цепной

верить нам гю — всё равно что верить бешеной дикой собаке. все думают, что его пора пристрелить, но вежливо молчат, а су бон без сомнений руки прямо к раскрытой пасти тянет: «дай лапу, дружок!», за ухом чешет, смотрит на бьющий по полу хвост и восхищается: «смотрите, как улыбается».   нам гю постоянно трётся где-то рядом, если не физически, то крутится прямо в черепной коробке, откуда его уже никак не вытравишь. если су бон о нём не думает, то нам гю обязательно где-то поблизости, в спину дышит, к предплечью руки тянет, смотрит прямо в затылок, если нам гю нет — су бон о нём думает.   он думает о нём, оставаясь в полном одиночестве в пустом номере отеля и трезвея на идеально белых, накрахмаленных едва ли не до хруста простынях, вызывающих у него в сознании невольные ассоциации с недавно выпавшим снегом; думает, выступая на сцене, когда кто-то за баром роняет бутылку, и та разбивается вдребезги прямо у стойки; возможно бьёт плитку, точно — покрывает её кроваво-красными разводами, которые толпа разносит ботинками по всему помещению, пока сотрудники пытаются вытереть пол; думает, пока бесцельно скроллит ленту в инстаграме, сидя на пассажирском сидении сзади и пытаясь игнорировать болтовню таксиста.   больше всего он думает о нём во время перелёта из японии обратно в сеул. в токио слишком тщательные досмотры. су бон немного нервный и дёрганый, потому что уже слегка вмазанный — без перебора, но достаточно, чтобы перенести очередной утомительный перелёт из аэропорта ханэда до инчхона и почти часовую поездку на скоростном поезде до сеульского жд вокзала, — на удивление терпеливо ждёт, пока сотрудник ходит вокруг него с ручным металлодетектором, а потом проводит дополнительный досмотр. не доверяет, видимо. су бон почти не злится, он и сам себе толком не доверяет, только носом слегка шмыгает, когда инспектор пункта досмотра принимается ощупывать его руки, корпус и после вежливого, но, очевидно, формального «простите, если позволите» ведёт руками вдоль брюк, ремень от которых пришлось оставить в пластиковой коробке сбоку вместе с телефоном и ключами, от бёдер до щиколоток. су бон позволяет, су бон вообще многое позволяет другим и ещё больше себе, но с неожиданностью ловит себя на мысли, что нам гю бы он позволил гораздо больше.   может быть, даже попросил.   мысль раскручивается, зацикливается, заполняет собой сознание, и её бы остановить, но чужие ладони на брюках совсем не помогают. определённо не стоило глотать таблетку перед перелётом, лучше — после; всё из-за этого. если бы можно было вернуться во времени, то он бы сам себя остановил.   вместо этого приходится около трёх часов останавливать себя от мыслей о быстрой и нервной дрочке в туалете самолёта. и су бон справляется, но на линии ожидания багажа всё равно прежде, чем схватить свой цветастый чемодан, первым делом отправляет в чат короткое «гесс хус бэк ту корея», на которое нам гю через несколько минут ожидаемо отвечает односложным «ок».   су бон на выходе в экран смартфона машинально утыкается. пишет коротенький твит и выкладывает в историях инстаграма первую попавшуюся фотку с концерта, пока курит в ожидании поезда. уведомления предусмотрительно отключает. нужно всегда быть на виду, но не слишком. су бону кажется, что в один момент толпа его проглотит. никто никогда не спрашивал его «ты с нами или с ними?», всё решилось как-то само собой, всё решили за него.   тысячи человек разом выдумали ему позицию, десятки тысяч в неё поверили. позиции у су бона не было.   у него был небольшой вес, который он какое-то время держал в своей квартире и забрал тут же впопыхах, оставляя раскрытый чемодан прямо у входной двери, а ещё постепенно развивающаяся мания преследования. после трёхчасового перелёта немного хотелось выдохнуть и очень — снова вмазаться, потому что иначе выдохнуть бы никак не вышло. хотелось видеть нам гю и ещё больше хотелось узнать, как бы ощущались его руки на теле и каково прикасаться к его телу своими руками чуть дольше нескольких десятков секунд. хотелось, чтобы это ощущение напряжения наконец прекратилось и нашло конкретный выход. су бону казалось, что выход здесь только один.   