Каин

Я правда любил тебя. И что теперь? Лишь голос в твоей голове, ворох озлобленных мыслей, гневливых, жгучих, манящих. Но это лишь пока, милый. Обещаю. Мы снова встретимся. Мы будем вместе навсегда. Вместе, несмотря ни на что. Как два брата, единое целое. Ведь ты лучшее из всех моих произведений. Стоит признаться, я не сразу осознал, что ты особенный. Мне понадобилось время. Но я не чужд ожидания. Я был в экстазе. Ужасающем, снедающем экстазе от того, что предсмертный жар 302-го все еще покалывал мои пальцы, когда встретил тебя впервые. Ты помнишь этот вечер, милый? — Вы новенький? — Да. — Я услышал от хозяйки. Вы новенький из 303-й. — Все верно. — Тебе бы разделаться с ним поскорее. Красавчик, а толку — кожа да кости. И вырезки нормальной не выйдет. Пронзительный скрип эхом прокатился по лестничным пролетам, когда хозяйка показалась из-за двери женского этажа. Со Мун Джо улыбнулся: — Вы слишком нетерпеливы, госпожа Ом. — Я человек практичный, — хозяйка ухмыльнулась, сощурив глаза. — Нет пользы — так нечего терять время. Плохое у меня предчувствие. Да и болтливый больно этот 303-й. Все жалуется там кому-то на крыше, что все мы тут психопаты. На себя бы взглянул, недоносок! Она выругалась и поспешила прикрыть за собой дверь, когда позади вновь послышались гулкие удары и гиеновый хохот близнецов. — Он все еще на крыше? — А мне почем знать? — хозяйка раздраженно пожала плечами. — Сам и проверь. — Такое интересное место. В комнате душно, как в гробу, но когда я выпиваю немного пива, чувствую себя отдохнувшим. Это правда помогает. — Согласен. Стоишь совсем рядом и всматриваешься в ночь. Взгляд твой рассеянно блуждает меж городских огней, а мысли — еще дальше. Дальше от меня. Неужели я совсем тебе не интересен, милый? — Кстати, — наконец поворачиваешься, с усилием фокусируешь взгляд, будто только меня заметил, — а почему вы продолжаете мне улыбаться? Это странно. Долго не могу найтись с ответом. Я был так осторожен с тобой, милый. Ведь жар 302-го по-прежнему напоминал о фатальном просчете, что я не мог допустить вновь. — Извините, если обидел. — Нет, но просто… — Я счастлив, вот и все. Я произнес это совсем неосознанно, даже не подозревая, как случайные слова способны предрешить реальность. Я правда был счастлив, милый. Теперь мы разделяем это счастье. Вместе. Вместе навсегда. — Он правда заменит того, из 302-й? — А что? Думаешь, слабоват? 307-й неуверенно кивнул. Мун Джо неотрывно наблюдал за тем, как Чон У спускался по лестнице. — Дек Су. — Да? Голос Мун Джо понизился и завибрировал где-то в самой глубине его существа. — Не суди книгу по обложке. Признаться, и сам я находился в постоянных сомнениях, пока так отъявленно отстаивал твою жизнь. Мне хотелось убить тебя. С первых секунд нашей встречи, с первых произнесенных тобою слов. Тебе знакома любовь с первого взгляда, милый? Я воображал, как затрепещет твоя кожа под моей мертвой хваткой, как заходит кадык под моими руками, сжимающими твою шею. Но я видел — ты полон ненависти. И не хотел ее лишать. Сейчас же с горечью сознаю, что мною двигал лишь эгоизм — я не хотел лишать себя сладких фантазий. Фантазий о твоих бесчисленных смертях, возможных лишь до тех пор, пока ты жив. В ночь нашей встречи я долго наблюдал за тобой из соседней комнаты. Любовался твоим лицом, твоим телом. Видел, как первые семена страха проросли в твоем