Лето в Кайфограде

***

Лёгкий мокрый щелчок. Звук, как тихий-тихий затвор камеры. Пьяный, нечёткий, но точный. С взволнованным выдохом. Такие моменты помнишь всю жизнь, но самое главное — забываешь сразу же. Ни одного самого главного момента ты не будешь, кажется, даже знать. А ведь за них обычно и цепляешься. Ветер развивает твои мокрые волосы, шелестит разорванным пакетом с персиками, шелковицей и клубникой. Чуть помятые, настолько мягкие и нежные розовые плоды проминаются под пальцами и друг под другом на прилавке рынка, но всё ещё сохраняют неимоверную сладость и на вкус как засахаренные. Тёмные, хотя тебе больше нравятся белые, они более сладкие, ягоды, сорванные с нечейного дерева ещё в начале вашего пути, тоже помятые, и пакет весь в соку, и губы у вас двоих были в соку, и пальцы, и земля под деревьями. Свежая-свежая, пахучая, дорогущая, вы думали ещё взять банальные сливки или шоколад, который как раз бы растопился на солнце, но оставили это на свидание потом, когда свет в отеле будет романтично погашен, будет гореть лампа, будет садиться солнце, будет сквозить морским бризом в окно, будет одинокая роза на столе, будет знакомый басок, и вот тогда будет время клубники с шоколадом. Море шумит уже до боли приятно. В следующий раз, который так хочется ускорить, но не хочется терять этот, вам надо поехать куда-то, где нет моря. В горы, может, тоже на юге, чтобы жара, суета, походы, чтобы дух захватывало. Или на севере, чтобы укутываться, кататься на сноуборде, лыжах, подъёмниках, валяться в снегу, пить чай каждое утро, чтобы теперь был повод не стричься, ведь так теплее. Или в поля, а, может, в городок маленький, ходить там в церкви, парки, кафешки, пугать голубей, кормить кошек на дороге. Или на его родину, под дожди, смотреть на гигантские часы, мост, автобусы. Или… к тебе на родину. На кладбище, на раздолбанное футбольное поле, возле панелек на лавочке с сигаретой и семечками, в переулке с расписанными стенами, возле школы, возле… Он открыл глаза. Прокричала чайка, всплеском ответило море. Ты тяжело сглотнул. Не думай больше о таком. Ты любим, ты любишь. Помни прошлое, но не думай о нём. Не катай сам себя на качелях горьких обид и страданий. Гладкий голубой взгляд скрылся под сонными веками. Нежно дрогнули рыжеватые ресницы. Он впитывает в себя окружение. Поэтому лучше ему быть с тобой.

***

Солнце слепит назойливыми лучами. Приставучее, как дворняга. Жадное до внимания, так и лезет, стоит только открыть окно, выглянуть из-за стенки, приподнять козырёк кепки, встать с лежака под зонтиком, выйти из-под навеса, и сразу светит, светит, оставляет свои следы неровным загаром, пробирается даже под ткань носков, хотя на щиколотках всё равно некрасивая полоска резко белой кожи. Ты щуришься, стараясь разглядеть выходящего из магазина Мирона. Он непозволительно рыжий, и за его ухом весело покачивается жёлтый одуванчик. У тебя за тем же ухом ромашка. И вы, как дураки, пошли за третьей порцией разливного пива, чтобы было ещё веселее топтать грязные неасфальтированные дороги и лазать по диким пляжам. Ты близок к шутке о том, что дикий пляж достаточно опасен, ведь не приручен и может укусить. Но надо хлебнуть ещё. На тебя смотрят весело и светло. Голубое безоблачное небо смешивается с голубыми безоблачными глазами перед тобой. Мирон улыбчивый, он нежно щурится, когда смеётся с твоих бредней, отворачивается, прыскает воздухом и слюнями вбок, чуть прикрывает рот рукой. Он резкий, но плавный. Такой тёплый под постоянными лучами солнца. И, кажется, у него проклёвываются веснушки, так долго он лежит на песке последнее время. Сам весь солнечный. У тебя ёкает сердце, так сладко, взволнованно, будто ты только что по-новой влюбился, и нужно об этом снова признаться, и тебе также страшно, как в первый раз, и ты даже почти отвергнут, но вы заходите за дом, глухая стенка, кирпичи, жужжание под ухом, плотно стоящие деревья, кусты, и он сам целует тебя хмельными, горьковатыми губами, сам толкается несвязно языком и сам чуть не падает. Тут так тихо, впору ссать, но это место ваше, и оно романтичнее некуда. Вы вдвоём вздыхаете, отрываясь друг от друга, и солнце заходит за невысокую крышу, оставляя вас одних в этот момент.

