Не тот избранный

Почему все не так? Вроде — все как всегда:

То же небо — опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только — он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас —

Когда он не вернулся из боя.

Владимир Высоцкий.

Здесь нет как такового начала, но должен однажды произойти конец. Чему? Его физическому телу? Или же самому миру, в котором он чудесным образом очутился? Знает только kami (боги), что его ждёт дальше, но что он точно знал, так это то, что на этот раз он всё сделает по правильному, или же хотя бы попытается сделать это. Дневное светило постепенно восходит, предвещая скорый уход братца Луны, который совсем явно не переживает о том, что у руля власти вновь встало Солнце. Лучи света, проникающие сквозь створки штор, постепенно растормошили людей, спящих в своих постелях, как и, собственно, будильники, которые в отличие от восходящегося солнца люди сами же их и заводили, чтобы не проспать работу или учебу. Но есть то, что не знает никто из мимо проходящих персонажей: с приходом света может однажды прийти и иное солнышко, любящее поиграться с солнечными зайчиками. Легенда о Шиноби — И так появилась новая легенда; в мире его прозвали богом Шиноби. — Пухленький мальчик, затаив дыхание, слушал уже какой-то по счёту рассказ от кузена. Иногда всё внутри трепетало от желания узнать, откуда же все эти истории взялись из головы другого мальчика — ровесника, но умеющего захватывающе рассказывать разные повести. — А что дальше было, Гарри? — поинтересовался Дадли у мальчишки-брюнета. — А дальше... — пауза казалась натянутой тетивой, в любой момент готовой сделать выстрел. В один миг могло даже померещиться, что глаза у Поттера изумрудно-зелёного окраса затуманились от некой интриги и приобрели цвет древесной коры тёмного оттенка. — Только бог знает! — Теперь, как и прежде, они стали ярко зелёными, только вот Дурсель младший припоминал ещё три подобных странности со стороны Гарри. Дадли надулся от того, что другой мальчик явно скрывал продолжение истории, не желая делиться ей с ним. Отшутившись последней репликой, зная уже не первый год кузена, можно сказать одно: он так и не получит желанный рассказ с уст друга, зная упёртость брюнетов в некоторых моментах. Привстав с дивана, Гарри направился в сторону кухни, чтобы приготовить для всей семьи утренний завтрак. Мальчишка зевнул от того, что раньше проснулся ради того, чтобы двоюродный брат рассказал интересную историю. Гарри всегда вставал рано, в пять утра с петухами, и, выглядя очень даже выспавшимся, тихонько, не желая будить родных, выходил из своего чулана. До сих пор оставалась загадкой, как он мог так тихо шагать. После хорошей пробежки на улице он ещё чем-то занимался, только непонятно чем. Дадли просыпался намного позже, потому и не знал больше кроме упомянутых самим брюнетом занятий спортом — это не сильно было интересно ему. Хоть Поттер и являлся его ровесником, но казалось, что кроме его родителей в доме присутствовал ещё один взрослый — тот, кто всегда надоедал поучениями, говорил о том, что нужно следить за своим питанием и как полезен спорт. Чуть ли не копия его собственных родителей: у него всегда было всё по расписанию — встал, сделал зарядку, а после на пробежку, и, как по накатанной, снова всем на утро завтрак. Кстати, про это! Готовил кузен шикарно, что слюнки текли. А после быстро и незамедлительно в школу. И не важно, что до неё ещё час. Как выяснилось, он просто сидел в школьной библиотеке. Одним словом — гордость семьи. Завтрак и утренние размышления Готовя блинчики на всю семью, он посматривал одним глазком в окно, наслаждаясь красотой восхода солнца. Жаль, что он смотрит на него здесь, а не в компании младшего брата. В юности он ещё мальчиком утаскивал его на то, чтобы насладиться пейзажем рассвета. Он часто себя отдёргивал в такие моменты, напоминая, что прошлая жизнь — это прошлая жизнь, а сейчас он должен прожить дарованную новую, но уже без прошлых ошибок. Но сердце не желало слушать разум — всё ломило от самого понимания, что он этими словами сказал, что следует забыть младшего брата и не только его, а всех тех, кто шёл с ним в ногу в этом пути. Не успел Гарри опомниться, как понял, что завтрак был приготовлен. Улыбнувшись чему-то своему, Гарри