Саквояж для зельевара

      — Войдите! — тусклый голос слабым эхом прокатился по кабинету.       — Добрый вечер, профессор Снейп, — в приоткрытую дверь неуклюже ввалился высокий парень.       «Совсем не изменился», — с грустной улыбкой заметил про себя Северус, рассматривая замершего перед его письменным столом и мгновенно покрасневшего Невилла.       — Я давно не Ваш профессор, профессор Лонгботтом, — не скрывая усмешки, процедил Снейп.       — Я это… по привычке, — ещё сильнее смутился Невилл, так и не привыкший к тому, что теперь они с Северусом коллеги. Для него этот хмурый и уставший мужчина всегда был и навсегда останется его профессором.       — Хм… — Северус сделал пригласительный жест, указывая на кресло напротив, и, дождавшись, когда Лонгботтом сядет, поинтересовался: — Чем обязан столь позднему визиту?       — Хотел убедиться, что у Вас всё хорошо, проф… гм… Северус, — Невилл, казалось, зарделся ещё пуще, но взгляда не отвёл, упорно всматриваясь в пустые омуты чёрных глаз.       «Беру свои слова назад, — Северус упёрся локтями в стол, положив руки на сцепленные в замок пальцы. — Те события всё же смогли изменить и тебя, Пушишь. Как жаль…»       — С чего бы было что-то плохо, Невилл? — добавив холода в голос, поинтересовался Снейп. — Если это всё, то не трать время на старика.       Сделав вид, что потерял интерес к Лонгботтому, Северус придвинул свитки с эссе когтевранцев с пятого курса. Однако первое же из них заставило его скривиться, как от отвратительного нового зелья, которым его пичкали после войны. И пичкал им его сидящий напротив молодой мужчина…       — Вы должны это выпить, профессор Снейп, — на удивление, твёрдый голос звенел от едва сдерживаемого раздражения. Северус уж не знал, как так получилось, но после того, как он очнулся, то обнаружил себя в больничной койке, а рядом — сидящего Невилла.       — Где он? — слова хриплым стоном сорвались с губ.       — Выпейте это, профессор, — в губы ткнулся стакан, а в нос ударил резкий отвратительный запах аниса.       «Это что, очередной изощрённый вид пыток?» — ярость захлестнула сознание, подстёгиваемая страхом и последним воспоминанием об адской боли от укуса змеи.       — Мерлин! — Невилл вскочил со стула, на котором сидел, когда Северус, махнув ослабевшей рукой, выбил стакан у того из рук.       — Да почему ты такой упёртый?! Я пытаюсь спасти тебя, олень! Пей, кому сказал! — красный от злости, Невилл одной рукой зажал нос Снейпу, а второй поднёс новый стакан — и откуда только взял? — с зельем ко рту. Кое-как заставив Северуса выпить зелье, приготовленное целителем Сметвиком, Лонгботтом лучезарно улыбнулся и выдохнул. А потом густо покраснел, смущённо отводя взгляд. — Простите, профессор. Простите… но я не дам Вам умереть!       — Ты можешь отпираться сколько угодно, — упрямо поджал губы Невилл, — но я видел боль в твоих глазах за ужином. Рана вновь воспалилась, да?       — Вы выдумываете, профессор Лонгботтом. У меня всё хорошо, — Снейп оторвал взгляд от свитка.       «И где тот застенчивый, робкий и нелепый парень, что сидел у меня на занятиях и не мог сварить ни одного нормального зелья?» — как бы ни пытался вызвать в себе раздражение, всё, что Северус чувствовал сейчас, была всепоглощающая тоска.       Голубые глаза.       В какой момент они затмили собой изумрудно-зелёные? В какой момент те далёкие и горячо любимые глаза поблекли и выцвели до цвета рассветного неба?       Северус не знал.       Долгими ночами он лежал в постели, размышляя об этом, но ответ ускользал от него, как та самая синяя птица счастья.       Синяя… и почему это напоминало о его глазах?       Профессор тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли.       — Хорошо? — Невилл встал, поставив саквояж, что держал до этого в руках, на стол.       — Что Вы делаете? — Северус откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая, как его бывший ученик хищной походкой огибает стол, неумолимо приближаясь.       «С этим блядским румянцем на щеках, — Снейп никак не мог оторвать взгляда от алых щёк. От сияющих голубых глаз. От растрёпанных, мягких, пушистых волос. — Пушиша», — ласково позвал Невилла Северус про себя тем прозвищем, что дал ему много лет назад.       Лонгботтом напоминал ему карликовых пушишек. И один Мерлин ведает, почему именно эта ассоциация возникла в голове у зельевара, не наблюдавшего за собой ранее подобной романтичной чуши.       — Если всё так хорошо, то позвольте я просто проверю, убежусь, что с Вами всё действительно в порядке и уйду, — Невилл навис над профессором.       — И не подумаю, Невилл. Со мной всё в порядке. Уходи, — Северус полностью повернулся к Лонгботтому, так, что его колени почти касались ног его бывшего студента. Снейп тяжело сглотнул.       «Старый извращенец», — подумал про себя Северус, испытывая отвращение к ужасным чувствам, что питал по отношению к этому мальчику.       — Я смею настаивать, профессор, — упрямство сверкнуло в глазах Невилла, и тот сделал то, чего Северус никак не ожидал. Оттого замер, опешив.       Лонгботтом сделал шаг вперёд, бесцеремонно раздвигая ноги профессора и удобно устраиваясь между них. И, будто ему было этого мало, он склонился к нему почти вплотную, упираясь одной рукой о подлокотник кресла и кладя другую на грудь профессора. Ровно туда, где начало заходиться в бешеном ритме уставшее, пустое сердце.       — Невилл, — сипло выдохнул Снейп. Впервые в жизни он не мог собраться, не мог совладать с собой, со своими чувствами и мыслями.       «Старею», — Северус растерянно смотрел на молодого мужчину над ним, что и не думал отстраняться или даже извиняться.       — Всё в порядке, профессор, — голос Невилла стал ниже и обрёл хриплые нотки.       Воздух в кабинете сгустился.       Казалось, даже свечи стали гореть тише, а в углах собрались укромные, интимные тени, окутавшие кабинет в таинственную атмосферу.       — Вы помните, какой сегодня день, профессор? — Невилл склонил голову, шепча и почти касаясь губами уха Снейпа.       Северус тяжело сглотнул, прикрыв веки и стараясь держать остатки благоразумия в теле. Пусть с каждой секундой это было сложнее и сложнее. Сознание плыло. Слишком долго он хотел этого.       Волнения в груди, когда рядом тот самый человек; того чувства, когда сердце замирает от его взгляда и дыхания, что обжигает кожу. Запаха, что чуткий нос зельевара уловит даже сквозь плотный шлейф мужского парфюма.       Он пахнет цветами. Растениями. Свежестью и мокрой землёй на рассвете.       Он пахнет свободой.       Любовью.       — Невилл, — голос Северуса вмиг охрип.       Он упёрся руками в широкие, крепкие плечи парня, недоумевая, когда тот успел так возмужать. Сам он теперь казался себе хлипким, уродливым стариком с крючковатым носом и брюзгливым характером.       — Остановись…       — Обязательно, профессор, — Северус почувствовал, как Невилл облизнул губы, задев при этом мокрым горячим языком мочку его уха. — Вот только сначала проверю Вашу рану.       Длинные крепкие, привыкшие к работе с землёй и растениями пальцы парня скользнули к пуговицам на сюртуке Снейпа. Всегда тугие, те внезапно начали быстро и неумолимо расстёгиваться, а Северус всё сидел безвольной куклой и не мог прийти в себя, оглушённый новой для себя атмосферой и уверенностью Лонгботтома.       «Уверен, он всё ещё краснеет, — Северус скосил взгляд на лицо Невилла и довольно, как сытый кот, усмехнулся. Мальчик пылал как маков цвет. — Ну нет, моя очередь!»       Сбросив оцепенение, Снейп решил отплатить настырному мальчишке его же монетой. И получить хоть капельку того, о чём не раз мечтал.       