Чашка чая для Чжучжи-лана

…Когда с потрясшим землю грохотом хребет Майгу

обратился в тучи пыли и щебня,

огромная змея упала в сверкающие воды реки Ло.

…Чжучжи-лан почти ничего не помнил о прошлом. Только собственное имя — и что он демон, конечно же, а также что каким-то образом должен был умереть, но не умер. Он пришёл в себя в простенькой хижине, как будто бы рыбацкой, и некоторое время не мог понять, как владеть своим телом. Змеиным телом. Впервые открыв глаза, он успел осознать совсем немногое. Поблизости никого не было. Совсем никого, и скоро его опять сломил глубокий сон, в котором он всюду следовал за прекрасным и благородным Тяньлан-цзюнем. Честно сказать, сновидение больше напоминало фантазию, а не что-то настоящее, но Чжучжи-лан был измучен и вряд ли понимал разницу. Из определённого там было разве что это имя «Тяньлан-цзюнь» и то, что он, Чжучжи-лан, был с ним рядом. *** Когда он снова открыл глаза, прекрасный и благородный Тяньлан-цзюнь склонился над ним. Лицо — то самое лицо из сна, без всякого сомнения — было спокойным, в глубине зрачков таилась удивительная сострадательная мягкость, и демоническая метка на лбу оставалась почти незаметной. — Ты скоро поправишься, — пообещал он. Чжучжи-лан с некоторым удивлением понял, что не способен пока говорить. Возможно, и Тяньлан-цзюнь этот ему только снился, продолжал сниться, а на самом деле не существовал? Чжучжи-лан хотел поблагодарить за спасение, но в этот момент Тяньлан-цзюнь заботливо поднёс к его губам крохотную фарфоровую чашку. Внутри оказался горьковатый отвар. Чжучжи-лан не посмел отказаться, выпил в один глоток, и в награду получил крохотную ложку мёда, от которой горечь мгновенно забылась. А вместе с мёдом опять пришёл сон, теперь уже без всяких сновидений. *** В третий раз Чжучжи-лан пришёл в себя в одиночестве и даже сумел сесть. Тело его больше совсем не казалось змеиным. Он с некоторым удивлением и недоумением рассмотрел собственные руки с изящными пальцами, ощупал лицо, что, кажется, радовало правильными чертами, пригладил длинные волосы, которые нужно было бы собрать хотя бы в простой пучок. После этого он понял, что сил у него достаточно даже на то, чтобы тихонько отодвинуть в сторону тонкие занавеси, окружающие постель, и выглянуть наружу. Он ещё помнил, что в первый раз видел рыбацкую хижину, но теперь обстановка была другой. Точнее, от прежнего убранства что-то осталось, но появилось много вещей, смутно знакомых и тут совершенно не уместных. Будто кто-то, привыкший к роскоши, выгнал бедного рыбака и заставил его маленький дом собственным скарбом. Впрочем, в голове у Чжучжи-лана всё путалось. Он даже не мог вспомнить, каким образом вообще попал сюда, что с ним такое случилось и откуда он знает этого благородного красавца Тяньлан-цзюня, что ему снился. А может, и не снился тоже. Прошлое было подёрнуто туманом, который никак не хотел разойтись. Осторожно, едва понимая, как управлять своим телом, Чжучжи-лан выбрался из постели и набросил на плечи лёгкое нижнее ханьфу из ткани мягкой и почти прозрачной. Нижняя рубашка и штаны на нём тоже были такие же нежные на ощупь, совсем не походили на одежды бедняка, так что даже если он и был спасён рыбаком, потом за ним следил человек с достатком. Всё ещё не в силах вспомнить, что вообще за жизнь он вёл, что умел и кем являлся, Чжучжи-лан с удивлением всмотрелся в медное зеркало, небрежно брошенное на его постели, точно намёк, что ему непременно надо взглянуть. Отражение показало его чрезвычайно привлекательным, и почему-то это заставило смутиться, как будто красота была для него неестественной, как будто это кто-то извне подарил ему новое обличье. Так это или нет, он не знал, но на всякий случай преисполнился благодарности. Одиночество его не тяготило, только оставляло вопрос, действительно ли тот, кто снился, был тем же, кто поил целебным отваром, или всё это только сами собой соткавшиеся видения, в которых смысла