Согревать тебя

      Киллуа знает, что это считается странным или жутким – наблюдать за другими, пока они спят, но ничего не может с собой поделать. Гон лежит, прижавшись к его боку, и они еще больше переплетаются в путанице их конечностей. Киллуа плавится, как сыр, в этой простой ласке, такой нормальной и приятной, и Киллуа так непривычен к ней. Он вырос, лишенный всякой физической привязанности, за исключением тех случаев, когда его мать едва не задушила Киллуа нежелательными прикосновениями. Поэтому Киллуа избегал любой близости, ведь убийцы не нуждаются в близости.       Не тогда, когда их руки уже достаточно окровавлены.       Гон бормочет что-то неразборчивое, уткнувшись лицом в шею Киллуа (что уже привычно). Холодная бледная и теплая загорелая кожа сталкиваются, окрашивая щеки Киллуа в смущенно-розовый цвет, а его сердце скачет с бешенной скоростью, что вызывает у него смешанные чувства. Они так похожи, они были главным источником прикосновений друг к другу и удерживали друг друга на грани голодной смерти, и он не может вспомнить, когда они не были такими. Тогда почему его защита все еще рушится? Чувства так запутаны. Это медленно убивает его, ледяная смерть, но все же это конец. Киллуа медленно опускает руки на податливое тело Гона, и с предвкушением, ледяным холодом пробегает по его венам. Что будет, если Гон проснется и почувствует отвращение?       Нет. Особенно, когда руки Киллуа обнимают это нежное тело, с губ Гона срывается вздох. Киллуа клянется, что его сердце быстро тает, как лед, когда речь заходит о Гоне и обо всем, что с ним связано. Непринужденный оптимизм, который он излучает, его прическа, то, как он произносит имя Киллуа. Такого Киллуа еще никогда не испытывал.       Но, честно говоря, ему это нравится.       Гон так открыто говорит о своих чувствах ко всему, но больше всего на Киллуа влияет то, как Гон относится к нему.       "Ты самый лучший! Я так рад, что встретил тебя! Ты действительно хорош в ...!" – все эти слова Киллуа никогда раньше не слышал и не понимал, насколько они ему нужны, пока не услышал их. Пока они не прозвучали из уст Гона, который никогда не лгал. Киллуа зарывается лицом в вечно колючие черные волосы Гона, размышляя и тоскуя; сон ему уже не нужен.       За окном раздается щебетание птиц, одна за другой. Поглядывает солнце, медленно поднимаясь, а Киллуа, так и не заметил, как наступило утро. Неужели он всю ночь провалялся в своих мыслях? Руки Киллуа ослабляют хватку вокруг Гона, и он переворачивается на бок, а второй все еще цепляется за него. Руки обхватывают торс Киллуа, крепкая, но мягкая хватка. Дыхание на его шее усиливает уже расцветающий красный румянец, руки поднимаются, чтобы закрыть лицо.       Киллуа проводит ладонями по его лицу, на мгновение выражение его лица стало менее выраженным. Гон слегка шевелится, и спящий мальчик издает слабый стон. Неужели мысли Киллуа звучат громче, чем он думал? Ему всегда казалось, что Гон может читать его мысли. Подождите, нет, это не так, потому что его намерения все еще неизвестны (насколько известно Киллуа).       А может, так оно и есть – по тому, как Гон поднимает голову со своего места, и дыхание Киллуа становится немного неровным в ожидании того, как Гон скажет ему скороговоркой:       – Доброе утро, Киллуа!       Лучшее начало любого дня. Киллуа оглядывается, встречая сонную, но смелую ухмылку Гона, которая переходит в какое-то замешательство. Худые ноги остаются переплетенными, рука Гона задерживается на торсе Киллуа – без видимого желания отстраниться, несмотря на то, что оба уже проснулись.       – Доброе утро, Киллуа...Ты спал? – Киллуа качает головой в ответ на вопрос: чтобы ни вышло из его рта сейчас, это может оказаться глупостью, поэтому он держит его на замке.       – Надо бы - это полезно.       Гон несколько раз прижимается губами к щеке Киллуа. Благодарность и просто радость поднимаются в его груди, как приливная волна. Это чувство, которое приходит так быстро и в то же время не уходит легко, каждый раз, когда Гон проявляет заботу. Но они не вместе. Они никогда не были вместе и, вероятно, не будут. Так что это платонические чувства, альтернативный и нетрадиционный способ выражения чувств. Платонические чувства. Платонические, платонические, платонические – проносятся мысли, как дикие животные, в голове Киллуа, пока лицо Гона задерживается рядом с его лицом:       – Спасибо, – хмыкнув в знак признательности, говорит, – Мне приснился странный сон.       Глаза Киллуа загораются любопытством:       – Да? И о чем же он был?       Гон пробормотал ответ в челюсть Киллуа, где их лица оказались прижаты друг к другу, благодаря Гону. Однако Киллуа все равно весело улыбается.       – Что это было? Я тебя не слышал.       Лицо Гона выглядывает из своего укрытия:       – Я сказал, что речь шла о нас на Китовом острове. Ты вешал одежду на веревку с моей тетей Митой, а потом начался дождь. Я пришел помочь собрать их, но тут случилось огромное цунами! Я имею в виду огромное, Киллуа, и мы не смогли его обогнать.       – Ты думал, что сможешь обогнать цунами? – спрашивает Киллуа, усмехаясь, его мысли были сосредоточены на том, что он появился во сне Гона. Да еще и в такой домашней обстановке, с тётей Митой. Практически мать Гона.       – Наверное, да.       И мысли рассеялись. Киллуа лишь издал сдавленный смешок. От стихийных бедствий не убежишь, если они пришли, то уже слишком поздно. Киллуа должен был это знать, ведь его жизнь до появления Гона была похожа на нескончаемый ураган, и он, попав в разрывное течение, оказался в море. Гон просто научил его эвакуироваться в нужное время. Сам того не зная. Гону повезло, повезло больше, чем Киллуа.       Но сейчас у него есть Гон, и это вся удача, которая ему когда-либо понадобится.       Гон сдвигается, и часть его тела ложится на тело Киллуа. Это было нормально, это было обыденно. И все же Киллуа обнаружил, что у него практически не поворачивается язык. Когда слов не хватает, он переходит на их способ выражения доброты, в животе поднимается тревога. Но он будет смелым, он будет честным, он будет таким, как Гон. Киллуа легонько приник к лицу Гона, чмокнул его в губы. И еще раз. И снова, и снова, пока Киллуа набирался сил, а Гон выглядел все более изумленным. Гон отстранился, бормоча слова благодарности и навострив покрасневшие уши. Киллуа прикусил внутреннюю сторону щеки, желание не покидало его: он готов был сделать все, о чем попросят эти карие глаза.       Наверное, было необычно, что Киллуа поцеловал его не один раз, а несколько. Они не делают этого многократно, даже почти и не делают, чаще всего их губы едва касаются друг друга, но это было другое. Они не целовались, как пара, не дышали открытым ртом и не задерживали лица друг на друге. Это было платонически. Хотя Киллуа, возможно, уже начал бояться этого слова, даже если оно употребляется в разумных пределах.       Гон не может перестать восхищенно смотреть на него, пока Киллуа не оттолкнет его лицо и не назовет идиотом. Однако на этот раз, после нескольких минут молчания, а Киллуа не сводил с него свирепых глаз, он просто кладет голову на грудь Киллуа. Теперь Киллуа предстоит найти способ успокоить его бьющееся сердце, задача не из легких.       – Как ты думаешь, что мы будем делать сегодня? – спрашивает Гон, который, кажется, задумался.       – Не знаю. Наверное, что угодно... а что?       – Мне скучно, – конечно же, так и есть, Гону нужно больше активности и движений, чтобы быть довольным, как щенок.       Киллуа закрывает глаза:       – Тогда спи, я не хочу вставать так рано.       Киллуа открывает глаза и видит, как Гон поднимает голову, выпячивая нижнюю губу в притворной гримасе.       – Киллуа..., - не отвечает он, что только усиливает непрекращающиеся приставания Гона, – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       – Нет, я не хочу встречаться с Леорио, Курапикой и Аллукой – простодушно отвечает Киллуа.       Гон томно вздыхает и сделал грустную гримасу:       –А я хочу.       Когда тело Гона начинает отрываться от Киллуа, готовое встать с кровати, Киллуа быстро обхватывает его руками, чтобы удержать на месте. Гон бормочет что-то вроде: "Отпусти меня!", но Киллуа не ослабляет объятий, смеясь над тем, как это перерастает в борцовский матч. Гон хрипит, пытаясь одолеть Киллуа, чтобы вырваться из его хватки. Киллуа знает об этом, потому что именно так всегда поступает Гон, когда Киллуа хочет остаться в постели дольше обычного. Кто может винить парня за то, что ему одиноко? Гон вскрикивает, когда Киллуа меняет положение, прижимая Гона к кровати, и они оба заливаются звонким смехом.       – Пожалуйста? – Несмотря на то, что Киллуа спрашивает сквозь смех, в его взгляде, устремленном на Гона, на первый план выходит искренность.       Летняя жара проникает в их комнату, как медленно действующий яд, который замечаешь только тогда, когда уже слишком поздно. Они оба вспотели, и Киллуа знает, что Гон это заметил.       – Но сейчас слишком жарко, чтобы кутаться в одеяла. Особенно если ты не собираешься отдыхать! – Гон произносит последнее слово почти как ругательство, и Киллуа задумывается о том, что Гон унаследовал от своего рода старую добрую требовательность и обаяние.       Киллуа ослабляет хватку на запястьях Гона, и Гон не сопротивляется, вырываясь из рук Киллуа.       – Тогда я посплю.       – Правда?       – Да. А теперь ты останешься?       – Хорошо, – Киллуа немедленно слезает с Гона, на лице которого по какой-то причине появляется милая улыбка.       Киллуа решает сосредоточиться на том, чтобы отодвинуть одеяло от матраса, и ложится, а Гон в мгновение ока следует его примеру. Они занимают прежнее положение, когда Киллуа был погружен в свои мысли, причем речь идет в основном о Гоне. Руки снова обхватывают тело Киллуа, который лишь слегка вздрагивает от этого прикосновения; грудь Гона прижимается к спине Киллуа, оказывая на него успокаивающее давление. Комфорт приходит на помощь, когда лицо Гона занимает знакомое место, теснясь на изгибе его шеи. Гон выдыхает, дыша прямо на кожу Киллуа, и по его телу пробегают мурашки. Гон хихикает, прижимаясь к шее Киллуа, такой легкий и невинный. Несмотря ни на что.       – Спокойной ночи, Киллуа.       Едва слышный шепот:       – Спокойной ночи, Гон.       Гон прижимается к шее Киллуа, пока его дыхание не выравнивается. Это было замечательное утро.