***

Ты тянешь его за волосы. Не сильно, любишь же. Они уже прилично отросли, как вернётесь, он точно побежит стричься. Бриться. Фу. Ты кривишься собственным мыслям, тихо вздыхая. С другой стороны, Окси без лысины — это не Окси. Да и может ему и правда так легче думается. Но когда тёмные, хотя сейчас рыжие, что это за человек-многогранность, пряди отрастают, и когда он ходит их красиво подровнять, он весь так... сглаживается. Становится приятней на вид, (ты думаешь, главное ему так не сказануть) такой мягкий, хочется гладить его бесконечно. А когда ты вспоминаешь его детские и юношеские фотки… о, эти кудри… Мирон тыкает раздражённо в компе какие-то буковки. Может трек, но ты не в состоянии прочесть, хотя сидишь буквально сзади, втиснувшись между диваном и его спиной. За окном луна, темень, стрекочут сверчки, хотя ваш отель далеко не на окраине, они тут, видимо, везде, ты пьяный, разморенный, тебя после заплыва ещё остаточно качают фантомные волны, а ещё Крымское вино, и ты придавленный, и глаза уставшие, расфокусированные, и ты видишь только его затылок. Поэтому и волосы в голову лезут, конечно, это сейчас самый насущный вопрос. Ну, ещё допить свой бокал на кухне захотелось. Так приятно вяжет рот. Под твоими пальцами бурчат. Ты чуть хохочешь. Главное тихо, а то Мирон выбьет рифму из твоего побитого тела. Тебе даже хотелось бы помочь Мирону написать, что он там пишет. Вот новость, совместный трек Гнойного и Окси. Если-бы они знали… Сверчки за окном замолкают, и ты решаешь, что это знак, поэтому грузно выползаешь на кухню и залпом допиваешь вино. Рот чуть сушит тёплым алкоголем. За окном красиво мигает звезда.

***

У тебя на башке повязка. Абсолютно дурацкая. Мирон иногда бросает взгляд конкретно на неё. Вы прёте в гору уже минут пятнадцать. Хотя какая это гора, так, холм, хотя высокий. Да и приспособленный. Асфальт, тропинка, хоть и не под привычным углом. В Питере такой угол образуется, когда мосты разводят. Вдоль дороги — деревья, на них птички, виноградные лозы на заборах, за заборами — красивенные дачи, лают собаки на вашу возню, растут груши. Ветки прям сами в руки опускаются. И какой Русский человек, приезжая в этот рай на земле, не рвал чужих фруктов? Или нечейных? Тут же на каждом углу плоды. Только, вот, Окси и шипит каждый раз, убегая подальше. «Я не с ним, я его не знаю». Пальцы все эти пятнадцать минут липкие. С момента, как вы купили мороженое, и обмазались им же, как раз прошло пятнадцать минут. Хотя никто не засекал, просто тебе нравится почему-то сейчас думать про эти глупые пятнадцать минут. Будто что-то этому сопутствует и вертится на языке. Обожжённый холодом орган как раз так приятно согревает стимуляцией это слово. При этом отсутствует. А когда Мирон любуется облаками, ты любуешься им. С каждым днём, он, кажется, всё более рыжий. До неприличия уже рыжий. Ты стал скучать по своему Мирону с чёрными кудрями. Или хотя-бы с тёмно-каштановой стрижкой вроде полубокс. Да даже по лысому. Но всё равно хочется наслаждаться им таким. Светлым, вычурным, прожжённым. Как дивная жар-птица. Ты даже не знаешь, куда вы идёте. И зачем. Окси, наверное, тоже не знает. Вы таким образом обошли почти весь город. Хотя он и сам по себе — синоним шаговой доступности. Хотя мал, да удал. Старые здания, церквушки, памятники… вас как-то заворожила почти центральная улица, под асфальтом которой отлично виднелись корни деревьев. И всё везде такое переплетённое, жизнь и смерть, люди и природа, здания и небо. И вы такие…