на голову — кепка, на кепку — капюшон. медицинскую маску он, недолго думая, стягивает со своего лица только в такси, где его бросает в пот и становится одновременно холодно и нечем дышать. — ну что там? как в токио? — от аромата виноградной одноразки, слишком искусственного и удивительным образом одновременно кисло-приторного, слюна в горле собирается. су бон пытается отогнать от себя это неприятное ощущение внезапно накатившей тошноты, но всё ещё продолжает смотреть нам гю прямо в лицо, пока тот выдыхает пар куда-то в сторону, обхватывает ладонями собственные локти, смотрит на крест, кепку, проходящих мимо людей; куда угодно, но не самого су бона. нам гю не говорит «привет». нам гю вообще никогда не здоровается и не прощается и от этого у су бона складывается впечатление, что нам гю присутствует в его жизни непрерывно, как забытый автоплатёж в банке, как вода, как воздух. — эмэйзинг. просто, блять, инкрербл, веришь нет? — пальцы вцепляются в чужое запястье. нам гю вытягивает его из салона автомобиля, руку перехватывает, подхватывает су бона на ходу и тянет за собой. он всегда проводит его в клуб через чёрный ход — одна из немногих, возможно, единственная привилегия. они спускаются по слабоосвещённой лестнице вниз. вниз, вниз, вниз. су бон не смотрит на ступеньки, идёт вслепую, позволяет нам гю затягивать себя всё глубже и только на секунду останавливается. стягивает с себя капюшон, губами по шее нам гю мажет, пока тот всё ещё вцепляется в его запястье, смотрит внимательно сверху-вниз, пальцы только крепче сжимает, выжидает. — давай уедем. — су бон просит, даже не думая. дышит слишком часто; выдыхает слова прямо в чужое ухо, перед тем как уткнуться горячим лбом в плечо. нам гю ёжится, но не отталкивает, напрягается всем телом, вслушивается. — прямо сейчас, хочешь? су бон хочет сказать что-то ещё, но нам гю не дослушивает, по перепаленным волосам гладит, ждёт секунды три, а потом затягивает су бона в самый эпицентр веселья и бросает его в одиночестве, захлопнув за ними тяжёлую железную дверь служебного входа. визгливый скрип металла тут же глохнет в хаотичных басах. толпа затягивает его глубже. су бон непривычно для себя едва ли не задыхается. он просто запутался. что-то здесь неверно, неправильно, но он не знает что. просто хочется, чтобы нам гю оставался рядом. быть может, это потому, что у су бона нет никакой позиции, нет никакой опоры, у су бона по ощущениям сейчас вообще ничего нет; только нам гю и состояние близкое к отравлению или панической атаке. но это, конечно, не паническая атака; когда паникуешь, нужно отсчитать минимум шесть предметов из своего окружения, сконцентрироваться и выделить главное, выделить хоть что-то, потому что внимание слишком расфокусировано, а накопительный стресс и ощущение непреодолимого страха давят так сильно, что сосредоточиться почти невозможно. су бону кажется, что он сосредоточен. да, это не паническая атака, это только предчувствие. — ваши документы, пожалуйста. — голос откуда-то из-за спины звучит слишком чётко, су бон оборачивается, но ничего не отвечает. у него при себе ни документов, ни позиции, зато есть небольшой вес, о котором во всём этом клубе знают лишь двое: он и нам гю, которого всё никак не удаётся выловить взглядом среди толпы. — выверните карманы и пройдёмте с нами. «эти» всегда вот так; выбирают момент, подходят со спины, стреляют прямо в затылок. он не был с ними, но и с другими не был; он никогда не верил ни первым, ни вторым. он верил нам гю, но знал, что верить нам гю — всё равно что верить бешеной дикой собаке. су бон впивается глазами в нечёткий силуэт в толпе, ловит на себе встречный взгляд, — осознанный, внимательный и слишком острый, — и наконец всё понимает. су бон думает о нам гю даже в момент, когда садится на заднее сидение патрульного автомобиля, а ещё он думает о том, что от бешенства умирают всего за неделю.