я ультрафиолетовлю тебя

            Хотелось бы закрыть глаза и лежать в состоянии выброшенного из-за ненадобности щенка несколько часов. Пока февральский ветер полностью не выдул бы из тела жизнь.              Хотя бы вид боязливо ревущего на земле парнишки.              Так сдержанно и несмело. Тэхён понимает это лишь по часто вздымающейся спине Чонгука, который не решается сдвинуться с места, даже когда голоса и смешки покидающих двор парней стихают.              Даже когда не отгоняемая слабыми фонарями тьма нависает над их головами, а белое шумовое полотно накрывает собою ушные раковины. В них хозяйничает лишь свистящий ветер.              Утешает, пытается убаюкать и безвозвратно усыпить.              Однако Тэхён не отдаётся ему во власть. Отказывается без последнего боя примиряться со своей безвольностью и убогостью. И, игнорируя жгучую боль, пронзающую рёбра и виски, встаёт на ноги.              — Ч-ч-чонгук, — с заплетающимся языком зовёт он. И, хромая, подходит ближе.              Мимолётом проклинает ебучий фонарь, такой же не сдающийся и вынуждающий его хотя бы через полумрак увидеть то, что отныне станет новым главным героем его будущих кошмаров.              Голый зад, покрытый гусиной кожей, и унизительная надпись маркером.              Закрыть глаза и удалить это из памяти не получится. И другого выбора не остаётся. Тэхён падает рядом с крупно дрожащим Чонгуком. Пытается надеть на него стянутые до колен трусы и брюки.              — Н-н-не тро… не трогай м-м-меня, — мямлит Чонгук, сильно заикаясь и стуча зубами.              Тэхён надеется, что всеми.              Он старательно не слушается плаксивых просьб оставить его. Из последних сил пытается не смотреть на то, во что превратилась некогда прекрасная причёска. До крови искусанных губ усердствует, чтобы не дотронуться до застрявших в земле отрезанных прядей. Слепо тянет вверх нижнее бельё на оголённую пятую точку. Первостепенной задачей ставит перед собой цель согреть Чонгука.              О грызущем до цельных кусков плоти желании отомстить, о пугающем мысленном признании того, что он вознамерился избить Ханхэ до последнего испущенного им вздоха, о собственной вине перед Чонгуком — обо всём этом Тэхён пока не готов думать.              — Не трогай меня! — выкрикивает тот, больше выплакивая эти слова. Даже толкается, кажется, накопив достаточно сил для сопротивления.              Тэхён успевает натянуть на него брюки и ошарашенно отстраняется на пару секунд, готовясь послушаться. Хотя бы он не должен трогать Чонгука. Ведь именно его, Тэхёна, он сейчас об этом умоляет.              — Уйди! Не трогай меня, блять! — голосит Чонгук, приподнявшись на колени. Удерживает свой вес на ладонях. Но не поднимает на него голову. Ему и не надо. Он наверняка знает, кто перед ним. Знает, какой Тэхён на самом деле. — Ты такой же, как они! — вопит и плачет.              Тэхён внутренне плачет вместе с ним.              И отказывается испуганно убегать от ответственности. Чонгук прав: Тэхён такой же, как они. Он и есть они, безжалостно сотворившие с Чонгуком непоправимое.              Поэтому, собирая коленями слякоть, ещё больше втираемую в ткань, он приближается и без гордости выпячивает ноющую после ударов гриндерсами грудь.              — Не уйду, — молвит Тэхён, мотая головой.              Ему кажется, что он так и не озвучил этих слов. Только подумал. А голос где-то там, под толщей рыхлой земли, вкус которой смакуется на языке и между зубов.              Чонгук же вновь приказывает ему уйти. Уже не словами, а ударами в грудь. И правильно, именно для этого её и подготовил Тэхён.              Он не слушается, не отшатывается, не убегает.              А Чонгук продолжает толкать его кулаками, понабравшись сил, которых не хватило на других. Тэхён разрешает ему выплеснуть на нём одном всю свою обиду и злость. Со смирением принимает каждый болезненный и неслабый удар и шлепок. Пусть и хочет прикрыть глаза и уши, чтобы не слышать рёв, никогда на самом деле не вызывавший у него восхищения.              