расставил тарелки на столе с упомянутыми блинами, не забыв про кое-что: мальчик достал из холодильника сливки. Ребёнок в этом доме обожал что-то сладкое, и это должно понравиться Дадли. — Гарри, спасибо тебе! — Петунья улыбнулась благодарно, являясь домохозяйкой. Именно на неё возлагалась вся эта ответственность, а с приходом этого Гарри всё изменилось в лучшую сторону. — Вы уже проснулись, тётушка Петунья? Садитесь, я приготовил завтрак! — Мальчик, мягко улыбнувшись, немного отодвинул стул от стола, чтобы хозяйка дома села. Она так и поступила, сев за стол. За столом вскоре уселась вся семья. Младший Дурсель с улыбкой на лице уплетал второй блин со сливками, сверкая глазами. А Дурсли уже более спокойно ели свои блины. Только у усевшегося Гарри стояла небольшая чаша с рисом и палочки для еды. На странности вкусов мальчишки они уже не обращали сильного внимания, хотя раньше Петунья негодовала от того, как можно на постоянной основе жевать безвкусный рис. Конечно, иногда Гарри по праздникам добавлял мясо, но небольшое, чтобы насытиться, но не переборщить. — Скоро школа, — произнесла тётушка, выглядя почему-то не радостно. Всё равно ведь проверяли и готовили к школе Дадли не она, а он. Так с чего вдруг она сказала это с таким голосом, что стало неуютно? — Ага! Скоро моё день рождения! — радостно произнёс он. Маленький чуланчик сильно изменился с его попаданием в тело мальчишки. Стал более уютным, после того как он решил, что раз здесь он будет жить, то значит следует и обустроить своё гнёздышко. Здесь так и не произошло ремонта, но на полу лежал футон, а у здешних — это называлось матрасом. Конечно, а рядом стоял стенд его брони, каким-то образом переместившийся с ним. Отбросить полностью прошлое, как бы того не хотелось, он не мог. Сложно забыть свою часть, без которой ты не был бы собой; сложно жить прежним, помня при этом прошлую жизнь. Тяжело любить родных, когда знаешь, что они не те, кого хотелось бы увидеть. Тяжко понимать, что он так и не встретился в загробном мире с любимыми людьми. А там лежит запечатанный в свитке меч, способствующий смерти Мадары в Долине Завершения. Тошно смотреть на сам свиток, не говоря о мече. В прошлой жизни он его забросил, чтобы больше не видеть холодное оружие, напоминающее о том дне, как он убил собственного друга со спины. Он стал комфортнее, но не более. Когда наоборот, в чулане царил хаос, кто-либо отругать его за такой беспорядок не мог. Опекуны мальчика относились наплевательски к этому, всё же он не их сын, поэтому следить за убранством комнаты никто не спешил. А ему это только в пользу. Наверное, Мадара бы, фыркнув, сказал о том, как бог Шиноби докатился, да подобного живёт в чулане как крыса и не сильно чего-либо желающая. А ведь правда: Хаширама не понимал, как жить дальше. Он взрослый человек, но он не бог, как его нарекали, а такой же, как и все остальные, просто с небольшой силой. Но он не знал будущего, потому и ожидать, что может очутиться здесь, не мог. Каким бы богом Шиноби его не называли, Сенджу оставался человеком, а значит, со своими слабостями и страхами. Как бы не казалось со стороны, что он является всемогущим, и ему ни дожди, ни почём, ни другие какие-либо буйные стихии. Его собственные воспоминания и вещи, хранящиеся здесь, были единственным напоминанием о прошлом. От этого где-то там, под ложечкой, противно что-то скреблось, а глаза становились на мокром месте. Как же он жалок, думалось в такие моменты, когда он скрючивался, как побитый пёс, на футоне и безмолвно проливал слёзы, которые редко в своём прошлом, будучи Шиноби, мог себе позволить. А теперь рыдай хоть навзрыд — никто из дорогих, близких к сердцу людей не увидит этого, чего опасался Хаширама. Он не боялся, что над ним посмеются или пойдут жалеть — нет, проблема была в другом: а вдруг они засомневаются в нём как в лидере, способном сплотить воюющие кланы, чтобы они могли уживаться с друг другом, став товарищами и не боясь, что в один момент другой попытается убить. Со слезами раны начинают рубцеваться Придя в себя, Хаширама горько улыбнулся. Он не был слабаком и многое пережил в своей жизни: постоянные войны и смерть двоих младших братьев, строгий отец. А после неких дум и слов со стороны Мадары он перешёл в касту тиранов. Хотя