нет. А ещё один вопрос, которого, впрочем, Чжучжи-лан старался не касаться напрямую, был таков — нужно ли вспоминать собственное прошлое, или лучше совсем-совсем никогда не оглядываться, довериться тому, что это самое прошлое скрыло. Чжучжи-лан осторожно двинулся по комнате, чуть хмурясь, когда предметы вокруг казались отдалённо знакомыми. Например, та ширма в углу или эта жаровня, где сейчас совсем не было угля. Смутное чувство, что он пользовался такими прежде, вспыхнуло и погасло так быстро, что не сумело призвать ни единого полноценного воспоминания. За стенами этого скромного, хоть и уставленного теперь дорогими вещами жилища, был день, слышалось щебетание птиц и отдалённый рокот большой воды. Наверное, очень близко шумела на перекатах горная река. Этот звук Чжучжи-лану совсем не нравился, заставлял его немного тревожиться. Может, он родом был из пустынь, где таких рек просто и быть не могло?.. Иной причины для своего беспокойства он не видел, как не мог вспомнить, какая именно смерть ему грозила, если смутное воспоминание об этом действительно являлось настоящим. Возможно, он просто долго и тяжело болел? Настолько долго и так тяжело, что забыл о собственной жизни до? Может, хижина только на мгновение показалась рыбацкой, а на самом деле его приютил лекарь? Или, вероятно, тот Таньлан-цзюнь — он лекарь и есть?.. Нет, последнее точно невозможно. Ну какого же лекаря назовут таким именем? Чжучжи-лан даже улыбнулся цепочке своих мыслей и приблизился к изящному — и явно не подходящему остальной обстановке — чайному столику. К его удивлению, чайничек был полон, и пускай чай остыл, Чжучжи-лан ощутил жажду и поспешно наполнил фарфоровую чашку. Зеленоватая, она так хорошо ложилась в его ладонь, так подходила его пальцам и оттенку его кожи, что он залюбовался и выпил не сразу. Чай немного горчил на языке, перестоял. Однако сама прелесть его была даже не в изысканном букете вкуса, а в том, что кто-то позаботился и оставил его для Чжучжи-лана, как будто ждал его пробуждения. В одном этом моменте было столько от ненавязчивой заботы, что его сердце затрепетало. Он осознал, что, похоже, не случайным образом спасся, а был спасён чужим намереньем. Кто-то сделал это для него, а значит, кому-то он был достаточно дорог. Это невероятно согревало душу. Однако от подобных размышлений Чжучжи-лан скоро отвлёкся. Неожиданно чуткое обоняние уловило приятный запах. Точно кто-то неподалёку приготовил рыбу на огне. Чжучжи-лан помнил, что на самом деле тело его было змеиным, змеиным был и аппетит. Сейчас он не отказался бы даже от сырого кусочка рыбы, но этот тонкий аромат нарисовал образ заманчивой золотистой корочки, скрывающей нежнейшее белое мясо… И конечно, такой вариант оказался куда желаннее, чем трепещущая в глотке мелкая рыбёшка. Даже предположить, что кто-то может приготовить рыбу для него, Чжучжи-лан не мог. Чай был достаточным чудом, не стоило мечтать о большем. Ему только захотелось осторожно выйти из хижины и проверить, не поделятся ли с ним самым маленьким кусочком пищи. Он вспомнил о медном зеркале и, глядя в него, наспех закрутил волосы в пучок, огляделся вокруг и заметил более плотное верхнее ханьфу и пояс. Иными словами, он привёл себя в порядок и счёл, что так можно уже выйти и узнать, кто же поблизости готовит, однако не успел подойти к двери. Вместе с ярким солнечным лучом в дом шагнул тот самый, из сна. Таньлан-цзюнь. И в руках он держал сразу несколько прутьев с нанизанной на них рыбой. Словно он приготовил чай, а потом рыбачил всё утро, теперь же принёс улов уже хорошо прожаренным. — А, вот сегодня ты уже поднимаешься с постели, — поприветствовал он. — Тебе обязательно нужно поесть, чтобы набраться сил, — и он улыбнулся. В улыбке было так много мягкости, такой необъяснимо странной, что Чжучжи-лан невольно заподозрил что-то. Смутная тень воспоминания коснулась его, но тут же сбежала, потому что Таньлан-цзюнь нашёл для рыбы бамбуковый поднос, а