***

Мирон читал книгу. Опять своего «Тысячеликого героя». Развалившись на диванчике лоджии, боковым зрением радостно ловя голубые лучи солнца, пёстрые крылья птиц под крышей и дрожание листвы акаций, цветущих прямо под окнами. Рядом лежала стопка писем. Такой был у них с Шокком прикол. Переписываться по почте. Ты всегда смеялся. Но если бы Мирон тоже уехал и не отвечал, ты также начал бы писать письма. Да даже азбукой Морзе отстукивать. Может, Шокк и так пробовал, но ему повезло, что Мирон однажды ответил. Ты пожёвывал полу-грустно печенье из «Белой Акации». Вкусное, но если бы Мир разделил с ним порцию… Хоть поговорил… Но вы пришли домой, кинули пакеты, и только ты полез к нему, как получил отказ. «Нет, сегодня я буду читать до самой ночи, а потом спать, поэтому займись своим делом». Но, конечно, «твоим делом» было наблюдать за ним. За растрёпанным, липко-потным, уставшим после гулянок, сладким, тёплым. Он как обычно сказал, что помоется уже вечером, перед сном. Экономист хренов. Жид. Сидит грязный, так и не переодевшийся, помятый, но довольный. И радует этим тебя. Вот же… За окном и правда было очень приятно. Щебет, солнечные переплетения цветов, зелень, летняя сладость. Но его угловатая челюсть, дурацкие ушки (хотя у тебя более дурацкие, особенно с этой причёской… тут и слов не надо, в общем), белиберда, набитая на руках, вытянутые поджарые ножки, икры, чуть напрягающиеся, когда он меняет положение, потому что на пуфике жопа затекает, это задумчивое ехидное (от природы) лицо, сведённые брови, покусанная губа, ну весь в тексте, весь в мыслях, и тебе не нужно ни окно, ни море, ни печенья, кажущиеся никакими в сравнении с его жаркой от солнца кожей, ни один взмах крыльев бабочки не передаст его лёгкость ресниц, ни одна грация кошки, прыгающей по деревьям, не передаст его изящности походки, ни одна рысца породистой лошади не передаст его красоту мышц, живущих под кожей, как змеи. Красиво и противно. Противно от красоты. Где красота, а где уродство. Просто ходи передо мной туда-сюда. Ты встряхнул головой. Совсем уплыл. Мирона не было. Ты проморгался, осмотрел балкон. Нет. Ушёл. Твои глаза накрыли чужие грубые-мягкие ладони. Ты усмехнулся. Он открыл тебе глаза и сел рядом, соприкасаясь бёдрами. Так до ужаса нежно, что ты лёг на столик, вытесняя печенье, и он начал гладить тебя по голове. Ты вновь увидел тьму и заурчал, улыбаясь. Крошки впивались в руки.

***

Лунное небо, две звезды. Утром ты поинтересовался, перегорают ли звёзды. Мирон начал по-умному пояснять за любимое дело, психологию, что, да, часто, погружаясь в музыку, шоу, или нечто иное, человек может перегореть. А тебе, убуханному, казалось смешным, но не менее интересным, что звёзды — как лампочки, и их надо менять. Говорят же «Зачем зажигают звёзды?». Получается, они могут и перегореть. Ты смахиваешь со лба пот. Теперь этот душный жид лежит с закрытым ртом и скулит, недовольный тем, что ты замер, прижавшись бёдрами к бёдрам. Ему хочется, чтобы ты жёстко отодрал его после сегодняшнего скучного, маревного, жаркого дня. Утром вы пили коктейли, потом пьяные загорали, зарывались в песок, искали ракушки, смеялись, как дураки, а потом пришли домой и спали до ночи. В голову било похмелье, но как только вы выпили всю минералку, сразу полезли друг к другу. Спать-то уже не хочется, что ещё делать, правда… Ты чуть смеёшься, но, конечно, беззвучно, а то Мироша обидится. Ты буквально отлипаешь от него, вновь толкаешься с шлепком, и секундное промедление опять вызывает у Окси вой. Тебе натурально смешно. Как хочется его словами обложить. Какой он вредный, жадный, эгоистичный, самовлюблённый. Но язык принял форму нёба, стал таким же ребристым, неприятно прилипнув во рту к окружению. Опять хочется пить. Под Мироном подушка. Белая, в помятой, чистой, пахучей наволочке. Он роняет на неё мелкие слезинки от болезненности. Вы плюнули на то, что нужно должным образом его растянуть. Чуть-чуть поплатились. Ты всё ещё не двигаешься, и Мирон взбрыкивает к самому изголовью кровати, уходя чуть вбок, и пока ты глупо стоишь на коленях с покачивающимся членом, валит тебя и садится сверху, начиная двигаться самостоятельно. Ты улыбаешься широко и смотришь в его бегающие глаза. Он придерживает орган, оглядывается, пытается усесться удобнее. Ты кладёшь ладони на его бёдра. Теперь под тобой белая подушка, и в нос бьёт солёный запах.