Только нездоровую одержимость и малоубедительное оправдание тому, какой Тэхён мерзкий и не заслуживающий любви монстр.              — Уходи, — тише и на последних унциях кончающихся запасов энергии шепчет Чонгук.              И изнеможённо падает лицом Тэхёну на плечо.              Он слабеет через пару минут. Как-то борется, истощённо подняв ослабленный кулак. Еле ощутимо ударяет Тэхёна по дыре, на месте которой раньше была грудная клетка.              Сейчас Чонгук в ней теряется. Навеки застревает и становится вечным узником, потому что Тэхён обнимает его.              Крепко сжимает поперёк плеч. Притягивает ближе к себе. Греет в очаге своей ярости. Греется сам. Сжигается дотла и забирает Чонгука в ревущее алыми слезами пламя, отказываясь тонуть в своём зыбучем прахе в полном одиночестве.              — Я ненавижу тебя, — бормочет Чонгук, не успокаиваясь. Но уже не дышит истерично. Больше не пытается ударить и поделиться болью.              Под равномерные поглаживания ладони, плотно двигающейся вдоль сгорбленного позвоночника, шумно шмыгает носом. И вытирает влагу лица об оголившуюся из-под неширокого воротника бомбера горячую шею, что моментально мёрзнет.              Словно по коже провели кусочками льда и разбудили.              — Вставай, Чонгук. Холодно. Поднимемся ко мне…              — Нет!              Чонгук обеими ладонями отталкивает его от себя. Не отползает далеко. Только отрицательно качает головой. Как если бы всё ещё отказывался верить в то, что Тэхён тоже обязательно причинит ему боль.              — Хорошо, — Тэхён не хочет долго с ним спорить. Он хочет сделать всё, что обратно боли, которой ощущаются его чувства к Чонгуку. — Давай тогда я отведу тебя домой, — говорит и приближает к нему ладони.              Понимает, что ему нужны объятия Чонгука сильнее, чем самому парнишке.              Не ради того, чтобы забрать себе всё его тепло и бескорыстное беспокойство. А дабы хотя бы так показать, что он не такой, как они.              — Я-я… я не могу вернуться домой в таком… виде, — последнее слово вырывается из Чонгука тягучим нытьём, которое он сразу же затыкает ладонью.              Как будто Тэхён не увидел и не услышал достаточно. Как будто Чонгук хочет защитить его от сильных мук, не понимая, что тот и есть его посмертная необратимая болезнь.              Тэхён тянет к нему окровавленные грязные пальцы. Хочет сам же себя одёрнуть. Ему непозволительно прикасаться к красивому.              Без того сломанному. Растрескавшемуся так безвозвратно, что навязчивый ветер в итоге добьётся своего и посыплются фрагменты, которые разлетятся по разным сторонам и потеряются в пространстве.              Тэхён найдёт каждый и склеит их воедино своей же липкой кровью.              Он хватает подрагивающие пальцы. Чувствует, как окоченели собственные. Внутренне просит сердце выработать побольше энергии, чтобы согреть хрупкие ладони, не испачканные в крови и всегда протягиваемые в помощь.              Даже недостойным её.              — Пусти, — обессиленно бормочет Чонгук.              Однако не пытается вырваться. Не пытается освободиться от человека, которого должен бы ненавидеть. Сам же сказал и ни одним своим взглядом не показал этого.              — Не пущу. Не пущу тебя одного. К кому из своих друзей ты можешь сейчас пойти? Я провожу тебя, — хрипит Тэхён. Кажется, во рту шатается ещё один зуб.              Держится из последних сил. Молодец, не сдаётся. Не сдастся и Тэхён.              — У меня нет друзей, хён, — недолго думая, отвечает Чонгук. Бьёт сначала своим пронзительным, влажным и до одури завораживающим взглядом. Больнее, чем кулаками. И добивает без лукавства сказанным: — Ты всегда был моим единственным другом.       