после того, в один шаг одолев разделявшее их расстояние, почти ласково убрал прядь волос с его лица. Этот милый и в то же время такой интимный жест в одно мгновение обнажил, что между ними удивительно глубокая связь. Их судьбы переплелись не только что, а в далёком прошлом, но в то же время Чжучжи-лан помнил… только имя. Не спрашивать же робко: «Кто ты, кто мы друг другу?» Вот он и молчал, глядя чуть виновато. — Всё ещё не получается говорить? — озаботился тут же Таньлан-цзюнь. — Не подействовал отвар? — Получается, — робко отозвался Чжучжи-лан — и спохватился тут же: — Благодарю за спасение… от чего бы то ни было, и за… за эту заботу! — Спасение? Благодаришь? — Таньлан-цзюнь покачал головой. — Нет, что ты. Это я благодарен тебе и только отдаю долг, — он не продолжил и не объяснил. И тон его голоса звучал так, что ясно было — говорить об этом дальше он не желает. Во всём его облике, в его глазах было что-то такое, что Чжучжи-лан не решился задавать вопросы. Казалось, Таньлан-цзюнь пережил что-то ужасное, и как катящийся по склону холма тяжёлый камень оставляет после себя след, так и это пережитое навсегда изменило его душу. Чжучжи-лан не хотел тревожить чужих ран — и в свою очередь не был уверен, что готов вспоминать свои. Разве не проще было бы насладиться рыбой вместе и выпить свежий чай?.. Ровно так они и поступили. За едой говорить не хотелось, а рыба была ещё горячей и приятно обжигала пальцы. Чжучжи-лан прикрыл глаза от удовольствия — такого простого и такого огромного. Наверное, смерть действительно была очень близка, раз для него так глубоко открылись радости простой жизни. — Ты ничего не помнишь, — нарушил тишину Таньлан-цзюнь после. — Не страшно. Здесь ты в безопасности, никто не придёт к тебе и покоя не нарушит. Тебе ведь хорошо здесь? Чжучжи-лан медленно кивнул. Да, ему было хорошо и спокойно. Он не испугался, что у него заберут что-то, только попытался представить, что можно попросить о чём-то ещё и… понял, что просить ни о чём не хочет. Наверное, он не только готов был умереть, но ещё и очень устал в том прошлом, которое теперь не хотело показываться. А раз так, то возможность спокойно жить, созерцая бурлящий поток, наблюдая, как облака прячутся за гору, как солнечный свет дробится на листьях, была бесконечно ценной. Как можно было жаждать чего-то ещё? — Мне хорошо, — сказал он тихо. — Ты… хочешь уйти и оставить меня? Пожалуй, это бы его немного расстроило. Не то чтобы он ждал, будто кому-то захочется долго оставаться рядом, но прямо сейчас расставания не хотелось. И просить задержаться, не то что остаться Чжучжи-лан никогда не посмел бы. Таньлан-цзюнь только рассмеялся в ответ. Заговорил он немного позже, когда дотянулся и чуть сжал Чжучжи-лану плечо: — Нет, если ты не против, я бы занял тут немного места. Ты ведь не против? Определённо, в их общем прошлом что-то такое случилось. Но Чжучжи-лан ничего не помнил, а само присутствие Таньлан-цзюня не было ему в тягость, даже наоборот. Таньлан-цзюнь налил ему ещё чашку чая. Чжучжи-лан поймал её в ладони и на миг заметил в отражении их обоих, наклонившихся друг к другу. Но и это никаких воспоминаний не вызвало к жизни. *** Память не возвращалась, но день ото дня Чжучжи-лан чувствовал всё больше сил в собственном теле. Поначалу ему было немного страшно покидать дом, приближаться к реке, но постепенно этот страх прошёл. Однажды Таньлан-цзюнь даже предложил ему искупаться вместе и поймать рыбы на обед. Подойдя к сияющей в солнечном свете воде, Чжучжи-лан хотел уже отказаться, как вдруг преобразился в огромную змею и нырнул, резко уходя на глубину. Первая же пойманная рыбина так забилась у него в зубах, что он не выдержал и проглотил её, ощущая необыкновенное удовлетворение от этого. И конечно, потом он с большим удовольствием плавал наперегонки с Таньлан-цзюнем, пока не вспомнил, что облик нужно сменить обратно. На миг сердце замерло — вдруг не получится? Но тут же он встал