Смерть души

      Под головой мягко и от того даже несколько по-странному спокойно. Вновь бессонная ночь для двоих, и рука Сона сжимается на одном из чужих бёдер, на которых он и покоится. От недосыпа в такое время усталые глаза уже болезненно, но так привычно сушит. Задуматься и от того кажется даже странным как в такое время Доктор может читать. От транквилизаторов же голова слегка кружится, выбивая мысли из головы, пока взгляд гуляет по крышам зданий и едва ещё только посветлевшему небу от света, выбивающемуся откуда-то далеко из-за горизонта. Кажется раньше такое казалось красивым Ги-Хуну, но сейчас то не вызывает внутри ничего, только ставшую перманентной усталость.       В этом положении свободная ладонь его лечащего врача лишь спокойно покоится на его шее. И только большой палец той, медленно поглаживающий сонную артерию, отпечатывается в сознании. Медленно и тихо дыша, с чувством слабости он ощущает, как взор мутнеет. Хочется заснуть. Только вот едва ли то получится. От этого всё лишь сводится к ощущениям. Ощущениям пальца на сонной артерии. И Сон даже сначала не понимает почему и как задаёт следующий вопрос: —Почему я?       Он звучит без всяких контекстов и объяснений, но обоим понятно, что он значит. Почему именно к Ги-Хуну прицепился этот человек, на чьих коленях он сейчас и устроился, пока тот читает. И казалось бы прошло столько времени. Недели? Месяца? Едва ли Сон мог следить здесь за временем. Однако он впервые задаёт этот вопрос. То кажется странным, однако на деле он просто даже и не думал об этом. Его беспокоило лишь то, что делает Доктор, а не почему он это делает. —Глупый вопрос. — Всё же с усмешкой звучит в ответ, пока тот не отрывается от непонятной книги, название которой размывается в глазах пациента. —А ответ? — Звучит от повернувшегося уже на спину Ги-Хуна из-за так и неполученного ответа спустя столь затянувшееся молчание. —Полагаю такой же глупый. Можешь считать, что изначально это было просто предчувствие и всё.       И вновь молчание.       С таким раздражающе непонятным ответом кажется, что лучше бы этот человек и вовсе не отвечал ему. Снисходительность в голосе же того и вовсе до ужаса бесит, заставляя, нахмурив брови, продолжать допытываться: —И больше ничего? До этого ты, получается, так не предчувствовал? Бред. Едва ли это могло бы быть похоже на тебя.       От таких слов рука с книгой дрогает у его собеседника, и в следующий момент книга уже становится отложена на прикроватную тумбочку разворотом вниз. —Я выразился как будет легче понять тебе. Но раз ты столь дотошный, то это по сути совмещение многих факторов, которые важны именно в таком сочетании, в каком они есть, а не конкретная причина. —А если что-то всё же выделить? — Дальше продолжает свой дотошный допрос Сон, начавший тот абсолютно со случайного вопроса и переросший в столь странный, но интересный диалог.       Однако на удивление в этот раз не приходится долго выжидать. Ответ приходит быстро и уверенно: —Взгляд. —Взгляд? — Повторяется с недопониманием. Мозг и так едва работает сейчас. А такой ответ ничего ни капли не проясняет.       Вздох, и, наклоняясь к чужому лицу, Доктор абсолютно ровным тоном тихо произносит, пока его рука с каждым словом сжимается на шее пациента всё сильнее: —С твоим взглядом ты выглядел как брошенный на обочине щенок, который уже смирился со своей участью. Такой сожалеющий и преданный, но в своей преданности и... — И только последнее слово выдаёт насмешку, что вызывает по всему телу мурашки и ставит точку холодную в ответе — Жалкий.       Это слово словно раздаётся эхом по палате, по сознанию.       В голове же лечащего врача тогда только и всплывают воспоминания, как он ещё впервые пришёл в палату Ги-Хуна в той обычной больнице.       Забинтованные руки, капельница, подрагивающие губы во время диалога, казалось бы мёртвый взгляд, если не вглядеться в него внимательнее. Как хотелось придушить его тогда, чтобы увидеть страх и как тот ещё цепляется за эту мерзкую жизнь. Ведь было видно, что он ещё хочет жить, даже если и лишь где-то глубоко и подсознательно.       