noticias

      Погода была ни к черту. Небо затянуло серыми тучами, мелкий дождь моросил, раздражая прохожих, холодный ветер забирался под пальто и холодил кожу. Сегодня у Минхо выходной и будь его воля, он бы ни за что не вышел бы из дома. Но… Но, что но?       Вчера ему написал его бывший парень с просьбой приехать, но даже, когда он спросил для чего это, если они расстались полтора года назад, ему не ответили, даже не прочитали сообщения. Это было не в привычке Хенджина, поэтому он заволновался. Почему? Минхо и сам не понимает, они расстались не в самых хороших отношениях. Они сильно поссорились и именно тогда они и разошлись.       Он жил всё в том же доме и в той же квартире. Оно и понятно, Хенджину нравился вид из окна и близкое расположение к месту работы. Подъезд не изменился, в этом районе будто бы время остановилось совсем. Те же магазины, те же лица и те же стены и дороги. Изменились только цветы у подъезда: вместо пестрых астр, хризантем и ярких гладиолусов, куст белых роз, маленькие незабудки и кроваво-красные гвоздики. Это показалось Минхо странным. Тетушка Мин, что сажала и ухаживала за этими растениями из года в год, считала эти цветы траурными и скорбными.        «Может у нее кто-то умер? Надо будет зайти спросить.»       Дверь в квартиру Хенджина была приоткрытой, но из неё ничего не доносилось. Парень не умел быть тихим, даже когда сидел за своими картинами. Обычно он включал что-нибудь на фон, музыку или дораму, иногда мог позвонить кому-нибудь, чтобы поговорить, Хенджин не любил тишину. И работать тихо не умел никогда. Тихие шорохи доносились, как и тихие голоса, но там не было Хенджина.       Когда Ли вошёл, сразу же захотелось сбежать. Развернуться и бежать, бежать, бежать. И плевать на машину, что осталась припаркована недалеко. На против входной двери стояла огромная картина с портретом их небольшого круга друзей, которая после их расставания раскололась. Хенджин начал отдалятся, а вместе с ним и Феликс, а после небольшой стычки в оставшейся части ушёл и Джисон, громко хлопнув дверью и с фразой, что они ничего не знают и не смеют его винить. На картине они счастливые, но лицо Хенджина, точнее то место, где оно должно было быть, замазано краской, смесью красного, синего и коричневого. Именно тех цветов, что он старался использовать как можно меньше. Да и если присмотреться можно увидеть, что и сам холст как-то покоцан, будто кто-то хотел его сломать, порвать, уничтожить, но почему-то не смог.       — О, ты пришёл, — со стороны кухни вынырнул Джисон с коробкой чего-то стеклянного в руках. Оно не приятно звенело, когда он шёл. Минхо видел его так близко впервые за долгое время, и сейчас он видел, как сильно тот изменился. Его пухлые щеки ушли, глаза потускнели и смотрели на него с какой-то не свойственной ему апатией. Тёмные круги под глазами, волосы в хаосе и бледная кожа, почти такая же, как когда он часами сидел в студии за текстами и битами или перед последним экзаменом в университете. Только тогда рядом с ним был Хенджин, который только своим присутствием заставлял чувствовать себя бодрее, и пытался привести его в порядок.       — Он написал и… — почему-то Минхо казалось, что он оправдывается. Его позвал хозяин этой квартиры, который видимо переезжает и возможно он нашел какие-то его вещи, иначе зачем ему вообще писать. Хотя он мог бы просто выбросить их, а не писать Минхо после стольких месяцев молчания. — Я не знаю почему пришёл. Просто Хенджин написал и больше не отвечал на мои сообщения, и я подумал, что это неправильно, — тихо признался мужчина.       — Это не он тебе писал, — Джисон еле слышно фыркнул, и сказав это прошел через весь коридор в гостиную. — Заходи! Чë в дверях встал?! — крик Хана из глубины квартиры вырвал его из раздумий и рассматривания подпорченной картины.       В гостиной было огромное количество картонных коробок, таких же как нёс с кухни Джисон, пластмассовых контейнеров и мешков, мебель запакована в плёнку, единственное, что осталось не тронутым огромные толстые шторы на окне. Хëнджин не любил их открывать днем. Говорил что-то про защиту частной жизни и пыль, что видна на солнце.       На полу у стола сидел Феликс и упаковывал горшки с цветами по коробкам. Он был одет в не характерный ему чёрный. Темные джинсы и черная худи, которая вообще-то принадлежала Хенджину, с капюшоном, накинутым на голову. Она была его любимой некоторое время назад и ходил он в ней постоянно. Минхо тогда часто ругался из-за этого, но это было больше в шутку и Хван это понимал, улыбаясь в ответ. Феликс посмотрел на него, но ничего кроме кивка в качестве приветствия от него Минхо не получил.       — А кто тогда написал? — Джисон поставил коробку на пол рядом с остальными и тяжело выдохнул, будто она весила килограмм пятьдесят, не меньше.       — Я написал, — голос Феликса сильно охрип. Его и так обычно низкий голос сейчас будто скрипел. Он не поднял голову и все также обматывал горшок с алое вера в пупырчатую пленку.       — Почему тогда с его номера?       — Потому что у себя я его давно удалил, — он наконец поднял на него глаза и Минхо мог поклясться, что видел в них пустоту, покрытую паутиной злости и пеленой отчаяния.       — Феликс, прекрати, — Джисон устало отмахнулся от друга, но ничего более сделать не посчитал нужным. Он подошёл к шкафу и достал огромный контейнер. — Это твоë.       — А где Хенджин? — Минхо взял контейнер из рук Хана, но всё равно смотрел с замешательством на двух других парней. Он не мог понять, что происходит. — Он куда-то вышел? Когда он вернётся?       — Не вернётся он, — Феликс выронил из рук один из горшков, но тот не разбился, лишь немного рассыпал землю. — Вообще больше не придёт, — его бесцветный голос пугал, а слова были слишком горькими.       — Что случилось? — не понять Минхо не мог. В наступившей тишине до него наконец дошло. В квартире слишком затхлый воздух, слишком много пыли, хотя Хенджин еë ненавидел и пахнет в ней как в больнице и церкви одновременно. Минхо не был верующим, но вот Хенджин и Чонин были католиками, и он как-то ходил с ними в церковь. Это был первый и последний раз, но запах этого места он запомнил надолго. А запах приемного отделения, лекарств и хлорки остался в памяти ещё со времен растяжения связок на ноге. — Что случилось с Хенджином?       — Он умер, — Джисон подошёл к дивану и плюхнулся на шуршащую плёнку. Он подтянул к себе декоративную подушку и стянул с головы Феликса капюшон. Тот сидел словно в прострации и не реагировал ни на голос Хана, ни на его прикосновения к голове. И только сейчас Минхо заметил, его волосы тоже чёрные. Ли-младший предпочитал светлые цвета и даже волосы обычно красил в блонд. А сейчас он словно слился со своим трауром по лучшему другу.       Новость ударила обухом по голове.       Хенджин умер.       Минхо знал, что он не выходил на связь очень долгое время, но… Но он думал, что он просто не хочет иметь с ним дела после расставания. Обиделся или всё ещё злится из-за ссоры. Но…       — Как это произошло? — голос не слушался. Вместо слов вырвался лишь хрип и силы будто бы покинули его. Коробка, что до этого казалось легкой стала неимоверной ношей. Колени подогнулись, и он медленно осел на пол. Глаза слезились и грудь как будто чем-то сдавили, стало сложно дышать.       — У него нашли рак крови третьей степени, — голос Феликса звучал будто из глубин ада. Он смотрел в одну точку, прижав к груди колена и немного покачиваясь из стороны в сторону. В этот момент он чем-то смахивал на сумасшедшего, но это был его способ себя успокоить. Не действенный, но имеющий свойство отключить мозг.       Но Минхо не мог понять, как у Хенджина, его Хенджина могли обнаружить рак? Он же был здоровым и ни на что никогда не жаловался. Но… Если подумать, он ведь и правда стал немного другим в последние месяцы их отношений. Он стал меньше есть и больше уставать. Он реже стал засиживаться за картинами и реже брал заказы, еле успевая за сроками. Пару раз он даже падал в обморок, и из-за этого они его тогда отправляли к врачу, но тот сказал, что это просто переутомление. Ничего страшного, лишь избыток нагрузки на организм, это тогда успокоило, но… Неужели он тогда соврал? Или эта врачебная ошибка?       — Нашли поздно и сделать ничего уже не смогли, — Джисон откинулся на спинку дивана и упер взгляд в потолок, будто там происходит что-то интересное, но он оставался таким же белым. И противным. Хану осточертели все эти белые потолки. В своей квартире он перекрасил все в серый. Хенджин, когда это увидел, рассмеялся. Он тогда ещё мог ходить. Он тогда ещё мог жить.       — Он поэтому падал в обморок? — картина в голове Минхо медленно сошлась. Болезнь начала проявляться ещё, когда они встречались, но никто не обращал на это внимание. Минхо посылал его пару раз в больницу, но там ничего не смогли найти и они махнули рукой. А когда нашли ни Минхо, ни шансов уже не было. — Не из-за переутомления? Из-за рака?       — Видимо, — Джисон лишь пожал плечами и не отвел взгляд от потолка. — Организм был истощен и лечение не помогало, он угасал на глазах, — его голос дрожал, а слезы скатывались по щекам, не прекращающимся потоком, — сначала приходилось ходить на химиотерапию, но, когда стало понятно, что сеансы не приносят никаких результатов Хенджин от них отказался. И он просто умирал. Он почти перестал жить дома, всё время находясь в хосписе, под присмотром и обезболивающими.       На несколько минут между ними повисла тишина. Джисон старался успокоиться, а Минхо понять и принять ту информацию, что вылили на него разом. Феликс еë не выдержал. Он встал и стремительными шагами ушёл в другую комнату. По направлению это была спальня, но возможно и рабочий кабинет Хенджина.       — Он сильно страдал? — Минхо не знал зачем он об этом спрашивал. Ему просто нужно было знать, ему необходимо было это знать.       — Не то, чтобы, — Джисон вытер рукавами своей черной рубашки глаза, шмыгая носом, и вымучено улыбнулся, вспоминая его. — Большую часть времени, он был на обезболивающих препаратах и ничего не чувствовал, вообще ничего, или просто не хотел этого делать. Он мог гулять, разговаривать с нами, пока нас не было рисовать. Но иногда боль была слишком сильной, и они не справлялись. Тогда он кричал, плакал и умолял что-то сделать, но врачи ничего не могли сделать и единственное что нам оставалось, просто быть рядом и ждать, когда эти приступы боли закончатся, — у него на руках были расковыряны все заусенцы, а ногти изрядно погрызены и сломаны. Это всегда был его способ успокоиться, но он не нравился Хенджину и тот попытался отучить Хана от этой привычки и у него даже получилось, но, видимо, она вернулась после того, как Хван не смог больше следить за ним. — В конце у него и на это уже сил не хватало. Он лишь лежал, смотрел в потолок, чаще спал, чем нет, слушал нас и изредка улыбался. Стало слишком тихо. А потом он просто не проснулся. Умер он тоже тихо, — и Минхо знал почему он сказал про тишину. Хенджин ненавидел тишину и всегда говорил, что его похороны должны быть яркими и громкими. Чтобы гости, если не смеялись и не веселились, то тогда рыдали бы в голос, взахлёб. Тогда это показалось смешным, но сейчас стало горько. Очень.       — Я… Я не могу, — в горле образовался ком. Они не виделись полтора года, но Минхо любил Хенджина. Безумно любил. Он пытался с ним связаться, поговорить, приходил стучался в дверь, умоляя Хенджина открыть и просто поговорить. Но ему никто не отвечал, к тому же Хван отправил его в черный список и достучаться стало практически не реально. Тогда Минхо решил отступить, не лез даже когда видел его в одной компании, но продолжал присматривать, а потом он начал отдаляться и от других. Феликс не отпустил его и ушёл с ним, он, наверное, узнал о болезни ещё тогда, поэтому и предпочёл остаться с Хенджином. И Джисон тоже узнал, и никому не сказал, а они уже столько всего напридумывали, а всё оказалось совсем не так. — Когда это произошло?       — Вчера. Мы пришли к нему вечером, как обычно, а медсестра сказала, что его не стало несколько минут назад. Феликс там голос сорвал, рыдал на весь этаж, — улыбка на секунду стала настоящей, не вымученной. Он закрыл глаза, на секунду отключаясь от реальности.       — Ты был не лучше, — хриплый голос Ли раздался неожиданно и заставил их подпрыгнуть. — Ты мне под ухо, так выл, что его у меня заложило, — он пришёл с альбомом, немного потрёпанным и неаккуратным. Он прошёл в гостиную, на то место, где раньше сидел и упаковывал горшки, на ходу бросая этот альбом на колени Минхо. Надо было закончить с растениями и переходить на одежду. Кое-что Феликс решил забрать себе. Он для этого выделил целую коробку. Не мог он отпустить из своей жизни Хенджина так просто. Вообще не хотел, но и выбора у него теперь и не было.       Пару цветков он уже обещал отнести к госпоже Мин, как «завещал» Хван. Она тоже видела, как угасал молодой художник и не могла с этим смириться. Она очень любила его и навещала в хосписе. Тогда он и попросил еë присмотреть за растениями, Феликс и Джисон жили далековато и не могли приезжать их поливать, так часто, как это было необходимо, а госпожа Мин согласилась. У неë были дубликаты ключей, которые Феликсу нужно будет забрать и сказать ей о смерти и похоронах Хенджина.       Минхо дрожащими руками открыл первую страницу альбома и с неë смотрела молодая девушка чуть старше самого Ли. Она улыбалась, но глаза были грустными. Еë волосы были заделаны в аккуратный пучок на затылке, а мочки ушей были не проколоты. Она была хорошенькой, но не красавицей.       — Это медсестра Ку, она за ним ухаживала. Они неплохо подружились, — Джисон, смотрел на него с дивана. Но тут же встал, будто что-то вспомнив, — Я еще не разобрал студию, — объяснил он и скрылся в коридоре.       Минхо ничего не сказал и стал медленно листать страницы, рассматривая рисунки. В основном это были портреты пожилых незнакомых ему людей или пейзажи, но встретилось пара портретов Феликса и Джисона. Они были нарисованы с особой бережностью и старанием. Минхо видел это. Ближе к концу стали появляться рисунки с ним и их друзьями. Такими как их запомнил Хенджин. Там еще Сынмин не постригся, Чанбин не стал похож на уменьшенную версию Джонкука и Чан с кудряшками. Он их обстриг через полгода после его ухода. Минхо смотрел на свой портрет почти в самом конце и не мог перелистнуть дальше. Эта страница была сильно потерта и немного помята.       — Он любил смотреть на тебя, точнее на этот рисунок. Он был одним из первых, но он почему-то не хотел, чтобы его увидели и нарисовал почти в самом конце, — Феликс поднял коробку с горшками и понес ее ближе к выходу. Он сходит к тетушке чуть позже, когда сам немного подготовиться к этому.       — Он… Он ничего не говорил? Ну, про меня? — почему-то спрашивать это у Феликса было особенно тяжело. Он всегда был сторонником Хенджина, но против Минхо ничего против не имел. Он был первым, кто поддержал их отношения.       — Говорил. Немного. Он в принципе не мог говорить много, но вспоминал он тебя часто. Он же специально не давал тебе с собой видеться. Чтобы ты не смог увидеть его смерть. Он хотел тебя защитить.       — Почему?       — Возможно не хотел, чтобы ты страдал и переживал этого всë.       — Но тебе же он сказал, — эта казалось не справедливым. Минхо понимал, что Феликс был его лучшим другом, но он то был его парнем. Его партнером. Почему он не сказал?       — Хенджин мне не говорил. Я узнал случайно, и прогнать меня он не смог. Вот и всё, — его голос звучал не так, как когда Минхо только пришёл. В нём появились нотки непонятного Минхо сожаления.       — Он хотел, чтобы часть картин была отдана тебе. Посмотришь? — Джисон вернулся к ним в гостиную и помог Ли встать. Провожать его не надо было, он помнил эту квартиру очень хорошо. Всё-таки жил в ней несколько лет.              

***

             На похороны пришли все. Вечером Минхо написал им о Хёнджине, и о похоронах. Пришли все. И рыдали тоже все. Всё было так, как хотел Хёнджин. Было громко и ярко. Небо было ужасно голубым, без намёка на облака.       Тётушка Мин принесла гвоздики из своего садика у подъезда. Пришла медсестра Ку, она плакала в плечо Джисона еле слышно, чего не скажешь о самом Джисоне. Феликс цеплялся за Чана, еле сдерживая крик. И, если он сжимал бицепс Бана слишком сильно, никто не посмел ему об этом сказать. Чонин и Сынмин сидели на коленях перед свежей могилой и смотрели на цветы и землю так, будто они в любой момент могли зашевелиться и из-под земли вылезет Хёнджин со своей обычной яркой улыбкой. Чанбин не отставал от медсестры Ку, только ревел в голос и в платок.       Сам Минхо стоял чуть поодаль от остальных, в чёрном костюме и прижимал к себе последний альбом Хёнджина. Он только утром решил, что заберёт его к себе, как и остальные работы Хвана. И ту подпорченную картину тоже. Ли позволит взять друзьям, тётушке Мин и медсестре Ку по одной, но остальное заберёт. Может несколько подарит музеям или отдаст на благотворительность. Но это будет потом.       А сейчас он стоял и прижимал последний альбом Хёнджина к себе и смотрел на всю их компанию, что спустя столько времени собралась вместе. И на душе было странно. Будто Хенджин стоял рядом и говорил, как же Сынмину не идёт новая стрижка. Может так и было, просто Минхо его не слышал.       Может они ещё встретятся.       Нет. Не так.       Они ещё встретятся. Не скоро, но обязательно встретятся.       А пока Минхо восстановит его картину. И будет держать Джисона и Феликса рядом. Они были катастрофами. Он больше не позволит никому отколоться. И кажется Чан думал о том же.       Они начали расходиться только через час. Минхо уходил последним.       — Я обещаю, я присмотрю за ними, — он шептал это будто эта было их тайной, и кто-то мог услышать. Букет белых лилий стоял в вазе рядом. — У нас всё будет хорошо, не волнуйся.       — Я знаю, спасибо, — и если Минхо это послышалась, то пусть так и будет. Свидетелем им станет ветер, что унёс обещание и ответ далеко-далеко, и солнце, что осветило их. Фигура Хёнджина растаяла в воздухе. Он знал, что у них всё будет хорошо. Он об этом позаботится.