Про это

И пока ты течешь голубой рекой В одеяле ольхи и лип… Нет, не то. Ах, если боги дали счастье Земным созданиям в удел… Нет, не так. Эта тема придет, вовек не износится, только скажет: — Отныне гляди на меня! Вот, уже больше похоже на правду. И глядишь на нее, и идешь знаменосцем, красношелкий огонь над землей знаменя. Судя по тому, что он битый час сидит, перебирая пыльные тома со стихами и потирая разбухший еще больше, чем обычно, крючковатый нос, сие не так далеко от правды. Ха! Жаль, сам он, будучи способным читать пламенные речи — на что Леви периодически обещал повесить ему на плечи небезызвестный орган, Эрвин способностью писать поэмы не обладал. Верхом его эпистолярного мастерства была криво написанная левой рукой строчка «Мадам, зачем вы замужем?», но ни мадам, ни замужем его предмет воздыханий еще не была. А потому — письмо продолжения не получило и отправлено не было. «И вообще, прав у меня на нее нет», — напоминал он себе, хотя сердце и нижняя половина тела призывно ныли и противились этому утверждению. «Да принеси ты ей веник, томик Макиавелли и потрахайтесь уже!» — невозмутимо оценила Ханджи, как-то ворвавшись к нему в душевую, потому что до своей идти было лень, а Леви, наконец, уворчал ее помыться. Сам капитан, кстати, на эту тему молчал и стоически говорил «Тц», что на его диалекте могло значить что угодно. — Не учите меня жить! — как-то взорвался Эрвин, мысленно ведя все ту же борьбу с самим собой внутри головы и, разумеется, проиграв, потому что произошло это на совещании с королевой. «Хо-хо», — подумал он обреченно, а чуть позже, на вопрос о том, чем отличаются титаны от людей, утонув в скромном вырезе монаршего декольте, выдал: — Ну, титаны, они, э-э… огромные. — И осознав свою ошибку, авторитетно добавил. — И едят людей. — Но это его уже не спасло. — Да ты, знаешь ли, тоже не маленький, — весело подметила присутствующая тут же Ханджи, и остальные скромно хихикнули. — Не говоря о том, что… Королева тогда прервала пикировку, сияя зардевшимися щеками, а Эрвин сдвинул ноги плотнее друг к другу и все оставшееся время боролся с желанием поерзать. С его габаритами не поддеть стол было бы тяжеловато, а обращаться к проблеме напрямую он еще готов не был. Выдержка! Постоянная бдительность! Каждой твари — по паре! Стоп, когда это в его списке появилось последнее? Гм. Да, стоило признать: совершенно бесстыдно и не контролируя себя, обычно невозмутимый Эрвин обильно пускал слюни на Хисторию Райс. И немного — на королеву Хисторию, коей она и являлась, но так как власть его не возбуждала («Тц»), он старался все же разделять. Желательно еще бы и властвовать, конечно, но… Кхм. Так вот, как за ней ухаживать и стоит ли, он не знал. Однажды разомлевший от новой партии чая Леви доверительно поделился вычитанным в книжке советом, что с дамой надо поговорить о погоде, музыке и природе, но выглядело это сомнительно. Ну как выглядело… Действовало тоже: потому что когда он локтем смахнул со стола журнал со своими записями, заявив, что полетело низко и к дождю, а после сообщил, что способен сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб — Хистория посмотрела на него с жалостью и предложила взять выходной. Озвучить тогда встрявшее в горле предложение проследовать в номера он так и не решился. Гвоздь в его сапоге был кошмарнее, чем фантазия Гете, и с каждой новой встречей он стал подумывать, что и сам выглядит не лучше: огромный, несуразный и не способный связать больше пары слов в ее присутствии, если они не касаются докладов. Чего только взять, что откопав в архивах старую энциклопедию и решив, что ее может это заинтересовать, Эрвин бесцеремонно плюхнул