если честно, он тоже был не подарком. А после и кровь друга на руках. Тем не менее, он это пережил и двигался вперёд. Как бы ни ныли ноги от боли, он должен идти, ну или хотя бы в крайнем случае ползти. И чего это он нюни распустил? В самом деле, и не такое бывало в его жизни! Ну да, тут немного он приукрасил, но из чего-то ведь должен черпаться оптимизм. Летние каникулы проходили к концу, а это означало во-первых его день рождения, а во-вторых то, что школа не за горами. Не то чтобы, как и для других детей, это являлось недоброжелательной новостью за счёт того что придётся грызть гранит науки. Нет, что вы, учиться для Хаширамы не составляло труда. Хотя чем тут гордиться? То, что старик умнее детишек? Нет уж, извольте. Конечно, он вёл себя временами глупо, как часто выражался Тобирама, но до такого уровня он не собирался опускаться. Жизнь в этом мире, казалось, была не впечатлительной. Смотря на взрослых людей, он осознавал, насколько же это повседневно, так жить. Как вообще возможно обитать в таком сером месте? Иногда приходило впечатление, что он не в Великобритании живёт, а в стране дождя, там такая же примерно погодка. Кто бы как не подумал, но он, конечно, всё это время не сидел сложа руки. К удивлению, он не потерял свои силы. Всё было на месте, кроме одного — самое важное его объём чакры. Он уменьшился и сильно пострадал, став одной оставшейся каплей из моря его резерва в прошлом. Чакра являлась большой частью сил шиноби. Лишь тайдзюцу и ещё кое-что было независимо от чакры. Тем не менее, энергия, струящаяся в каждом живом существе, сильно привязана к душе. Потому по перемещению души чакра, являясь неотъемлемой его частью, переместилась вместе с его душой. Тем не менее, тело-то ребёнка; оно бы просто разорвалось от пары капель его резерва, не говоря о всём. Потому постепенно, но резерв начал возвращать своё бывалое величие, что не могло не радовать. А между тем он познавал этот мир, пробуя его на зубок, так сказать. Принюхиваясь, он уже осознал, каким же обыденным оказался мир. Не то чтобы Хаширама не любил повседневность и устойчивость, но всему своя мера. Люди здесь слишком уж изнеженные, хотя это ведь гражданские. Чего ещё можно было ожидать? Тяжёлые времена порождают сильных людей, а хорошие времена — слабых. Порок, который, к сожалению, трудно искоренить. Таковы уж правила жизни. Первый Хокаге ощущал себя пастушьей собакой, вокруг которой шатались овцы. С каждым днём, приближающим их к его дню рождения, дядя Вернон и тётушка Петунья были на взводе. Так обычно вел себя клан, зная о приближающейся битве, и нервозность давала о себе знать. Они шиноби, но скрытую тревожность тяжело спрятать от тех, кто видит тебя чуть ли не каждый день. Когда они также испытывают те же эмоции, боязнь того, что кто-то из их клана не сможет оклематься после битвы, заставляло поджимать губы. Война жестока: она не спрашивает, можно ли войти, и не стучится. Она своенравна, как кошка, которая сама по себе, но и не прочь поиграться. Старший Сенджу знал это не понаслышке, живя на поле боя с четырёх лет. Хаширама любил прозванивать громко Петристо, чтобы на дне его рождения присутствовало много людей. В самобытность шиноби его рождения превращались скорее в вечеринки. Обычно все присутствующие были влиятельными шиноби, например, главы кланов. Все приходили по своей причине: некоторые, чтобы показать, что в случае чего они на стороне Хокаге, укрепляя его место главы деревни, другие просто, любящие суматоху, как и он, приходили поселиться, выпить, отдохнуть — чего в жизни ниндзя довольно мало. Главы кланов Нара, Яманако и Акимичи являлись подобными людьми. С Гоши, главой Нара, он любил пропустить пару таккуре с саке, болтая о жизни. Особенно позже, когда его лучший друг и собутыльник начал отдаляться. Он не слепой и всё прекрасно видел, но что он мог сделать? Мадара никогда не отказывался от своих целей, как и он сам, в принципе. А теперь нет умного Гоши рядом. Всё время, выигравоющий в их партиях сёги и хорошенькой бутылочки алкоголя, к которой в случае чего можно было бы приложиться. Детство — интересное время, но в нём столько ограничений, особенно здесь. И ведь ничего не поделаешь. Он не хотел случайно оскорбить или обидеть опекунов, потому решил: а почему бы и нет?