—◉—

      Из гостиной доносятся голоса участников любимого маминого реалити-шоу. Свечение телевизора, на экране которого снуют люди, является единственным источником света в квартире.              Тэхён бросает напряжённый взгляд к дивану. Замечает у подлокотника потрёпанный пучок слишком рано поседевших маминых волос. И не знает наверняка, заснула ли та уже, раз не среагировала на громкий хлопок запирающейся входной двери.              — Проходи, — тихо говорит он Чонгуку и не может выдавить из себя даже гостеприимной улыбки.              Такой, какая раньше бестолково вырывалась из него каждый раз, когда этот парнишка появлялся на пороге со стопкой учебников.              Чонгук недолго мнётся перед тем, как пройти дальше прихожей. У него не получается скрыть во мгле квартиры свою неловкость от нахождения тут.              Оно и ясно.              В последний его визит они толком и позаниматься-то не смогли из-за криков ссорящихся родителей, один из которых разбитой об стену посудой вынудил испугавшихся мальчишек как можно скорее выбежать из дома.              Чонгук снимает измазанные в грязи ботинки. Не поднимая головы, проходит внутрь. И на секунду застывает у порога в гостиную.              Тэхён замечает это. Он хочет спрятать от Чонгука лежащую в полусознательном состоянии мать, которая растеряла всё уважение сына и его любовь к себе, стоило ему впервые увидеть её вдребезги пьяной.              Если бы он мог, то и сам бы спрятался от всего мира, что осуждающе требует у подростка быть сильным вопреки.              — Иди в ванную. Я принесу тебе чистое полотенце и домашнюю одежду, — тихо проговаривает Тэхён.              И, к счастью, Чонгук ничего не отвечает. Даже не спрашивает, где в этой крошечной квартире она может находиться. Помнит.              — Кто там, Тэхён? — слышится еле внятный лепет матери, не поднимающей головы, но всё равно делающей вид, что ей интересно, о чём спорят участники реалити. — Надеюсь, не эти твои ощипанные индюки?              — Нет, мам. Я с ними больше не общаюсь, — отвечает Тэхён то, в чём ни грамма не уверен. Однако маме хватает своих проблем.              Обо всём остальном позаботится он сам. Поскольку та и со своими не справляется.              А пока Тэхён только поднимает с пола плюшевый плед. Накрывает им её тело. Обязательно прослеживает за тем, чтобы он полностью спрятал её голые ступни. Из-за частых судорог в них она кричит от боли по ночам.              — Это Чонгук. Он у нас переночует, — предупреждает он на случай.              Скорее всего, мать заснёт крепким сном, а проснувшись днём, и позабудет о том, что к Тэхёну приходил друг.              — Чонгук-и? Рада, что вы опять дружите. Хороший был мальчик, — в полудрёме бормочет мать и улыбается. Так счастливо и удовлетворённо, что Тэхён не сдерживается.              Коротко целует её в горячий лоб и быстро отстраняется, чтобы не дать ей ощутить на губах сына грязь, кровь и неозвученные чувства к человеку своего пола.              Ведь Чонгук и вправду был и остаётся хорошим мальчиком. Таким хорошим, что у Тэхёна, завистливого-трусливого-отверженного, не получилось остеречь его от себе подобных. Не будь Чонгук хорошим, не припрись он к нему во двор, не захоти он побороться за Тэхёна, не было бы ни искромсанных волос, ни надписи на голых ягодицах.              Не было бы Чонгука в его ванной комнате, медленно и неуверенно расстёгивающего пуговицы школьного пиджака перед небольшим зеркалом над раковиной.              Тэхён без слов проходит внутрь. Старается не смотреть на чужое отражение. Хоть и ясно видит, во что превратили некогда красивого и очаровательного парнишку.              Хоть и с искромсанными волосами и надписью на ягодицах, Чонгук не перестал быть красивым.              И дело совсем не во взрывающихся звёздах в беспроглядных глазах, на дно которых Тэхён без пререканий прыгнул бы, не барахтаясь в надежде спастись.              Дело в самом Чон Чонгуке. В таком, какой есть и всё ещё пытается оставаться.              Заметно сдерживающим слёзы. Пытающимся улыбнуться самому себе уголками губ. Поправляющим разной длины оставшиеся пряди волос так, чтобы сделать из них что-нибудь приемлемое.              Чёрт его дери, неуместно заботливым:              — Тебе нужно обработать раны, — говорит он, смотря на Тэхёна через зеркало.              Недостаточно тихо, чтобы Тэхён, занятый тем, что включает кран над ванной, смог сделать вид, что не услышал. Хотел бы он прикинуться глухим.              Но повёрнутый к Чонгуку взгляд сталкивается с обеспокоенным, раздражающим, расслабляющим.              — Сначала разберёмся с твоими, — спокойно отвечает Тэхён, зная, что физических ран у Чонгука нет. Его побоялись избить. И Тэхён жадно и с огромной радостью забрал себе одному все предназначенные Чонгуку удары. — Раздевайся и заходи, пока не отключили горячую воду.              Тэхён выпрямляется и прячет глаза в сторону. Смущается за них двоих, потому что Чонгук, кажется, отказывается этого делать, раз так смело, не изменяя себе даже сломанному, снимает из петель пуговицы школьной рубашки.              И глядит непрерывно.              Будто бы произносит гибельными глазами: «Это всё ты. Так не отворачивайся и посмотри на то, что ты натворил».              И Тэхён смотрит. Хотел бы он оправдаться, подумав, что ему приходится это делать. В маленькой ванной комнате же нечем больше полюбоваться. Но у него и не требуют объяснений.              Молча и мучительно медленно снимают сначала школьный пиджак. Беспечно бросают его на пол. Даже не прослеживают за тем, достаточно ли чист кафель под ногами. И под монотонное журчание текущей из крана воды стягивают с плеч рубашку. Оголяют на удивление жилистый торс с ярко выделяющейся на фоне широких плеч тонкой талией.              И смотрят робко, плотно сжимая губы.              Наверняка боятся вновь разреветься. И Тэхёну, с трудом отвлёкшемуся от рассматривания чужого тела, хочется самому реветь новорождённым младенцем, впервые вдохнувшим в лёгкие жизнь. Потому что Чонгук прекрасен.             