пыльный том на забитый бумагами стол и довольно, будто затащил в пещеру титана, выдал: «Во!». Слишком окрыленный находкой, чтобы обратить внимание на юношеское замешательство, он торопливо пролистал десяток страниц и тыкнул пальцем в картинку, гордо провозглашая: «Этот зверь зовется лама! Лама-дочь и лама-мама!» Строго говоря, на изображении было сложно судить о семейной принадлежности особей в виду разницы их размеров и неоднозначного расположения, но Хисторию, кажется, проняло. Четыре раза (он посчитал) переведя взгляд с него на книгу и обратно, она перелистнула пару страниц и с присущей ей королевской проницательностью и торжеством изрекла: «Вот верблюд, а на верблюде — возят кладь и ездят люди». В тот момент Эрвин понял, что окончательно пропал. Воодушевившись пуще прежнего, на следующий день он гордо приносит ей горшочек меда: липкая жижа неаккуратно капает на ее записи, но Хистория и бровью не ведет. — Обоснуйте, — властно требует она без лишних предисловий. На что Эрвин, сверкнув глазами, заученно и с неподобающим ситуации довольством выдает: — Даже немножечко, чайная ложечка, это уже хорошо. Ну а тем более целый горшок! Королева, кажется, его энтузиазм не разделяет, но медленно тянется к бумаге и стирает каплю своим пальцем, прежде чем поднести ту ко рту и облизать. Успевший за последний месяц поднатореть в низкопробной литературе, Эрвин получает визуальный оргазм. В конце концов, после дюжины не менее нелепых подарков и ужасных слащавых комплиментов с его стороны, он удостаивается королевского поцелуя. Кротко, в щеку — но его мажет так, что тело пошатывается в правую сторону, опираясь на Хисторию по правилу правой (отсутствующей, то бишь) руки, и ее губы смещаются в сторону, задевая его губы. «Пу-пу-пу…» — обреченно думает он, потому что зубы чистил только утром, перед походом к ней нервно глотал горький кофе, и вообще, сейчас она должна смутиться и больше никогда не благодарить его подобным образом… Но у монархии на него другие планы. Замерев на мгновение, она жмется к его губам с новой силой, и Эрвину только остается обхватить точеную талию одной рукой и приоткрыть рот, позволяя поцеловать глубже. Если захочет. Мало ли, чего захочет королева, так ведь? Неловко целуясь, они медленно освобождают друг друга от одежды, или, точнее, Хистория их, потому что он внезапно робеет и не считает себя в праве это делать. Так или иначе, скоро на нем остаются лишь штаны с сапогами, а на ней — мантия, едва прикрывающая спину, и это делает происходящее еще пикантнее. — У вас… крепкое солнечное сплетение, — с интересом ощупывая его пышущий жаром и твердостью торс, констатирует она. — Для тебя сплел, — стараясь придать моменту романтичности, низко бурчит он. И кажется, это помогает. Или, по крайней мере, не делает хуже, потому что спустя еще пару минут неловких, набирающих интенсивность поцелуев, он лишается одежды окончательно. И, конечно, стоять вот так перед ней, учитывая очевидную разницу в их габаритах, несколько неловко, но… — Да-а-а, — протягивает пунцовая, как клубника в урожайный год, Хистория с интересом исследователя рассматривая его, кхм, член. — Действительно огромный. «Вам шашечки или ехать?» — подумывает спросить Эрвин, и член заинтересованно дергается, заставив девушку вздрогнуть, но в конце концов, он благоразумно молчит и даже имеет совесть многозначительно покраснеть. Во-первых: она выступает инициатором и не убегает. Во-вторых: про какие шашечки он подумал, Эрвин не знал. Игра в шашки, в конце концов, к езде отношения имела мало, хотя Хисторию, пошленько и совсем не по-командирски думает он, он бы на своей ладье покатал. И покатает, если не выдаст