Паргелий

Слух возвращается первым. Это из раза в раз так — боже, ему просто хочется думать, что так — потому что механизм чудится знакомым на уровне подсознания и рефлексов чисто биологических, и какое-то эгоистичное желание в его сознании жаждет уцепиться за эту стабильность и принять её за константу. За понимание, как это всегда происходит: медленно — мир кажется сперва тихим и едва-едва слышным — таким, что ему с трудом удаётся различить шелест травы где-то прямо под ухом, — а затем гудит всё громче и громче, разделяя звуки по удалённости, силе и иным критериям, на которые его мозг способен — до тех пор, пока шум улицы целиком не заполняет его голову. На краю его сознания вспыхивают вспоминания о паровых системах и ядрах отопительных механизмов, мерцании костра, месте, едва ли не до конца покрывшемся слоем ледяного мороза и сцепленной с его в неразрывное «связаны», руке. Ему полагается быть там. Он здесь. Он здесь. Его организм воспринимает это сигналом двигаться. Что-то, похожее на песок или мелкие мелкие камешки, впивается ему в кожу — кажется, оно и раньше там было, но он не замечал, ладно? — исцарапанные щеки и нос начинает жечь, трава лезет в лицо, а из-за промокшей одежды вдруг резко становится холодно. Он мелко вздрагивает и широко открывает глаза, на секунду подумав, что лишился зрения — так все размыто и зыбко, — но потом понимает, что это просто слёзы. Это даже не больно. Это не должно быть— Он смаргивает и утыкается взглядом в ветвистое дерево, коротко оглядываясь кругом: люди, кусты, песчаный пляж, цветы, солнце, небо, люди, металлическая застёжка на пальто Джаста, карта острова на одном из возведённых быстро столов и кто-то вокруг — так близко, что он видит их лица, и в своей неправильности это тошнотворное до удушья и шума в ушах знание. Он знает это место. Он знает. Это не может быть по-настоящему. Он опирается оцарапанными руками о землю — ни намёка на мозоли, ни признаков существенного обморожения — снова, ещё раз, до тех пор, пока не получается встать, притягивает колени к груди, и тьма вместе с тяжестью по его конечностям ползёт наперегонки, когда он шатается, вновь пытаясь нащупать равновесие. Новая вспышка боли заставляет его застонать и обхватить голову ладонями. Здесь всё слишком громко и слишком ярко — просто слишком после прошлого сезона с его вечным холодом, тишиной, отдающей перезвоном льда, и вязким воздухом, в котором захлебнуться можно было снежной пылью из собственных лёгких, и это кажется фальшивым, выстроенным в знак насмешки сардонической и жестокой. Он уверен, что одно неверное движение вновь заставит его свалиться в обморок. Ты снова здесь, Алфёдов. Почему именно все они должны были быть воссозданы иллюзией? Он беспокойно растирает руки, тщетно пытаясь согреться — мокрая одежда, холодно, почему ему должно быть холодно даже в собственной галлюцинации? — и тревожно оглядывается вокруг, справедливо решив, что пока ему не следует пытаться вставать снова. Крона дерева бросает тень на его лицо, когда он прячется за клетчатым шарфом — не рваный, пахнет стерильным порошком и пустыней, без следов крови — и шарит по траве в поисках собственного галстука. Алфёдов наблюдает, как кто-то снуёт вокруг, сияя неуёмной энергией — не следа затравленного страха и мешков под глазами, как в конце света — Ники удерживает на весу россыпь дров, весело болтая с Кэтрин, Хайди и Веназар рядом с деревом или держатся за руки, или спорят, периодически кидая на Алфёдова взгляды сомнительного характера, Жираф бредёт куда-то в сторону выхода, не отлипая от конфигурации мира — оттуда, где он сидит, Алфёдов может увидеть только ползунки яркости и кастомные настройки (те самые, которые Джаст- Джаст-) и воспоминаний об этом оказывается достаточно, чтобы он начал задыхаться. Он цепляется пальцами за траву настолько резким движением, что почти стирает кожу в кровь. Алфёдова тошнит от мысли, что это перестаёт казаться имитацией. В глубине души он с самого начала это понимает. Что-то внутри его головы, по крайней мере — его сознание перестаёт беспокойно пульсировать тут же, как Алфёдов просыпается здесь, и это вкупе со странным шансом выжить, вызванным нахождением в невероятной дали от генератора, солнечным светом и чистым воздухом бьёт по его нервной системе как седативное. Алфёдову кажется, что это единственное, что