***

После завтрака в постель Мирон всё-таки согласился в такую рань пойти на море. В четыре утра он просыпался либо когда не мог уснуть от волнения перед концертом, либо когда после трёх суток без сна и здоровой пищи отключался в 3:30 на пол часа, и вот, с первыми лучами солнца за плотными шторами, происходило болезненное пробуждение. Он долго ворчал, но ты всё предусмотрел. Сумки уже собрал, покормил своё чудовище, порадовал, даже песенку его же спел. Так что Окси не мог отказаться. И вы поплелись на дикий пляж, с полотенцами, перекусом и покрывалом наперевес. Жид-то уже привык занимать лежаки, за которые платил ты, а теперь пришлось искать место, прижимать плотную ткань большими камнями, раскладывать по уголкам вещи, шлёпки, и щуриться, ведь никакого зонтика рядом любовно не поставили. Мирон опять ворчал. Ты махнул рукой, сквозь лучи посмотрел на своего любимого старичка и пошёл через самый лучший заход в воду плавать. Наконец-то. Тишина, комары ещё не проснулись, люди тоже, солнце почти не печёт, дует ещё ночной ветерок, из песка торчит жёлтая трава, Мирон вальяжно дочитывает книгу на покрывале, теперь явно с удовольствием чувствуя под спиной податливый песок, а не плоскую безжизненную древесину, или, хуже того, пластик. В сумке, тебя, уставшего после заплыва, ждут сочные груши, абрикосы и дикая алыча, холодная бутылка воды и маленькая — из мини-бара — бутылочка вина. Мирон ехидно улыбнётся, увидев её, и попросит отхлебнуть, тут же закусив грушей. Ты знаешь его от и до. Вода греет и охлаждает. Сперва, как заходишь, так волнительно, так покалывающе, что чутка дёргает, хочется прыгать и визжать, а потом ты привыкаешь, окунаешься целиком и хочется слиться с ней воедино, плыть, плыть бесконечно, стать водным млекопитающим, до того хорошо качают волны, приломляется солнце и ощущаются на языке солоно капли. До того хорошо нырнуть и глядеть на песчаное дно с красивыми полосками от движений воды, на мелких рыбок, тут же уплывающих от такого большого тебя, на ракушки, в большинстве своём осколки, камушки. До того хорошо выныривать за долгожданным воздухом, чистым, морским. До того хорошо слушать шум и крики чаек, всплески и шум, шум, шум… какой же он приятный… До того хорошо перед сном качаться, как на волнах, думать о море, видеть его во снах. До того хорошо отряхиваться от воды прям на несчастного Мирона, вытираться полотенцем и падать на подстилку, растягиваясь ногами аж до песка, ведь ты длинный и не помещаешься на ткани. До того хорошо чувствовать, как солёная кожа стягивается от горячего солнца, высыхает, загорает. До того хорошо чувствовать, как Окси бережно мажет тебе лицо кремом, а потом накрывает тебя полотенцем, чтобы ты не сгорел. До того хорошо…

