Когда море высохнет, а камни истлеют

И чего он только упирался, как бык, когда Итэр разве что за шкирку не затаскивал его в Чайник? Сяо глубоко вдыхает солоноватый аромат. Капли водопада разбиваются о холодные камни, изредка лижут щëки. Нахлынувшая карма отступила ещë пару часов назад, однако он решил слегка задержаться здесь, на отшибе обители. Чтоб наверняка. Приступы случались довольно часто и с новой силой, однако ему повезло иметь под боком Итэра. Безумно, безумно повезло. Еженедельные письма, которые он получал из Нод-Края, хоть и не позволяли взглянуть на уже знакомый, слегка витиеватый и всë ещë тяжëлый, но с завидным упорством стремившийся к каллиграфическому почерк, ведь о подобных вещах приходилось писать через разработанный ими обоими шифр, зато благодаря этим коротким, но крайне важным запискам, вся нахлынувшая после первого приступа паника, выросшая из животного страха потерять из-за безумия всë то, что он лишь недавно приобрëл, притупились. Тейват менялся. Фальшивое небо трещало по швам. Тени Фанета на взводе, как и Небесный порядок. В глаза, привыкшие за последние часы медитации, почти больно бьëт особенно яркий свет заката, и якса обратно жмурится, разлепляя ресницы уже куда более осторожно. Ветер вторит его дыханию, водопад гудит куда громче, чем это было во время медитации; казалось, весь Чайник старается помочь утрамбовать все страхи и тревоги, так послушно повторяя эти попытки вслед за своим хозяином. Ситуация на Тейвате складывалась крайне паршивая, подготовка к возможным сражениям трещала лязгом в кузницах, шелестом сорванных трав у лекарей, напряжением в Гавани. Сяо тяжело вздыхает, обращая взгляд к соседнему островку, где из роскошного, давно заново отстроенного дома тянулся аромат жарящихся заоблачных перцев. Паршивая, однако подтверждающая одну-единственную простую вещь: это не безумие. Пока. Крошащийся вокруг мир и приближающаяся война – да, однако даже этого уже недостаточно, чтобы потерять то малое, что адепт успел заиметь за этот год. Вот его – безумия – хватило бы. Но о каком безумии может идти речь, когда он, поднимаясь на слегка ватные, затëкшие от позы для медитации ноги, чувствует в голове долгожданную тишину? Такую необходимую и нужную всегда, но сейчас – особенно. Приходится помотать головой, чтобы выгнать очередные мрачные мысли из черепа. Не за этим он томился у водопада последние несколько часов – не за этим Итэр силком затолкал его сюда, а сам наверняка кружил по дому в попытках чем-то себя занять. Он не должен заставлять Итэра волноваться. Тот и без того взял на себя довольно много. С недавних пор каждая их первая встреча заканчивалась тем, что юноша по полчаса сидел перед Коршуном, перетягивая на себя всю энергию Бездны, что тонким слоем оставалась после битв с разъярëнными от перемен в мире монстрами. С чуть более давних пор Итэр лично присматривал за сгустком артерии земли, подобный тому, что они встречали в долине Чэньюй. Постоянно метался к Нин Гуан с докладами, отправлялся в короткие командировки как представитель Ли Юэ. Итэр, Итэр, Итэр. Итэр стал частью Ли Юэ. Прямо так, как и хотел: с горечью, со сладостью, со слезами от усталости и стëртыми в кровь ногами и руками, с почëтом, любовью и искренней благодарностью от многих, но не от всех вокруг. Ведь не бывает так, чтобы все-все тебе были рады и благодарны. А Итэр и не против – именно такого и хотел. Настоящего. Живого. — Я знаю, что ты не любишь острое, — бормочет извиняющимся тоном юноша после того, как адепт в дверях красноречиво чихает. — Но хотелось приготовить что-то необычное, — то и дело новорящие упасть в тарелки рукава