во весь рост по пояс в реке и уже не был змеем. Бегущая вода на мгновение сумела отразить его облик, светлую кожу, нежные черты лица, но тут же смазала волной. Чжучжи-лан рассеянно улыбнулся, и в этот момент Таньлан-цзюнь окликнул его: — Не замёрзнешь, сменив облик? Поскорее оденься. Чжучжи-лан ещё раз взглянул на себя и смутился того, что перемена облика заставила его оказаться совершенно нагим. Но на берегу действительно ждала одежда, и Таньлан-цзюнь не смотрел в его сторону. Всё это помогло полностью зачеркнуть страх от реки, но изгнав его, не дало ответа, отчего же Чжучжи-лан вообще её боялся. Прошлое осталось в прошлом, ничего о себе не поведав. *** Места вокруг были удивительной красоты, но в них Чжучжи-лану даже не чудилось чего-то знакомого. Он явно впервые видел такие очертания гор, впервые бродил берегом этой реки. Спросить название он сперва забывал, а потом отчего-то не мог. Точно оно способно было разбудить что-то внутри, о чём он даже думать не желал. Разве не достаточно было того, что каждый день он находил новый пленительный вид и мог созерцать его, сохраняя в собственном сердце?.. В какой-то момент, застав его среди шумящего тростника, Таньлан-цзюнь усмехнулся: — Не хотел бы попробовать изобразить то, что так тебя здесь очаровало? — Изобразить? — удивился Чжучжи-лан. Он не чувствовал себя способным! Но Таньлан-цзюнь немедленно увлёк его за собой к хижине, а там развёл невероятную деловитость, расстилая свежую рисовую бумагу, подготавливая кисти и тушь. Затем он кивнул: — Попробуй. Чжучжи-лан взял кисть в руку, обмакнул в тушь, окрасив кончик ворсинок в густую черноту, и замер, испугавшись, что только всё испортит. В этот момент Таньлан-цзюнь остановился позади него. Его рука перехватила его ладонь и повлекла за собой уверенно и дерзко. Они вместе оставили на бумаге первый росчерк — совсем как отвернувшийся от ветра бамбуковый лист. Таньлан-цзюнь в тот день показал ему несколько приёмов, которые помогли с точностью и изяществом изображать горы и реки, плывущие облака и летящих птиц, а также шумящий под ветром тростник, растущий бамбук и парящих стрекоз. Чжучжи-лан нашёл, что рисование — занятие чрезвычайно увлекательное. Он стал посвящать ему многие часы, и теперь уже, прогуливаясь по окрестностям, не блуждал бесцельно, но высматривал картины, которые мог бы изобразить. Если что-то получалось недостаточно хорошо, он убирал такой рисунок подальше, а если выходило, как задумано, то показывал его Таньлан-цзюню, и тот неизменно находил приятные слова. Почти каждый день теперь Чжучжи-лан занимался рисованием, а потом, когда уставал от этого, Таньлан-цзюнь приглашал его в беседку на берегу реки, чтобы пить чай. *** Когда прошло ещё немного времени, Таньлан-цзюнь, вернувшись из одной из своих отлучек, принёс с собой несколько книг. Чжучжи-лан не расспрашивал его, куда тот уходит, и сам не особенно хотел покидать это место. Напротив, ему казалось, что если он поддастся любопытству, то непременно вспомнит, а если вспомнит, то уже не сможет жить так спокойно и беспечно. Он определённо не хотел променять покой и созерцание на знание, от которого явно не станет лучше. Однако книги ему были интересны. А ещё приятнее было слушать, как Таньлан-цзюнь читает их вслух. И пусть в них нашлось немало смущающих моментов, пусть их содержание было легкомысленным и даже чрезвычайно пикантным, Чжучжи-лан находил их по-своему прелестными. В историях, что Таньлан-цзюнь выбирал, иногда звучали знакомые имена. Они слегка тревожили память Чжучжи-лана, но не приносили ничего определённого. Он по-прежнему не мог вспомнить ни одного дня из собственного прошлого. И снова Чжучжи-лан отказался задаваться вопросами и искать ответов у Таньлан-цзюня. Он только вслушивался в звучание чужого голоса, и оно успокаивало, увлекало в глубины повествования, которые, конечно, ни малейшего сходства с тем, что переживал Чжучжи-лан когда-то, не имели. Книги были