***

Мирон читает, точнее, перечитывает, уже уставшую книгу. Ты топаешь уже почти сухими ногами по песку. Щуришься по-дурацки солнцу, а в головёшке абсолютно неадекватный диалог с морем. Ты благодаришь его за то, что волны так приятно-прохладно-теплы, за то, что перед ним песчаный мягкий пляж, за то, что оно приютило каждую рыбку, каждого крабика и каждую чайку, за то, что оно позволяет тебе любить и быть любимым. Ты правда благодарен, но никого, кроме пилота самолёта, тебя самого, купившего билеты, и моря, виноватого в твоём счастьи нет. Что ещё остаётся. Надо найти того мужика, поблагодарить за перелёт. А вообще, если думать, то эта цепочка в разы больше. Там и тот, кто продал билет, и тот, кто придумал самолёты, и тот, кто… К лежаку, на котором по-царски лежит Окси, подбегает девочка. Ты насмешливо удивляешься. Медленно бредёшь по мелким камушкам и мерному прибою волн назад. Ноги окатывает слабым потоком, брызгает на лодыжки каплями от булыжничков полу-под-водой. Они улыбаются друг другу, оба в смешных очках от солнца, оба намазаны кремом с ног до головы, оба выглядят расслабленно, счастливо, безмятежно. Когда ты подходишь так близко, чтобы слышать разговор, девочка убегает. За ней шлейфом следует розовая вуаль. Прозрачный-прозрачный шарфик с жёлтым узором. Мирон улыбается по-детски. В его руках большая красивая ракушка. Целая, перламутровая, блестящая на солнце. Такая же яркая, как его улыбка, свет его голубых глаз и блеск кожи. Тебе кажется, можно ослепнуть от них двоих, а ведь над головой ещё жарящая звезда. Ты расплываешься в улыбке следом за ним. Он вертит подарок между пальцев, отложив книгу страницами вниз и прижав коленом, чтобы не улетела закладка. Поднимает очки с носа, чтобы получше разглядеть красоту природного дара. Ты любуешься вместе с ним. Он поднимает тёплый голубой взгляд. Вы улыбаетесь друг другу.

***

Живое, плещущее. Не хочется даже прощаться. Но оно машет белым платочком пены, пера чайки, платья девушки на перроне. Всё когда-нибудь уходит. Так сказал Мирон, собирая сумки под насвистывание летних птичек за окном. Тебе грустно думать об этом. Хочется меланхолично вспоминать, писать, вспоминать… Но бесконечно же тоже не получится жить у прекрасного, завораживающего, родного-далёкого моря. Не получится. Ты даже не можешь понять себя до конца. Ты рвёшься вперёд, уже строишь планы, но всё равно цепляешься за ещё не отбывший поезд. Ты живёшь прошлым, но хочешь забыть его. Окси, наверное, не захотел бы слушать эти мысли. Поэтому ты задумчиво молчишь, провожая взглядом состав, ушедший вместе с потоком горячего воздуха. Солнечная погода гладила по вашим полу-рыжим макушкам всё путешествие, провожает вас, встречает вас в Питере. Как всегда говорила мама. Приезжай, и привози нам свою погоду. Ты ещё трясёшься после двух суток поездки. Во рту вкус доширака, чая в дребезжащем стакане и разваренных сосисок с яйцами. Плечи подпекает не прошедший ожог от солнца, а нога ещё чешется, ужаленная медузой. Ты бездумно гладишь Мирона по шее, лёжа с ним в питерской квартире. Всё равно гораздо холоднее, чем на юге. Оно и ясно, но… Центральная набережная приветливо раскидывалась на несколько километров, красиво выстланная асфальтом, тропинками, приютившая птиц, москвичей и маленькие экскурсионные машинки. Нежно открывающая для всех желающих вид на каменный пляж, порт и картинную галерею. Фонтаны, кусты, железная дорога, памятники, лавки. У тебя на глазах слёзы. На руке — браслеты. Ялтинский янтарь, кварц, ракушки. На вашем холодильнике — магнитик. Со старинной церковью и оборонительной башней у самого моря, на подножие горы. Со старыми домиками и виноградными лозами на заборах. Во рту у тебя солёный привкус воды. На столе у вас — лимонад, упаковка тортика из Белой Акации. На шее отпечаток цепочки. Под рукой — Мирон. Тёплый. Со светлыми ресницами. Он мычит что-то во сне, ворочается боязливо, чтобы не упасть с верхней полки, когда чувствует тебя — жмётся ближе, обнимает доверительно. В телефоне пиликает ответами Замая «НИХУЯ СЕ ВЫ НА МОРЕ БЫЛИ?». Мирон мурчит невнятно, и на его глазах — тоже слёзы.

***