кафтана в очередной раз были ловко подхвачены юношей. — Так что это просто соус. Тебе порция без него будет. Просто очень хотелось перцев. Соскучился по ним жутко. — продолжает тараторить Итэр, но замолкает, стоит адепту подойти поближе и аккуратно помочь закатать рукава плотнее. — Удобно? — тихо интересуется он. — Слегка давит, — признаëтся с улыбкой юноша, продолжая помешивать жутко пахучий соус. — Зато не упадут. — И то верно. Раз за разом внимание привлекает особенно глубокий шрам возле основании чужой шеи. Раз за разом Сяо думает, что кто-то, о ком Итэр предпочитает умалчивать или отзываться «да не помню как-то, кто это был, такая толпа – жуть», явно целился в сонную артерию. С каждым месяцем, с каждым событием, которое шатает устои мироздания, было труднее сохранять себя в целостности и сохранности. И если Итэру отчего-то совсем не стыдно было заявиться после кровавой бойни в Нод-Крае чуть ли не целиком в крови, то вот Сяо до сих пор было не по себе от того, в каком состоянии его нашëл Итэр. Рубец грубый, цепляет слегка тонкую кожу губ, когда юноша тихо посмеивается от щекотного касания и утыкается носом в его висок. Неудивительно, что юноша так настойчиво притащил его сюда. Кажется, он сражался три дня без передышки. Когда-то это было позволительно, было мелочью, однако в нынешних условиях сказалось едва ли лучше, чем тогда, когда от безумия его спас Барбатос. Мягкий поцелуй в висок – Итэр возвращается к готовке, но и не имеет ничего против, когда адепт остаётся на месте пристально со стороны, но на самом деле совершенно бездумно наблюдать за чужими помешиваниями. — Почему мы должны, — спрашивает он тихо у аромата цедры, который хранил в себе так много его секретов и тайн, что ещë одно признание впишется в список предыдущих как нельзя кстати. — Уходить отсюда, Итэр? — Я рад, что тебе лучше, — в чужом голосе сквозит неуверенная улыбка, и адепту приходится боднуть лбом плечо юноши, чтобы уведомить о всей серьëзности своих слов. — И мы можем остаться здесь на всю неделю. — Не можем. Итэр тяжело вздыхает, постукивая ложкой по краю кастрюли. Знает же, что не могут, зачем говорит такие вещи? — Сейчас вся страна на взводе, — мягкий голос юноши убаюкивает, и Сяо покорно прикрывает глаза, вслушиваясь в льющееся с чужих губ медовое успокоение и в скворчание готовящегося ужина, — Все будут достаточно бдительными, чтобы дать нам время прийти в себя, Алатус, — тонкие пальцы ловят одну из прядей, поглаживают невесомо, и якса может лишь порадоваться, что додумался не стоять столбом в стороне, а подойти поближе. — Уверен, ты и сам хочешь быть в своей лучшей форме, когда настанет время сражаться. — Подлый ход, — бубнит он. Итэр тут же соглашается. — Но правдивый, — юноша наконец оставляет печку в покое, ворочается в объятиях и тут же ловит его лицо тëплыми ладонями, вынуждая приоткрыть глаза. Они молча смотрят друг на друга. Откуда-то с верхнего этажа доносится тихая мелодия – часы перевалили за шесть часов вечера. Большие пальцы юноши мягко очерчивают щëки, и Сяо вновь послушно прикрывает глаза, тянется чуть ближе. Тает. Итэр умел расслаблять – умел учить расслабляться. — Я так не хочу, чтобы тебе было плохо, — признаëтся тихо юноша, поглаживая ладонью по холодной, слегка влажной коже, — Как думаешь, если я соберу все семь элементов, мне будет это под силу? Сяо резко выдыхает в смешке, приоткрывая глаза и тут же сталкиваясь с чужой чуткой улыбкой. Каждый раз подобные вопросы от Итэра вызывали у Сяо сомнения. Ему не была знакома лесть в свою сторону и желание других угодить ему, однако он до сих пор отчего-то опасался услышать подобное