Хороший, красивый. Мальчик.

             — Я… я забыл принести полотенце, — невнятно бормочет Тэхён, вновь растеряв всю еле накопленную смелость.              Её ж никогда не было в нём предостаточно. И он не может отобрать её у Чонгука. Она у него не в безмерном количестве.              Тэхён не дожидается, когда тот стянет с бёдер так и не застёгнутые до конца брюки. Выбегает из ванной комнаты. Громче дозволительного хлопает дверью. Припечатывается к ней спиной.              Унизительно желает прочувствовать голого Чонгука хотя бы так.              Он жаждет через нетолстое дерево ощутить на коже спины его горячие выдохи. Влагу щелочных слёз. Прикосновение нагой груди. Твёрдость налитых сосков. Тяжесть наполненной мошонки.              Дыхание осложняется с каждой мыслью. А вкус земли, что, как казалось минутами ранее, навсегда въелась в рецепторы, заменяется сладостью на языке.              Однако Тэхёну надо избавиться от наваждения.              Он быстрыми шагами заходит на кухню. Наспех бросает бомбер в стиральную машинку. Выпивает целый стакан холодной воды из-под крана. И торопится назад в ванную комнату с надеждой не глядя бросить полотенце и выбежать прочь.              А у двери вспоминает, что опять забыл его захватить.              Вернувшись на кухню, решает утихомирить забеспокоившееся сердце стопкой соджу, припрятанного от мамы на верхних полках. Запивает им сладость на языке. Наливает ещё одну для Чонгука.              И когда вкрадчиво приоткрывает дверь ванной, понимает, что не зря.              Оно ему нужнее, потому что возобновившиеся рыдания Чонгука навязчивой мелодией тревожат слух. Тэхён даже кривится. Она ему неприятна. Так сильно, что мог бы попросить его заткнуться. Приказать ему прекратить реветь.              Потому что противно. Противно, потому что у Тэхёна нестерпимо болит за него.              — Выпей, — лаконично произносит он, когда за пару секунд оказывается возле ванны, наполовину заполненной водой.              Мутной. Больше не из-за грязи, сошедшей с чистого во всех смыслах тела. А из-за цвета ржавчины, что пятнами проступает в местах, где облупилась эмаль.              Но даже так, плохо скрывающей чужую наготу.              Чонгук сидит с прижатыми к груди коленями, на которые опустил лоб, и теперь уже не так громко плачет, явно стараясь утихомирить слёзы.              Кажется, мысли он, продолжая сидеть в тэхёновых извилинах, до сих пор читает. И Тэхёну стыдно за них.              За всего себя.              — А? — запоздало реагирует Чонгук, лениво поднимая голову. Смотрит снизу вверх. Часто хлопает влажными ресницами.              Блестят теперь не только умирающие галактики в бескрайнем космосе, вместившемся в большие глазницы. Но и испарины на покрасневшем от высокой температуры лице.              Чонгук весь такой яркий, околдовывающий, манящий. Наверняка опасный. Он подрывается на крошечные шрапнели, что незаметно впиваются под кожу Тэхёна, гуляют под ней, режут органы, умерщвляют.              И Тэхён опускается перед его лицом на колени, отказываясь спасаться от своей погибели.              — Выпей. Чтобы успокоиться, — боясь спугнуть низостью своего тембра, тише и нежнее повторяет Тэхён.              Садится на пятки, игнорируя тупую ноющую боль в теле. Её всё равно будет недостаточно, чтобы пересилить ту, которой болит в нём Чонгук. И, положив махровое полотенце — новое, ещё никем не использованное — на край ванны, протягивает рюмку.              