позволяет ему не закричать. Он уже бывал в подобных ситуациях, хорошо? Не один раз, если немного поразмышлять (но он не будет, потому что пытаться создать в голове адекватную хронологию событий, учитывая существование какой-то более взрослой его версии из альтернативного будущего, известной, по-видимому, как создатель замкнутого круга петли, и всё, что происходило… или не происходило тогда звучит как путь в бездну; не сегодня, по крайней мере). Однажды он заглядывал в день Судной ночи и даже видел там Альцеста. Но почему он здесь? Алфёдов оглядывается, отмечая, как постепенно утихает дрожь в пальцах (он не уверен, что это постоянный эффект, но ему искренне хочется верить). Обшаривает карманы — пусто, роется вокруг в тщетной попытке найти что-то, напоминающее рюкзак, с который не расставался то короткое время, пока они выживали вокруг генератора и притворялись, что всё успешно закончится — ничего даже отдалённо похожего. Глядит на солнце — кто-нибудь, благословите существование солнца, пожалуйста, — примерно полдень. Этого простого действия оказывается достаточным, чтобы на лице Алфёдова возникло неуверенное выражение — солнце же! — и он тайком подставляет под свет лицо, совершенно не задумываясь о том, как это выглядит. Это его тело — ну, в том смысле, что Алфёдов готов просто поверить в перемещение между пространством и временем (это определённо не звучит просто, но не то чтобы у него был выбор в этом вопросе) в то место, где он никогда не был, и у него на самом деле остаётся не так уж и много вариантов для вычисления своего… хронологического местоположения. Алфёдов устало щурится, встряхивая головой, и снова смотрит на безоблачное небо. Ему не следует так думать, но какая-то часть его сознания не хочет просто уходить. Разве не было бы правильным попытаться сделать что-нибудь? Джаст говорил, что подобное может привести к катастрофе — и Алфёдов понимает, правда, но ещё он всё что угодно бы отдал, чтобы вновь жмуриться от солнца на пляже Альцеста, пить с Жирафом на спор радиоактивную воду, делать вид, что Душенька его штурман и гладить Камаза по шёрстке. Потому что Алфёдов знает, что у Джаста или Секби хватило бы решительности не сдаться, но он слабый, и это просто горько. Алфёдов думает, что не помнит голос Сантоса. Он утыкается взглядом в случайное место и сжимает в замок пальцы. — Прости? — слышится неуверенный голос откуда-то из-за его спины, и Алфёдов рефлекторно тянется к бедру, тут же подскакивая на ноги. Меча нет. Это не враг. В голове тут же мутнеет, и он прикусывает внутреннюю сторону щеки, стараясь не свалиться заново. Это парень — в свободой чёрной тунике, с плотным слоем бинтов на руках и рассыпанными по плечам светлыми волосами — Алфёдов не видел никого с таким оттенком, кажется, вечность — и с чем-то, почти напоминающем корону. У парня тёмные глаза и на лице выражение чего-то между сомнением и беспокойством — второго, наверное, больше, но Алфёдов не то чтобы в курсе. Он таращится на незнакомца из-под ресниц, и очередная вспышка боли взрывается где-то у него в висках, когда имена и лица суматошно мелькают на границе его сознания. Алфёдов думает про остров, лёд, предыдущий сезон — о Неадаптар, они живы, они до сих пор живы, — Академию, новичков, традиционно представляемых Модди, и руку на чужом плече. Это Санчез стоит рядом с ним сейчас. Это осознание вмораживает его в пол. Алфёдов, на самом деле, не очень-то много знает о Санчезе. Не из-за проблем с памятью — просто потому что его статус не то преступника, не то манипулятора с высшими целями оставался вечно где-то в списке его дел «на подумать» как обычный пункт в анкете на рассмотрение, потом они в компании БЛСа заглянули на Академию, он узнал о Рае, Новикони и прочем, а затем случился… инцидент, они вернулись на настоящий МайнШилд, вынужденные предпринимать попытку за попыткой для обеспечения выживания, и его фигура просто… выпала у Алфёдова из памяти, словно раньше не он не находил себе место от волнения, впервые узнав о чужой склонности к интригам. От этих мыслей ему становится отвратительно стыдно — да, у него были немного другие приоритеты, но стоило бы ценить эти воспоминания немного получше, правда? — и он резко качает головой. Санчез скептически смотрит на него. — …Ладно, — осторожно произносит он, видимо, решив, что имеет дело с очень странным