от него. Скорее, ему просто не верилось, что Итэр действительно потратил бы свои силы на такое дурацкое желание, однако вот юноша склоняет голову чуть вбок, ласково ведëт большим пальцем под глазом, смахивая с век усталость, и Сяо не может ему не верить. Верит. Стискивает ладони на чужой талии чуть крепче, выпускать не хочет ни на секунду: так и стоит напротив, смотрит внимательно. — Тебе что угодно под силу, — щурится слегка адепт, кивает подбородком куда-то за плечо юноши, но взгляд отвести всë никак не может, поглаживает ладонью чужой бок и старается игнорировать яркий росчерк у хрупкой шеи юноши, — Даже приготовить одно блюдо так, чтобы порции по вкусу были разными. Итэр тихо смеëтся, прикрыв глаза. — Надеюсь, это был комплимент. Юноша приоткрывает один глаз, устраивает ладони на шее адепта, кончиками пальцев касаясь линии роста волос, и вот уже Сяо готов окончательно поверить в любую ерунду, которую ему скажет Итэр. В конце концов, пусть лучше это будет лестью. От лести страшно не бывает, в отличие от правды. — Если серьëзно, подумай над моим предложением, идëт? — возвращаясь к тихим признаниям говорят ему несмело, почти просяще, но так, словно Итэр отчего-то до сих пор не верил, что ему дозволено просить, — Я переживаю. Немое «я знаю» остаëтся поцелуем на лбу юноши, который кажется вполне удовлетворëнным таким ответом. — Идëт. Признавать что-то вслух больше не сложно, не больно, не невозможно. Приятно. Ещë приятнее – видеть, как в золотых глазах после сказанного вслух обещания, коими теперь были полны их разговоры, что-то мерцает: трепетное и тëплое, теплее кухни с разведëнной печки. Итэр мажет неспешно губами по его кончику носа, и Сяо не может не улыбнуться в ответ. — Мне всë ещë не по себе, — осторожно начинает адепт, ведя ладонями чуть выше и сжимая хлопок чужого изумрудного кафтана, — Что я... Довëл себя до такого и заставил переживать, — неспешно продолжает он свою исповедь, пересчитывая большим пальцем рëбра, чтобы убедиться, что все на месте, что всë с юношей в порядке, — Извини. — Оба хороши, — хмыкает незатейливо Итэр, опуская ладони на его плечи. Сяо кивает, усмехаясь. Последний месяц не выдался у них обоих, так что, кажется, Итэр был прав – им полагается отдохнуть. Его яркие пряди слегка отросшей чëлки зачëсывают за ухо, прежде чем Итэр отворачивается, чтобы потушить огонь. Сяо замирает взглядом на чужой серьге, в которой плескалась анемо энергия. Когда юноша снова целиком и полностью вниманием здесь, с ним, а не с дурацким соусом, с которым возился так внимательно, адепт поддевает когтëм мягкое, недавно заменëнное на новое перо на серьге, позволяя теперь уже чужим ладоням умоститься на его талии, притягивая слегка ближе к себе. Если бы они могли стоять здесь, в Чайнике, на этой кухне, залитой закатом, до скончания времëн, Сяо бы наверняка согласился. Ведомый чем-то необъяснимо тоскливым глубоко в груди, он перебирает осторожно перо, кончиками пальцев ощущая родную анемо энергию совсем рядом. Итэр наблюдает с мягкой улыбкой, не двигается. Настолько расслабленным адепт себя давно не чувствовал. Однако взгляд то и дело бросается к яркому пятну на чужой шее, к рубцу на коже, к глубокому, свердящему даже после того, как рана начала сворачиваться, напоминанию: потерять всë может быть легко. И если за себя адепт пусть и не до конца, но всë же уверен, как и за Итэра, что они смогут сохранить всë то важное и нежное, чего добивались последний почти что год, то за Небеса он не был в ответе. К огромному сожалению. Даже к Мораксу за помощью не обратишься – его Гнозис давным-давно пылился на полке Царицы, до которой ещë