еще чего-нибудь не то. Так и подмывает спросить что-то на перспективу, показать, что это у него серьезное чувство, а не разок коня в стоило загнать да бумажки липкостью оросить, но куда там. «Вы любите розы?» — почти спрашивает, но закусывает язык, потому что будет пошло и не к месту. Он вот их любит не очень: Гарнизон как организация, конечно, оставляет желать лучшего и ассоциации вызывает соответствующие. — Эрвин? — зовет она интимно, и он млеет, забывая все слова. — Я могу… коснуться? С ним она может делать что угодно: хоть трюки акробатические. «Руку, ноги — я весь ваш» и вот это все. Конечностей, благо, хватает, а чего не хватает – размерами компенсируется, природа постаралась. Но этого Эрвин, разумеется, пока не говорит. — Прошу, — проглатывая пошленько повисшее в голове «к столу», приглашает он, забывая о проблемах строя военной системы мира сего. Королева, однако, не была бы королевой, если бы не видела сквозь него, не так ли? — Благодарю, — вежливо говорит она, цепляя каплю смазки указательным пальцем, а после отводит руку и растирает ее. И прежде, чем его норовящая поседеть раньше времени голова успевает осознать, что королева делает, Хистория склоняется вниз и заменяет руку языком. Ненадолго; но даже пары робких движений командующему хватает, чтобы вместо тайны титанов задаться иным вопросом мироздания — как в их грязный мир могла снизойти богиня? Она отстраняется и, бросив обжигающе-осуждающий взгляд на его бездействие, сама кладет его огромную ладонь себе на грудь. Эрвин начинает задыхаться, но сдвигает руку так, чтобы касаться обеих м-м… округлостей: получается скромно, но королеве, кажется, нравится сам жест. — Мгм… Это я вас… благодарю, — хрипло выдавливает он, потому что вежливость – оружие королей. Или воров?.. Хистория хитро сверкает ему глазами. — Сможете одной рукой обхватить меня и донести до спальни? — Как два пальца… — хрипло, готовно соглашается он и осекается, делая мысленную заметку поменьше слушать ругательства Леви. Его рука обвивается вокруг нее, и Эрвин парой размашистых шагов доносит их до места назначения, запнувшись в самый последний момент, услышав многообещающее: «Это потом». Так как единственная его рука занята удерживанием королевского тела, за равновесие отвечать нечему: с не очень подобающим его стати «уф», Эрвин заваливает девушку на кровать, всерьез опасаясь раздавить, прежде чем они доберутся до главного. Со всей причитающейся ей грацией, Хистория, пискнув, стойко выносит его тяжесть и лишение возможности двигаться. — Еще несколько травм, командующий, — беззлобно выдыхает она, когда Эрвин приподнимается, чтобы позволить ей дышать. — И вы как честный человек будете обязаны на мне жениться. Остатки его разума, не отлившие кровью вниз, регистрируют эту информацию как подлежащую тщательному анализу и планированию. А девушка, тем временем, подтянув Эрвина повыше, уже направляет его в себя. — Сразу или постепенно? — галантно интересуется он, чувствуя нарастающую дрожь в коленях. Она ведь такая маленькая… хрупкая… куда вот он со своей-то колокольней… А впрочем, если его колокол по кому и звонит — так и по ней. Выходит даже логично, вроде? — Сразу, — самоотверженно решает Хистория. И он, пару раз пробно двинув тазом под тихое оханье, входит в нее до упора. Сказать, что он значительно пополнил свой словарный запас — ничего не сказать. Запомнив пару словечек, чтобы после козырнуть перед капитаном, Эрвин замирает в ней и стоически пытается не кончить как полный, с позволения, мудозвон — слишком уж приятно она ощущается вокруг него, узкая, невинная и, выговорившись, постепенно затихающая. В ушах и том, что в обществе дам сердца не