Замечает, как дёргаются собственные пальцы с кровью, так и не вымытой с костяшек. Бесполезные слабаки, не сумевшие защитить дорогое сердцу и не выгоняемое из головы.              — К сожалению, у нас нет успокоительных. Мама обычно не оставляет запасов, поэтому это всё, что…              С каждым словом говорить сложнее. Надо бы заткнуться, пока не захотелось окунуться в воду с головой.              Но Чонгук помогает тем, что порывисто хватает рюмку и за раз осушает её содержимое, следом сразу же зашипев из-за терпкого вкуса.              — Айщ, противно, — сквозь единичный кашель и сильно зажмурившись, хрипит он.              И Тэхён смеётся. Слабо, утомлённо, сбивчиво. Но от всего окутавшего его тело умиления. Смеётся и заряжает Чонгука мимолётной улыбкой, когда тот, открыв глаза, смотрит на него и облизывает губы.              — Не говори, что не пробовал раньше? — неуместно интересуется Тэхён. Будто у него остались ещё какие-то права на подобные дружеские вопросы.              — Не пробовал. И сейчас ещё сильнее не понимаю, почему взрослых так тянет к этой гадости, — честно отвечает его недруг. Беззаботно пожимает плечами. Этим своим жестом показывает, что забот у него достаточно, чтобы увеличивать их вес и количество зависимостями к алкоголю.              — Я тоже не понимаю, если честно, — плоско усмехается Тэхён, забирая пустую рюмку. Хотел бы он предложить Чонгуку что-нибудь, что подсластило бы горькое послевкусие.              А набатом трезвонящие мысли предлагают губы. Его грязные, окровавленные губы вкуса соджу.              Тэхён быстро от них отвлекается. Чонгук хорошо ему в этом помогает. Своей милой привычкой заправлять за ухо прядь волос. Ту самую, которой уже нет.              Резкое напоминание о том, что там у него на голове, вынуждает Чонгука спрятать взгляд. Или спрятаться от Тэхёна, который не сдвигается с места. Поэтому прячутся только глаза.              В бетонную стену по другую от ванны сторону.              Шумно выдохнув, Тэхён намеревается вернуть его взгляд к себе. Показать, что для него Чонгук красивый в любом виде. Даже если перед глазами Тэхёна так и мельтешит картинка голой задницы и надпись «Педик» на ней.              Как если бы Чонгуку важно быть для него красивым.              Тэхён кладёт пустую рюмку на пол. Не поднимаясь на ноги, тянется к шкафчику под раковиной. Боится просто, что если попытается встать, то рухнет от бессилья и сверлящей боли, которая колотится и, скорее всего, окрашивается в фиолетовый сплошь по всему телу.              И недолго покопавшись, Тэхён находит нужное: ножницы и машинку для бритья.              — Чонгук, — зовёт он. Растерянно, со страхом в дрожащем голосе. С надеждой не спугнуть своим предложением. И, не дождавшись, когда к нему обернутся, просит: — Ты… ты позволишь мне?..              Договорить, что именно можно бы ему позволить, не получается. Тэхён наделал уже достаточно. Но Чонгука это почему-то не останавливает.              Смелый, наивный, хороший парнишка, который, обернувшись, сам догадывается, о чём идёт речь.              — Я буду… как ты? — глянув на отрастающий ёжик на голове Тэхёна, спрашивает он на той же тихой звучности, на которую они неосознанно перешли под страхом потревожить друг друга.              Боясь больше самих себя, чем других.              — Нет, — Тэхён качает головой и не удерживается от лёгкой улыбки.             

Ты никогда не будешь таким, как я. Ты намного лучше того, кем я когда-либо смогу стать.