даже Итэр не добрался. — Итэр. Мычание. — Зови меня, — тихо просит якса, оставляя наконец серьгу в покое, — Пожалуйста. И когда всë начнëтся, я хочу быть рядом с тобой. — Тебе нужно быть в Ли Юэ, — с улыбкой качает головой юноша, незатейливо пробегаясь пальцами по его талии, — А мне – там. Мы ведь говорили об этом, помнишь? С самого начала. Ответ не находится сразу. Втолковать Итэру тот факт, что если он будет рядом с юношей, то он всë ещë будет дома, даже если будет в Снежной, не так-то просто. Якса удручëнно вздыхает, устраивая предплечья на чужих сильных плечах, и тëплый хлопок приятно мажет по открытой коже. — Где бы я ни сражался, я буду делать это за Ли Юэ, — всë-таки отзывается он, касаясь своим кончиком носа чужого, и сбежавшиеся в кучу золотые глаза невольно вызывают улыбку, — И за тебя. Если Селестия сравняет всë с землëй, я хочу быть хотя бы рядом с тобой. — Эй, эй, эй, — тут же спохватывается юноша, и адепт отводит взгляд: ничего от него скроешь, даже тревогу в душе, которая прорывалась даже в таком месте, как Чайник, — Не говори так. Никто никого ни с кем не сравняет. — Я правда хочу в это верить. Даже дрожь в голосе. Итэр слегка отстраняется, смотрит внимательно-внимательно, и от прежней мягкой улыбки не остаëтся и следа, за что хочется хорошенько приложить себя головой о каменную плиту, но вряд ли юноша оценит. — Алатус. — Я боюсь, Итэр, — неуверенно шепчет он, упираясь лбом в чужое плечо, — Боюсь войны. Тонкие пальцы одной руки тут же зарываются в тëмные волосы, давят слегка, призывая адепта скрыться от переживаний хотя бы в его шее. Итэр тихо вздыхает, мажет мягко губами по волосам, перебирая незатейливо локоны. Однако в голосе яксы нет и проскользнувшей чуть раньше тревоги, и чего-то, что адепт так привык стискивать в груди, после чего разрождался паршивым настроением и царапинами на висках. Ничего из этого: лишь сплошная, непроглядная усталость. Юноша целует мягко за ухом, прижимая ближе к себе и укладывая ладонь между чужих лопаток. Итэр уверен, они справятся. Вдвоëм уж точно. Разумеется, справятся; но для этого Сяо следовало бы расслабляться чаще, чем обычно. Итэр всеми силами старался помочь ему разделить ношу защитника Ли Юэ, так старался, что упустил из виду то, в чëм действительно нуждался адепт. В том простом, совсем человеческом, с чем он сотни раз имел дело – даже с ним, с Алатусом. Пальцы ласково обводят отделанный лентой вырез на чужой напряжëнной спине, а сам водит медленно носом за его ухом, не выпуская из объятий. Это ведь так просто. Совсем очевидно. Просто Итэр старался делать это на языке адепта: забрать небольшую территорию на себя, самому работать с артериями земли, чтобы адепту не приходилось контактировать с Цисин и отчитываться им же, разобрался благодаря Скирк с осколками Архонтов вокруг Ваншу, чистил Коршун, впитывая в себя энергию Бездны и с той же Скирк очищая потом уже собственное тело от втянутой грязи. — Ещë. Итэр послушно целует за ухом, сгребая в ещë более крепких объятиях – в подобных вещах он никогда не мог отказывать адепту. Адепту, с которым они давно-давно говорят на одном языке. Даже на двух: одном – языке Ли Юэ, другом – их собственном, бессловном и наполненном тишиной. Ему была нужна совсем не та забота, которой так старался обеспечить его Итэр. Совсем не та. Напротив: самая обычная, человеческая. Якса отстраняется слегка, утыкается носом уже в щëку, наконец обнимая в ответ и вызывая улыбку. Ничего страшного. Теперь, когда Итэр внезапно это понял, он постарается ещë раз. В конце концов, Алатус никогда не корил его за ошибки – этот случай ничем не отличается. Осторожный