Однако здесь и сейчас дышать тому уже становится невозможно от такой крепкой хватки на шее, но Ги-Хун и не пытается открыть рот, чтобы вдохнуть. Наоборот. Он только задерживает дыхание. Перед глазами темнеет и идут цветные пятна, однако потерять сознание он не успевает. Всё же, усмехаясь, Доктор секунды спустя столь вовремя отпускает его шею и уже выпрямляется со своим хитрым прищуренным взглядом и финальным: —Устроил наконец ответ?       В ответ только и следует кивок сквозь попытки отдышаться. На большее сил не хватает. Не хватает и смелости после такого. От себя и так уже до боли стыдно. Ведь губы на чужом и одновременно и ставшим таким родным лице говорят лишь правду.       Позорный слабак. Оказался же ведь в таком месте. А противиться чужой столь по-ненормальному соблазнительной воле уже и не хочется. Уж явно не сейчас.       Ведь сколь Доктор не был ему отвратителен, без него словно жизни уже и нет. Именно он и решает когда дать дышать, а когда оборвать дыхание хоть насовсем. И речь тут уже вовсе не о душащих руках на шее Сона, что было секунды назад. Это намного глубже. Мужчина давно уже гадко и омерзительно проник под его кожу, став подобно аппарату жизнеобеспечения, что ещё позволяет организму болезненно, но жить, а не просто существовать.       Но этого извращённого подобия человека то не беспокоит. В этот момент он лишь словно нежно-нежно улыбается с удовлетворением от чужой покорности. И с этих столь сейчас милых губ только и слетает тошнотворное: —Молодец.       Выдыхая, он наклоняется, но уже ниже. Те губы касаются шейной артерии, отпечатывая свою мягкость. Кожу словно распаляет от них, а язык, проходящийся после, заставляет ту вовсе болезненно гореть как от мерзкого клейма. Следующий за этим укус заставляет Ги-Хуна поджать свои губы. Ведь хоть рука с шеи и убрана, дышать всё ещё тяжело, словно на грудную клетку давит пресс, заставляя рёбра трескаться и, отламываясь, осколками впиваться в лёгкие. То так неправильно, но избавляться от этого не хочется. Не от такого извращённого удовольствия. В голове даже возникает вопрос: "Может именно этого я и заслужил за все те свои грехи и смерти, что навлёк?".       Однако вслух он только и может хрипло и сдавленно произнести, когда Доктор отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза своим испепеляющим взглядом: —Ненавижу тебя. —Люблю это. — Ожидаемо следует в ответ с привычным обожанием, пока тот отстраняется. —Не прекращай. — Звучит впервые от Сона едва слышно, а рука его хватается за предплечье своего лечащего врача, на что тот ни капли не удивляется. Только привычно приторно улыбается.       Ги-Хуна тошнит как никогда раньше, и если раньше казалось что то от Доктора, то сейчас кажется, что исключительно от себя. Словно так и было всегда.       Сцелованные и слизанные с его лица слёзы лишь остаются на языке того сладким лакомством, а тела создают свою порочную симфонию. Обнажённая разгорячённая кожа прижата к такой же коже. Кровь с укусов размазывается по этим телам. Шпарящие руки одного блуждают по коже другого, ломая и портя его до конца, но на этот раз по собственной воле последнего. Он позволяет всё то, что раньше терпел, хоть и с тем же нынешнем извращённым наслаждением. Это кажется конец его личности как Сон Ги-Хуна, когда развивающееся внутри чужое тепло не вызывает отвращение, и начало личности, как объекта одержимости его дорогого Доктора.       Голова идёт кругом.       И в сознание получается прийти лишь когда он остаётся уже один в своей палате. Один обнажённый в сперме и собственной крови, жалко сжавшийся на кровати с уже не столь белоснежным покрывалом в руках. Один использованный под только-только появляющимися бледными лучами рассвета.       Больно.       Но Доктор ещё вернётся и та другая самая восхитительная, но самая ужасная боль вернётся к нему опять.