увлекательны. И не стоило через них пытаться увидеть что-то своё. Наверняка жизнь Чжучжи-лана была намного скучнее, чем у этих героев. Книги дарили сон наяву. И Чжучжи-лан ценил эту возможность странствовать, не покидая дома, сопереживать, не проникаясь слишком сильно, удивляться невозможности предугадать поворот сюжета или ликовать, если предугадать получилось. В какой-то момент образы из этих произведений стали так чётко представляться в голове, что он попытался зарисовать их. Конечно, первые попытки его совсем не устроили. Такие рисунки он не только не сохранил — но собственноручно сжёг их, пока Таньлан-цзюнь не заметил. Но когда стало получаться лучше, всё же рискнул ему показать. Восхищения у того не было предела: — Такие картины наверняка раскупили бы в одно мгновение, — заявил он. — Но я лучше буду любоваться ими лично. Невозможно представить большего наслаждения, чем видеть любимую книгу в сопровождении словно бы сошедших со страниц и обернувшихся картинами сцен. С того дня пока Таньлан-цзюнь читал, Чжучжи-лан рисовал пришедшие на ум сценки, и каждый получал наслаждение от процесса. *** Время шло, сезон сменял сезон. Таньлан-цзюнь приносил всё новые сорта чая, покупал всё больше рисовой бумаги, новые кисти и тушь. Чжучжи-лан не ощущал себя пленником или изгоем, но в себе так и не нашёл никакого желания даже однажды прогуляться с ним. Ему нравилось видеть себя единственным, кто живёт у этой реки, что бежит у подножия гор, бродить здесь, никого, кроме животных и птиц не встречая, пить чай в беседке у самой воды. Если когда-то что-то и тяготило его, то теперь уже отпустило и не мешало больше. Чжучжи-лан не хотел никакого возвращения прошлого. Таньлан-цзюнь тоже. И они никогда не говорили ни о том, что их на самом деле связывает, ни о том, кем они друг другу приходятся, ни о том, через что они проходили вдвоём прежде. Молчаливо заключённое соглашение оба соблюдали в мельчайших деталях, и такое взаимопонимание помогало им общаться беззаботно, на равных, хотя Чжучжи-лан понимал прекрасно, что Таньлан-цзюню вовсе не ровня. *** Приходили ли зимние ветра, приносившие снег, начинались ли зерновые дожди, укрывались ли подножия и склоны гор пышным цветением, разгоралось ли летнее солнце, Чжучжи-лан нисколько не скучал в этом маленьком доме на берегу большой реки. Ему не хотелось уйти отсюда — и не хотелось вернуться туда, где он когда-то жил. Он даже вспоминать не желал, где это было и что там такое осталось. Память замкнулась надёжно, не пропуская его к тому, что, наверное, должно было причинить боль. А иначе почему бы?.. Зачем бы так надёжно прятаться от взгляда?.. Новая жизнь, лишённая сильных тревог и приносящая только неяркое, но уютное удовольствие, действительно по-настоящему влекла его. И не было ни дня, когда бы он не засыпал счастливым. Наверное, раньше он не бывал так просто счастлив?.. Впрочем, размышлять о подобном слишком долго его не тянуло. А даже если он задумывался хотя бы на некоторое время, Таньлан-цзюнь будто чувствовал это и немедленно предлагал сделать чай и разделить его на двоих в беседке, глядя на быстрые воды реки, что бежала мимо их хижины неизвестно куда. У Чжучжи-лана никогда не находилось ни одной причины не согласиться, и скоро уже вскипала вода, и разливался в воздухе тонкий аромат чая, и фарфоровая чашка ложилась в ладонь. А вместе с этим приходили слова и для неспешной беседы, и совсем не оставалось никакого места для прошлого или тягостных раздумий. *** Чжучжи-лан почти ничего не помнил о прошлом. Только собственное имя — и что он демон, конечно же, а также что каким-то образом должен был умереть, но не умер. Он не знал, как был спасён, почему и зачем, и не помнил, отчего смерть его была неотвратима, но этого было достаточно, чтобы здесь и сейчас полюбить жизнь простую и спокойную, никуда не стремиться уйти, ни с кем не искать встречи, а лишь наслаждаться каждым новым днём, как крохотной чашкой хорошего чая.