поцелуй возле фиолетовой метки на лбу не заставляет чужие мышцы расслабиться, но в яшмовых глазах так много нежности, что Итэр знает: работает. Наконец-то нашëл то, в чëм нуждается этот драгоценный якса. Они рядом уже так давно, однако в такой обычный, слегка искусственный в концепции обители день, он вновь смог найти в яшме что-то новое, неосвоенное. Каким-то невообразимым образом он умудрялся забывать, какой Алатус сложный и многослойный, что его изучать не переизучать – каждый раз удивляет. — Там, под горой Миньюань, — медленно начинает Итэр, прерываясь на короткий поцелуй в щëку, прежде чем всë-таки продолжает, — Погибло пять магов Бездны. — Пять? — Пять, — кивает юноша, всматриваясь в потянутую удивлением яшму, — Всего пять, Алатус. И все они погибли из-за того, что неудачно упали на камни или самоуничтожились, признавая поражение, — рассказывает он тихо, проводя кончиком носа по мягкой щеке, — Люмин рассказала мне недавно об этом, просто не было повода пересказать тебе. Знал, что ты всë равно расстроишься, потому что... — ...Они всë равно погибли. Разумеется, он прав. Новый путь, по которому они двигались вместе, всë равно не приносил полного отсутствия жертв. И Итэр кивает, целуя уголок губ адепта, прежде чем отстраниться и вновь заглянуть в чужие глаза. — И тот из склада. В сумме шесть. Мы смогли справиться тогда – справимся и сейчас. Они замолкают. Рука затекает перебирать бесконечные тëмно-зелëные волосы, но Итэр не может заставить себя остановиться, когда адепт невольно сам ластится под руку, совсем слегка прикрывая глаза. — Ты помнишь, как мы сидели перед входом в пещеру? — продолжает тихо говорить Итэр, наблюдая за тем, как чуть опускаются чужие плечи после кивка. Мягкий голос, который юноша часто недолюбливал во время командования отрядом в Нод-Крае или общения с Предвестниками, которые почему-то в начале общения считали своим долгом не считаться с его мнением, когда не слышали в его голосе привычной твëрдости и стойкости, которую он приобретал лишь благодаря родному языку, всегда играл на руку в общении с адептом: Итэр продолжает ненавязчивый рассказ, словно пересказывал любимую детскую сказку, — Дождь, слякоть, плащи. Я тоже хорошо помню – даже лучше, чем саму битву, — рука переползает на солнечное сплетение, поглаживает осторожно в попытках расслабить яксу, который по инерции после сотен боëв держался натянутой струной, — Я люблю ту прогулку от порта Илун, Алатус. Люблю то, как шëл за тобой следом и не задумывался над маршрутом, над тем, что нас ждëт у Фу Цзинь, — он наклоняется чуть ближе к чужому уху, но не разрывает зрительный контакт, чтобы якса точно не упустил ни единого слова, ни подбадривающую улыбку, — Потому что не переживал. Доверял тебе настолько, что даже после скомканного разговора у стены Чичжан чувствовал себя спокойно. Благодаря тебе, — он тыкает незатейливо пальцем в чужую грудь, отстраняясь, — Благодаря нашему «мы» всë прошло относительно спокойно и у нас получилось в трезвом сознании исполнить то, ради чего пришли: не разрушить механизм, а никого не убить. Сяо медленно моргает, кивает, понимая, к чему ведëт мысль Итэра, и тот не утруждает себя больше нравоучениями, возвращая ладонь на чужую узкую талию. — Я люблю тебя, Итэр, — всë же отзывается якса, чуть наклоняя голову вбок. На тираду одного приходится лишь несколько слов другого, но таких, к каким привыкли они оба: ëмким, скромным, но так честно, что внутри всë кубарем. Причëм таким громким, что его эхо срывается с губ тихим, счастливым смехом, который приходится припечатать к чужому сгибу локтя, что оказался так удобно совсем близко к лицу. — А я – тебя, Алатус, — медленно моргает в ответ Итэр, утыкаясь носом в чужую руку, которую адепт так заботливо двигает чуть удобнее, позволяя раствориться в мягком аромате трав и свежести горного водопада, — И именно поэтому хочу, чтобы ты расслабился. Хотя бы сегодня, но лучше, конечно, если задержишься на пару дней. — В таком случае, я постараюсь.