существом. — Я увидел, как ты слонялся неподалёку, словно очень классно потусил накануне, — он изображает пальцами кавычки и весело хмыкает, наблюдая, как лицо Алфёдова бледнеет от этой концепции. — Просто шучу, не парься. Ты как? Потерял кого-то из ваших или просто пытаешься пока в себя придти? — Второе, — тихо говорит Алфёдов хриплым от долгого неиспользования голосом. Он вздрагивает, ощущая, как растягиваются и сокращаются голосовые связки. — Алфёдов, — он указывает на себя и неуверенно растягивает губы в выражении, в теории напоминающем улыбку. — Мне нужно… найти Дровосеков? Наверное. Не то чтобы он хочет это делать. Алфёдов — ну, если говорить честно — в ответ на вопрос «что ты планируешь делать?» сказать сможет разве что «понятия не имею». Ему нужно подумать, но здесь слишком ярко и слишком шумно, и Алфёдов не хочется ничего больше, чем спрятаться или убежать куда-то совсем далеко, но он не может, и это давит на его сознание сильнее, чем происходящие аномалии со временем. Он скучает по Джасту. У него точно получилось бы справиться получше. Санчез присвистывает — как Секби — и это выдёргивает Алфёдова из глубин… того, где бы он ни был. Он встряхивает головой, стараясь сконцентрироваться — Санчез что-то говорит, и ему нужно послушать, но он не может, и Алфёдов старается спрятать нарастающую панику за учащённым дыханием, чувствуя, как начинают дрожать руки. Это не работает. Это не работает. — Слушай, — неловко говорит Санчез, сложив руки на груди в защитном жесте. — Я понимаю, что… что-то не так, ладно? Но я не разбираюсь и буквально просто пришёл сюда, потому что Барси решил, что плыть в неизвестное место на лодке — хорошая идея, так что я не могу… помочь тебе как-нибудь, окей? Алфёдов с шумом втягивает в себя воздух и опускает глаза. Санчез вздыхает и поджимает губы. В нём нет ничего от Джаста. Ему стоит заняться поисками настоящего. Алфёдов аккуратно пробирается сквозь остров, пытаясь слушать разговоры остальных усилием воли, и предполагает, что направляется как раз куда-то в сторону берега — ну, судя по усиливающемуся шуму океана и тому, что людей вокруг становится больше — и сильнее кутается в собственный пиджак. Он видит белую макушку Джаста сразу — он стоит рядом с временным лагерем, что-то деловито отмечая на карте, и это выглядит так нормально, словно ледяной бури никогда не случалось (не сейчас, не в этом таймлайне). Но Алфёдов помнит удушливые крики, запах керосина, скрип палаток, треск расколовшегося на части ядра генератора и запах дыма, въевшегося в лёгкие до спазмов и старого кашля. Алфёдов помнит, в каком порядке его друзья один за другим мгновенно покрываются толстой коркой льда — это его вина, это он навязал остальным идею поддерживать снег — сто пятьдесят два дня после, библиотеку Надзирателей, книгу о механике и попытку вернуться, и- Ему не хочется помнить. Он не может. Залитый солнечными лучами Джаст выглядит как наваждение. Алфёдов смотрит на порванные рукава его рубашки, и прикусывает язык до крови, чтобы отчаянно не закричать. Ему кажется, что сейчас он светится от облегчения. Джаст шепчется с Секби — недолго, меньше минуты, и после поднимает взгляд от карты, чтобы округлить в удивлении глаза за стёклами очков и найти мгновение, чтобы послать Алфёдову насмешливую улыбку. Это не должно помогать, но Алфёдов чувствует, что ему подарили мир. Джаст щурится чуть от ветра, разглядывая появившиеся недавно облака из-под белёсых ресниц и останавливая себя самого от непосредственного по-детски желания задрать голову выше. Облака опускаются низко-низко, будто в отместку, и отливают не то рудным кобальтом, не то нержавеющей сталью с высокой примесью хрома — потрясающая, наверное, картинка (но Джаст, горе вот, не художник) — и он шевелит плечом в выражении, должно быть, абсолютного превосходства. У Алфёдова пиджак запорошен снегом (брюки, обувь и галстук — голубой почти, но красный, сейчас — красный — тоже, и это ещё как имеет отношение к делу), и Джаст оглядывается на него перед тем, как аккуратно коснуться губами его щеки. — Привет, — небрежно хмыкает он, отступая на несколько шагов и показывая Алфёдову несколько отмеченных на карте зон. — Давай украдём у Жирафа лошадь и свалим всю вину на Заквиеля? Тревога не отступает, но Алфёдову кажется, что в этот раз у них получится сделать всё в действительности правильно.