             — Можно? — вновь спрашивает он, так и не озвучив свои мысли, которые Чонгук, скорее всего, уже прочитал.              Через глаза. Через полуулыбку. Через извилины, сквозь которые они пронеслись, вызвав по телу мурашки.              И, получив один небрежный кивок, Тэхён приступает. Собирает силы. Игнорирует боль в теле. Затыкает слёзы прикушенной губой.              Точнее ранкой на ней, чтобы болела и не отвлекала сердце, которое всё равно оживлённо завертелось вокруг своей оси в момент, когда Тэхён устраивается коленями у изголовья ванны.              Когда он касается разной длины криво обрезанных прядей волос. И убеждается в том, что да, мягкие. Как и ожидалось.              Даже если испачканы прикосновениями отравляющих всё хорошее рук. Даже беспорядочно укороченные, изуродованные.              Всё равно остаются шелковистыми. Скользят по мозолистым подушечкам. Струятся между пальцев.              Тэхён на миг забывается. Закатывает глаза. Кажется, глухо стонет от того, как приятно ощущаются волосы, которые он сам же предложил выстричь.              Сначала он отрезает длинные локоны. То и дело ненамеренно задерживает движение пальцев, что не могут перестать трогать и трогать. Так и требуют получить большего. Но Тэхёну доверился тот, кто не должен был изначально видеть в нём друга.              И он старается.              Не обладая чувством стиля, пытается унять тряску рук. Сильно щурится, придавая ясность размывающемуся из-за боли зрению. Сосредотачивается на красоте перед собой.              Знает, что красивее Чонгука не сделает. Тому и не это нужно сейчас. Только успокоение, умиротворение, лёгкая дрёма под однообразный шум работающей машинки.              Тэхён очень часто ею пользовался и впервые старается. Ради Чонгука, расслабляющего плечи, но всё равно сильно сминающего пальцами острые колени. Тэхён выбривает до единой длины затылок и виски. Следит за тем, как мелкие волоски плавают на поверхности остывающей воды.              И застывает, когда доходит до чёлки. Точнее, до того, что было ею ещё два часа назад.              — Хочешь посмотреть на то, что уже получилось? — неуверенно спрашивает он до того, как приступить. Садится лицом перед лениво поднимающим веки Чонгуком.              Как ни посмотри, всё такой же потрясающий.              — Я, конечно, не великий цирюльник, но постарался сделать опрятно.              — Дашь зеркало?              Оно находится не так легко и быстро, как машинка. До этого Тэхёна не заботило, опрятно ли там у него на затылке, презентабельно ли, красиво ли.              Его причёска носила только ярлык принадлежности. Хоть он никогда и не принадлежал самому себе.              — Неплохо, — хмыкает Чонгук, когда, продолжая сидеть в ванной — в воде, голым, заметно разомлевшим, — рассматривает новую стрижку в зеркале. — Придержи, — говорит затем и нагибается через бортик, чтобы поднять с пола оставленные Тэхёном ножницы.              И он слушается. Держит. Всё так же старается, чтобы зеркало висело ровно, хоть и трепещет всем телом. Но не позволяет рукам колебаться. Удерживает в воздухе небольшое зеркало так, чтобы Чонгуку было видно и удобно отстригать чёлку и выравнивать пряди.              Он уже не выглядит сильно обеспокоенным из-за испорченной причёски. Разумеется, ведь бесстыдно красив. Особенно сейчас.              Когда улыбается уголком губ своему отражению. Заинтересованно рассматривает результат тэхёновых усилий. Одобрительно кивает себе же.              А может, и Тэхёну.              Как будто бы и не расстроен больше. Будто и не было унижений пару часов назад. Не было складного ножика. Не было пятерых парней, опустивших его на колени.              Будто бы не было перманентного маркера.              — Я принесу тебе одежду, — говорит Тэхён, пытаясь своим же голосом разбудить себя. Потому что всё это ему не привиделось.              Он встаёт на ноги. Возвращает ножницы и машинку на место. Сильно сомневается в том, что в ближайшем будущем захочет ими воспользоваться.              Тэхён хочет с мясом отодрать от себя бирку приверженности ультраправой идейности, пока она полностью его не уничтожила.              Пока есть Чонгук, привстающий в ванне и не дожидающийся того, чтобы Тэхён покинул комнату.              Скорее всего, специально. Чтобы Тэхён не забывал о надписи, не стёршейся одной водой на округлых ягодицах, которыми Чонгук повернулся к нему, включив душевую лейку.              Предложить ему помочь её оттереть смелости и наглости не хватает. И через мысли, которые приютившийся в его извилинах Чонгук само собой услышит, Тэхён обещает помочь ему в другом.