- - -

Ужин, кажется, удался на славу, однако это всë ещë не помогло адепту отпустить себя. Что ж, вызов хороший, да и противник действительно достойный: Итэр просто так не сдастся. Не сдался во время спарринга, не сдался при купании в горячих источниках – не сдастся и сейчас, когда разомлëнный после горячего чая адепт наконец устраивается послушно на кровати, открывая доступ на свою потрясающую спину. Итэр мягко улыбается, устраиваясь на чужих бëдрах. Где-то в соседней комнате в курильнице стояли благовония, однако палочки оказались предназначены для роскошных храмов, а не для довольно маленьких комнат, поэтому пришлось поставить их даже не на столе, а в гостинной, позволяя только лишь части ароматов пробиться к ним, убаюкивая адепта. План был ясен, как день: сначала утомить долгой тренировкой, а потом отвести на недавно закончившие строиться горячие источники, чьë обслуживание было слишком дорогим на постоянной основе, так что пришлось ещë днëм попросить Пухляша заняться ими. Теперь, когда якса был расслаблен на физическом уровне, но всë ещë не до конца на моральном, дело придëтся взять непосредственно в свои руки. Итэр тихо хмыкает, грея в ладонях персиковое масло. Не то, что бы он сильно против. — Заботиться о тебе приятно, — признаëтся он на ухо, когда руки с маслом осторожно остаются на чужих каменных плечах и сжимают не сильно, но всë равно вызывая этим тихое шипение у яксы, — Это теперь моë любимое занятие. Расслабься, иначе шея гореть будет. — Да как тут... — бормочет адепт, елозит на кровати, но всë же тяжело вздыхает, сдаваясь. — Если будет больно – скажи, — бессовестно игнорирует его бормотание Итэр, выпрямляясь и говоря чуть громче, — Я хоть и не лекарь, но Бай Чжу научил парочке приëмов. — Какой Бай Чжу молодец, — лепечет адепт, прикрывая глаза. Он прекрасно знал, что разминать предплечья и зажатую шею юноше будет трудно, но, на удивление, гораздо проще, чем самому яксе, у которого от боли так скрипнули зубы, что даже журавль у пруда за окном на мгновение затих. Но вот сильные руки приятно массируют лопатки, юноша замирает, чтобы нажать в нужном месте и буквально вынудить адепта расслабиться, и Сяо понимает, что сейчас у него не хватит отваги попросить перестать страдать ерундой и предложить прогуляться. Всë, на что хватает сил и смелости – на то, чтобы вслушаться в чужое тихое дыхание, в тихую мелодию, что лилась из граммофона, стоящего в углу комнаты, и блаженно выдохнуть. От ласковых, иногда излишне осторожных касаний хотелось по-детски разрыдаться. Сяо не помнил, каково это, но предполагал, что это желание можно было назвать детским. Он долго-долго сопротивлялся чужой заботе, но где-то на горячих источниках всë-таки сдался. В конце концов, Итэр слишком упрям и привык добиваться своего. Даже в таких вещах. Это вызывает глупую улыбку, и якса позволяет еë, зная, что останется незамеченной и спрятанной в недавно расцелованном сгибе локтя – слишком уж юноша сосредоточен на мелодии и на касаниях. Слишком уж он привык держать Итэра в собственных руках. Потому что так – не страшно. Когда надеешься сам на себя, держишь сам, то знаешь, что никуда он не денется. Никто не выдернет его из рук, не отнимет, а он сам, если будет внимателен, не упустит. Потому чувствовать