упоминают, звенит, но он находит силы спросить: — Очень больно? Взгляд, с которым он встречается, явно готов порвать его на флаг Парадиза, но деваться ему буквально некуда. — А когда тебе титан руку откусил, было больно? — охрипшим голосом, сквозь боль, спрашивает она. Эрвин сконфуженно моргает. — Не совсем. Кажется, я был на адреналине, — объясняет он менторски, глядя на нее сверху вниз. Хочется ответить на ее вопрос как можно более полно, так что он набирает в грудь побольше воздуха. — Позже, когда… А-а… — понимает он и замолкает. Хистория смотрит на него снисходительно, но из себя не выталкивает: точно богиня, не иначе. И с ее позволения он, чувствуя себя как медведь в посудной — очень узкой посудной лавке начинает медленно двигаться. Уж что-что, а учиться он умел. Ему сладко, горячо и маятно, их размеры мешают нормально целоваться, и Эрвин горбит спину как может, чтобы дотянуться хоть как-то. Хистория доверчиво, жарко дышит ему короткими стонами в шею; он стонет сам и бросает оставшиеся в простреленном удовольствием теле силы на то, чтобы перевернуться. Она сверху — здесь ее место. На троне, на небе, на нем — там, где она кажется недосягаемой и где он, теперь без зазрения совести встречая ее распаленный взгляд, может до нее дотянуться. Хистория опирается пальцами о его солнечное сплетение и движется сама — так, как хочет; спину выкручивает так, что ему только и остается держаться ладонью за небольшую, мягкую, упругую грудь. Они пыхтят еще несколько минут: властной наездницей королева доходит до пика сама и тянет его следом. Как хороший командующий, он и не думает сопротивляться, наконец чувствуя не только удовольствие, но и легкость. — Эрвин, — обращается она спустя пару минут, даже не думая с него слезать и теплым клубком нежась на широкой груди. — Если бы у вас были дети, какие стихи вы бы им читали? Его разум растоплен в желе, и он лениво перебирает в голове то, что можно отнести к детским стихам. Про зверей он ей рассказывал, повторяться как-то не спортивно. Можно, конечно, про хорошее отношение к лошадям, но работу сейчас поминать — моветон… хотя жить-то после такого, конечно, стоило определенно. Откашлявшись, он крепче прижимает ее к себе и, громогласно зачитывает: — В этом мире Ничто Не вечно, Вот и теперь Матерись или плачь: Прямо с берега Сверзился в речку Девочки Тани Мяч. Хистория хихикает, игриво проводя ладонями по его груди, и он считает это знаком продолжать. — Слезы хлещут Из глаз у Тани, — гордо продолжает он, с каждым словом наполняясь уверенностью. — Не реви! Не будь Плаксивою девой! Пойдем за водой – И мячик достанем. Левой! Левой! Левой! Между ними повисает тишина, и он косится вниз на девушку, выискивая намек на то, что прошел проверку. Отцом стать он никогда не стремился, но сейчас понял, что перспективы у него есть. Даже без подготовки. — Хм, — вновь снисходя, одобрительно хмыкает Хистория. — Неплохо. Эрвин краснеет как маков цвет и надувается как индюк, хотя если он еще увеличится в размерах, они вывалятся с кровати. Рад служить, думает он. Да и не служить — тоже. Может ли он рассчитывать на подобную аудиенцию еще раз? Откровенно говоря, список возможных идей для ухаживаний у него уже знатно сократился… Они лежат молча, каждый в своих мыслях, пока девушка не начинает размеренно сопеть ему в плечо. — Ночи, — вежливо буркает он, боясь разбудить ее, раз уж дала ему повод остаться, но снизу, проходя вибрацией по груди и заставляя улыбаться как идиота, раздается: — Ночи. Уже когда он сам почти засыпает, до его чуткого, выпестованного годами слуха, доносится: — Все это, кстати, тоже считается за травму. О, в этом случае — он очень даже за.