Руки профессора зельеварения ожили, гладя плечи и шею Невилла. Длинные тонкие пальцы касались нежно, ласково, едва ощутимо будоража сознание. Как лепестки изысканных цветов, они скользили по коже, вызывая стаю мурашек и заставляя парня напрячься, поджать губы и сбиться с размеренного ритма избавления Снейпа от пуговиц на сюртуке.       Дыхание обоих стало тяжелее и рванее. Глаза лихорадочно блестели. Небо и пропасть.       Тени сгустились.       — Профессор, — жалобно выдохнул Невилл, замерев и боясь поверить, пошевелиться, когда рука Снейпа легла ему на грудь, сместилась на живот, очерчивая пресс, и продолжила свой путь ниже, задев бугорок эрекции в брюках. Впрочем, долго она там не задержалась, повторив свой путь наверх и вновь замерев на плече.       — Внимательно Вас слушаю, профессор, — едва не проурчал Северус, поражаясь сам себе.       «Этот мальчик будит самое ужасное во мне».       Чёрные глаза блеснули адским огнём.       С мыслью, что хоть раз в жизни, хоть один драконов раз он имеет право получить сущую малость удовольствия, Северус обвил руками шею Лонгботтома и притянул того непозволительно близко. Так, что их дыхание смешивалось, становясь единым.       — С днем Любви тебя, Пушишь, — выдохнул Северус и с наслаждением накрыл губы парня в долгожданном поцелуе.       Тени укрыли собой кабинет. Мир померк. Всё, что существовало сейчас — это сухие, обветренные, тонкие губы, что сминали в ласковом, аккуратном поцелуе полные и тёплые. Это дыхание, что отныне было одно на двоих. Это чувство эйфории и всепоглощающего счастья, что захлёстывало с головой.       На второй план ушла и похоть, что терзала обоих всего несколько секунд назад.       Не было в мире ничего слаще простого поцелуя, что дарил куда больше. Что давал надежду на большее.       Северус отстранился. Глаза открывать было страшно. Впервые в жизни было страшно смотреть в глаза своей судьбе и человеку, который странным образом смог проникнуть сквозь броню отчуждения, что он строил годами. Это было даже страшнее, чем смотреть в глаза Лорда в ожидании собственной смерти.       Тихий шорох одежды. Вес облокотившегося на него тела исчез. Скрип. Звук шагов. Хлопок двери.       — Ушёл, — отрешённо усмехнулся Северус и рассмеялся, чувствуя, как во рту разливается горечь.       Открыв глаза, он ещё долго смотрел в холодный каменный потолок, пытаясь понять, как жить дальше, уже зная чудесный вкус этих губ и тяжесть его тела. Как жить дальше, зная, что когда-то эти лучистые голубые глаза будут смотреть на другого, или другую, как смотрели сейчас на него.       — А на что ты рассчитывал, старик? — покачав головой, спросил он сам у себя. — Какая глупость.       Северус повернулся обратно к столу. Ему не оставалось больше ничего, кроме как закончить проверку эссе, а после лечь спать, чтобы завтра встать как ни в чём ни бывало и продолжить просто пусто жить.       Взгляд зацепился за стоящий на столе саквояж. К нему был прислонён один из свитков, где поверх чьего-то эссе знакомым почерком было выведено:       «Это подарок. Загляни внутрь.       С Днём Любви, любимый вредный профессор»       Как в трансе, Северус дотянулся до саквояжа и перетащил его себе на колени. Открыл, отмечая отменное качество изделия и наложенные на него чары, что превращали подарок в идеальный инструмент для зельевара.       Внутри покоился скромный букет цветов.       — И я привязался к тебе, Пушишь, — с тёплой улыбкой на губах Северус вытащил цветы.       Сердцевина букета была сложена из кроваво-алых плотных цветов гвоздики — она символизирует привязанность, в обрамлении нежных лепестков ириса, что символизируют надежду, а завершала композицию дурманящая своим запахом жимолость — символ преданности.