себя на месте Итэра было слегка странно – испытывал ли юноша то же самое каждый раз? Сяо тихо хмыкает, зарываясь носом в сгиб локтя. Если да, если юноше каждый раз хорошо также, как и ему самому, то он всë делает правильно. — И зачем тебе знать такие тонкости массажа? — всë же интересуется адепт, когда прежняя мелодия затихла, но новая ещë не успела начаться. В комнате почти темно: горит лишь подсветка огромного аквариума во всю стену, да несколько звëзд-ламп, больше похожие на шипы на шаре, но Итэр настаивал называть их звëздами. В тишине было слышно лишь тихое дыхание Итэра и бурление фильтра в аквариуме. Мягкая кровать слегка скрипит, когда юноша спускается чуть ниже, переходя касаниями к пояснице. Сяо лениво разлепляет глаза, рассматривая смазанное отражение их обоих в стекле аквариума, и внутри внезапно щемит от вида юноши. Здесь, в тишине и спокойствии таком, которое они не смогли обрести на Тейвате, а теперь были вдали от всех проблем, укрыты от взора всех – даже самих себя – Сяо наконец мог насладиться одной из самых важной вещей, что была в его жизни: щемящей любовью, которая разогревала всë внутри сильнее, чем чужие растирающие касания. — Для тебя, — невозмутимо отзывается не слишком громко Итэр, чтобы не рушить хрупкую атмосферу; наклоняется вновь вперëд, мажет кончиком носа по основанию шеи, прежде чем запечатлеть там же короткий поцелуй, — Знал, что рано или поздно пригодится. — Не верю. — А зря, — хмыкает юноша; в мягком голосе скользит улыбка, и он ведëт кончиком носа от основания шеи чуть ниже, ластится щекой к коже, и адепту приходится приложить титанические усилия, чтобы не захныкать от разрывающих грудь чувств, — Мне пришлось придумать целую легенду для Бай Чжу, чтобы он не заподозрил правду. — И сработало? Сяо знает, что голос сейчас – кошмарен, что Итэру наверняка приходится вслушаться, чтобы понять, что он там себе бормочет под нос, но юноша не жалуется. Вместо жалоб разминает мягко мышцы чуть выше поясницы, дышит сам так медленно и размеренно, как при сне, что даже Сяо невольно подстраивается под это неспешное дыхание. — Не особо. Вряд ли подозрения легли в твою сторону, но Чан Шэн пошутила, что я не настолько разносторонний человек, чтобы просто так интересоваться подобными вещами. Короткий смех вознаграждается очередным поцелуем, но теперь уже в макушку, и Сяо расплывается по кровати. Упирается невольно лбом в подушку, складывает перед собой руки, вызывая этим довольное мычание у юноши. — И ты не стал спорить? — Итэра было мало, до смешного мало, хотелось, чтобы он ещë и говорил, так что Сяо особо не задумывается: сыпет всеми вопросами подряд, лишь бы вновь услышать тягучий, спокойный голос. — А стоило? Ладони мягко поглаживают поясницу, скользят выше, очерчивают пальцами всю длину позвоночника. Итэр забирается слегка выше, и одна ладонь пропадает со спины, опускается где-то сбоку. Адепт заинтересованно приоткрывает глаз, тут же сталкиваясь со внимательным взглядом золотых, но так похожих скорее на медовые в тëплом освещении глаз. Сяо медленно моргает, приподнимая одну руку и укладывая ладонь на мягкую щëку – Итэр тут же потирается о неë, и так хочется сгрести его в объятия, что якса даже забывает о заданном вопросе. Чувствовать его вес тела, мягкость его кожи, тëплое дыхание на запястье – возможно, всë это было куда более действенно, чем горячие источники и спарринг. Лëжа здесь, цепляя краем глаза яркие пятна размеренно плавающих в аквариуме рыб, но видя перед собой лишь его лицо, отдающее хрупкостью и нежностью, Сяо только и может, что мечтать о том, чтобы этот момент никогда не кончался. Чтобы Итэр