вас принять участие в бунте? Я молчу. Уверена, он издевается. Чего ждёт? Чтобы упала на колени и целовала его обувь? Если бы он только позволил... И тогда Милчик продолжает:​ – Вы такая спокойная и уравновешенная. Идеальный сотрудник для нашей компании. Если хотите, мы можем провести совместную общую встречу и обсудить сложившиеся проблемы в коллективе.  Он всё же дал мне путь к отступлению. Думаю, мне стоит расценивать это как отказ. Полумёртвая, выдавливаю ледяным тоном.​ – Возможно, это поможет.  

***

Он врывается, как всегда, внезапно. Когда меньше всего ждёшь. И на лице моём вновь появляется глупая, некрасивая улыбка. Улыбка неуверенного, расстерянного, безумно влюблённого человека. Яичная вечеринка! – восклицает. Кажется, уже было такое. Повод опять какой-то надуманный. Наверняка, в целях сплочения коллектива и предотвращения очередного возможного бунта. Включается и музыка. И в этот раз джаз. Не люблю джаз. Но Милчику эта музыка подходит идеально. Будто бы создана для него. Эти его движения, он словно плавает в воздухе, словно это исполнитель следует за его танцем, наблюдая; а не сам Милчик идеально попадает в такт. Мускулистое тело Милчика создано для искусства, для импульса, страсти, для самых открытых проявлений самых ярких чувств. Но никак не для Люмена. И вот, я уже обожаю джаз.  Милчик танцует в освещении ярких мелькающих огней. Это продлится ещё недолго. Мы одни с ним. Вдвоём. И больше нет никого. Не существует. Тогда он смотрит на меня, с тёплым наигранным деловым сопереживанием. Движется в мою сторону, танцуя. Протягивает  руку, приглашая.  В бешеном круговороте вращаюсь, прижатая к его телу. Это почти секс. Или даже лучше. Это выше, ярче, насыщеннее секса. Это лучше всего на свете. Огни ослепляют меня. Животом ощущаю его горячий, рельефный пресс. На моей спине его большие, нежные, теплейшие ладони. И лицо Милчика так близко. В сантиметре. Он совершенно не смущён. Кажется, мои стопы временами чуть отрываются от пола. Рот невольно приоткрыт. Рука как-то сама оказывается на шее Милчика ближе к волосам. Гладит. И только тогда глаза Милчика наполняются необыкновенным сиянием, и он прижимает меня к себе ещё крепче. Ещё чуть теснее, плотнее – и я вольюсь, проникну в его тело. Мы станем единым целым. Когда музыка резко выключается, останавливается и Милчик. Ему приходится придержать меня рукой, чтобы не упала. Смотрю на него, тяжело дыша, ладони мои всё ещё на его плечах. Тяжело сглатываю, ощущая на себе шокированные взгляды коллег. По их реакции понимаю, что страсть нашего танца не была одной лишь моей иллюзией. Милчик уходит, коротко кивнув нам всем на прощание. Как-то слишком поспешно. И "дискотечное" оборудование тоже оставляет. Смотрю ему вслед ещё долго, когда двери давно закрыты, а коллеги разошлись по рабочим местам. Странно после такого танца ощущать подобие грусти; было настолько хорошо, что воспринимается как последний подарок. Ведь ничего между нами быть не может. Я ведь даже не личность.  

***

Последовали увольнение за увольнением. Как отголосок уже, казалось бы, давно забытого бунта. Каждый принимал свой уход коротко и спокойно. Даже с улыбкой. Всё обсуждали, как приятно вновь объединиться со своим Экстрой. Даже самые буйные не противились "уходу", если к нему склоняло руководство. Но в действительности все понимали: увольнение это абсолютная смерть. Никакое воссоединение невозможно, уход каждого вычеркнутого из Люмена есть уничтожение непонятного отделённого гибрида сознания. Возможно, Люмен просто осознал свою ошибку. Убирали достаточно хаотично: начинали, казалось, с самых тихих. Но затем внезапно уволили и главного зачинщика последней попытки побега. Он шёл к коридору смерти гордо, не оглядываясь – как самый настоящий воин. Милчик провожал каждого лично, поглаживая по спине. Иногда и в сопровождении новых охранников. Они опасались воплей и драк, но никто не пытался избежать истребления. Несмотря на некоторую и дружбу, и влюблённости, Люмен всё же оставался для нас всех мучительной тюрьмой. Я и сама не заметила, как осталась одна в своём отделе. Руководство всё обещало привести мне новых коллег, а пока приходилось выполнять всю программу одной. Отстутствие какого-либо сна, отдыха или общения доводило меня до грани безумия, я была в шаге от того, чтобы откусить собственный язык. Поэтому, когда Милчик пришёл и за мной – испытала своего рода облегчение. К тому же, встретить смерть в его лице казалось своего рода благославлением.      Я смотрю в глаза Милчика смело и уверенно. Мне не страшен отказ. Не пугает отвержение. Всё или ничего. Накрываю его руку своей и сама не замечаю, как оказываюсь прижата к стене.  Он беспощадно вдавливает меня в холодный мрамор, его язык властно проникает в мой рот, а руки сразу оказываются под рубашкой. Член Милчика твердеет мгновенно, и сразу же глажу его, сжимаю. Расстёгиваю штаны, дрожу. Снимаю верх, совершенно голая перед ним – соски стоят. Он лижет их, оставляя мокрые следы. Чуть покусывает. Его пухлые губы. Вскоре Милчик снова целует меня – горячо и страстно. На мне уже ничего нет, а его крепкий член упирается прямо в живот. Он входит в меня нежно и медленно, словно хочет, чтобы я умоляла. И я делаю это – прямо ему в рот, жалобно и хрипло. Милчик проглатывает мои стоны и начинает двигаться настойчивее, глубоко в меня. Заставляя моё тело запомнить навсегда. Мои ноги мокрые, жидкость стекает на пол – свидетельство нашего возбуждения. Вскоре Милчик оказывается на коленях и снова целует меня, бесконечно влажно и слегка жестоко. Между ног, где проникает его язык, всё горит и пылает – тянет и вопит.  Милчик гладит моё тело, лицо, утешая. Вытирает слёзы, приводит в порядок одежду и волосы. Одевает и ласкает, как ребёнка.