до конца жизни этой вселенной сидел на нëм, почти касался грудью обнажëнной спины и улыбался так лукаво и ласково, чтобы собственные пальцы слегка зарывались в короткие пряди на виске юноши. — Если ты хочешь, можешь кому-то рассказать, — слегка пожимает плечами адепт, и юноша удивлëнно моргает, заинтересованно ëрзая на месте и сгибая руку в локте, наконец наваливаясь почти всем весом, чтобы внимательно посмотреть в глаза в попытке увидеть недовольство. Требуется несколько мгновений, чтобы найти в себе силы продолжить говорить, — Только не бессмертным. Чан Шэн – исключение. Просто я не хочу, чтобы это тебе мешало. Хочу... Чтобы было только нашим. Итэр понимающе кивает, поворачивает голову в сторону, мажет губами по внутренней стороне ладони. Такой ласковый и честный – Сяо довольно щурится, касается большим пальцем его кончика носа. Недолго, правда, хоть и ощущать дыхание Итэра – одна из самых приятных вещей, которая была ему доступна в практически неограниченных количествах: юноша отстраняется от ладони сам, наклоняется ближе к уху, осторожно целуя за ним: — Разумеется, только наше, — тихий голос над ухом вызывает мурашки, расцветающие под ладонью юноши, — Видел бы ты себя сейчас, Алатус. Такое никому не позволено видеть, кроме меня. Сяо сглатывает тихо, косится в сторону, но увидеть юношу не удаëтся, хоть это и нужно сейчас категорически сильно. Он выдыхает едва уловимо, когда поцелуи опускаются к плечу, покрывают осторожно зелёный узор. Расслабиться обратно уже не получается, мягкий тихий голос, тягучее «только наше» стоит в ушах так, словно Итэр раз за разом повторяет эти же слова. Хорошо, если бы было правдой, но вот из поля зрения пропадает и фиолетовая лента на запястье, и сама рука, а поцелуи тянутся вновь к щеке. За словами юноши не следует ни улыбка, ни смех, и от этой тишины – их привычной, мягкой, томной, нужной также, как и воздух – впервые в груди сжимается так сильно, что вновь приходится выдохнуть. Итэр любил, когда в ответ на его слова он слышит что-то такое же безобидно-колкое; что-то, что уравнивает их, но в голове яксы внезапно пусто, а в ответ ничего не находится. На шутки – всегда, на поддëвки – чаще, чем всегда, но на нечто серьëзное, трепетное и важное, сказанное на ухо так, что лишь подтверждает слова юноши – почти никогда. В тишине хорошо слышится каждое касание, а в касаниях – всë то, что не удастся выразить ни на одном известном им языке. Вот мягкий вздох у шеи – подтверждение серьëзности слов; скользнувшая ладонь под бок, к солнечному сплетению – напоминание о том, как о нëм заботятся; поцелуй между лопаток – не имеющее слов и выражений, но не менее важное. — Никому, кроме тебя, — подтверждает Сяо, следя внимательно за мутным отражением в аквариуме, однако его достаточно, чтобы увидеть и одновременно с этим почувствовать, как Итэр склоняется чуть ниже, целуя под лопаткой. — Именно так, — кивает юноша, проезжаясь носом по тëплой коже; прижимается лбом между лопаток, еле ощутимо щекоча кожу у солнечного сплетения, — Представляешь, никто никогда не узнает о том, как восхитительно провести с тобой весь день, забыв обо всех тревогах, — каждое слово отчеканивается случайным касанием губ о кожу: крошечным поцелуем, — Как прекрасно заставить тебя забыться в моих руках, — ладонь под ним скользит чуть выше, касаясь груди, — Как звучит твой голос, когда тебе хорошо и спокойно. Ты наверняка даже сам не знаешь. Сяо невпопад кивает, когда пальцы выскальзывают из-под груди и касаются тëмных волос, почëсывают успокаивающе загривок. И вновь голос почти над ухом: — А я знаю. И ничего чудеснее этого чувства в мире нет.