сознании. Семена, посеянные мной. — Доброе утро. Хорошо спалось? Ты потираешь заспанные глаза, стоя под душем. Мокрые волосы обнимают твое прекрасное лицо, капли стекают по твоему прекрасному торсу. Я замираю в проходе, переводя дыхание, прежде чем войти — усмиряю видения того, как с силой вжимаю тебя в сырой кафель, оттягиваю голову за волосы и вновь обхватываю руками горло, пока ты стонешь от боли. Ты слишком прекрасен, милый. Меня аж тошнит. — Доброе. Да. — Мучают кошмары? — спрашиваю непринужденно — внутри меня всего колотит. — Я что-то слышал ночью. — Правда? — обращаешь на меня большие оленьи глаза. — Мне очень жаль. Вздыхаю. Тебе должно быть жаль. Ночью я не сомкнул и глаза, и в том лишь твоя вина. Твои мучения слишком прекрасны. Даже во сне. — Да ничего. Здесь даже дыхание через стену услышать можно. — Несмотря на стены, кажется, что живем все вместе, — ты усмехаешься слишком натужно — неудивительно, ведь и сам не проспал и трех часов. — Кстати, вы не видели мужчину из соседней комнаты? Ты слишком рано начал обо всем догадываться. Слышал, что люди судят по себе? Я бы убил их всех, твердил голос в твоей голове. Думал, никто не узнает? Но я видел. Видел неутолимое желание в твоих щенячьих глазах. Что ж, милый, я сделал это за тебя. Тем же вечером я создал первое кольцо с мыслями о тебе. Тот прокуренный моляр 310-го не стоил и ногтя с пальца твоей ноги. Но я хорошо над ним поработал. Потому что творил мыслями о тебе, милый. Тогда же в моей голове впервые закралась идея о подарке. Оценишь ли ты мою работу? Ведь мы оба творцы. Мы разбираем, соединяем и воссоздаем. Кому, как не нам, по силам разобрать этот прогнивший мир? Пять молодых резцов, одинаковых в длине и диаметре. Мне предстояла большая работа. Но я терпелив, милый. Ведь, когда речь заходит о любимом, нам и горы по плечу. — Вы что, совсем с головами не дружите! Я же велела вам быть осторожными! 303-й и так постоянно тут что-то разнюхивает, а вы еще и дохлую кошку ему под нос подсунули! Раздалось два громких шлепка — хозяйка ударила близнецов по затылкам. — Дураки! — закричала она, вновь замахнувшись. — Как ни в чем не бывало тащили по улице тело в то время, когда нормальные люди возвращаются с работы! Один из близнецов захныкал. Его хлюпанье прервалось надрывным смехом. — Тетушка, п-п-простите, — он прикрыл ладонью кривую усмешку. — 303-й д-достал! От н-него одни… п-п-проблемы! — Что за жизнь, когда постоянно надо быть настороже, — поддакнул второй близнец. — Терпите! Мун Джо скоро со всем разберется, — хозяйка выругалась сквозь зубы. — Черт, и что только на уме у этого паршивца? Я был на грани каждый раз, когда видел этих мерзавцев рядом с тобой. Не я один за тобой наблюдал — они преследовали тебя в общежитии, пробирались в твою комнату, рылись в твоих вещах. Грязь из-под ногтей, крысиный помет. Я бы прирезал их еще давно, еще тогда, когда этот ублюдок посмел направить на тебя канцелярский нож, но держался благодаря твоей ненависти, милый. Я чувствовал твое презрение, видел, как яростно вздувались жилы на твоей шее. Хотел испещрить их порезами одну за одной, а затем слизать кровь, нежно, чувственно, с заботой. Но твоя ненависть крепла, и я не должен был мешать. Ты прекрасно справлялся и сам. Но я желал ускорить процесс, стать катализатором. Потому что был ненасытен. — Сидеть в комнате слишком одиноко, вы так не считаете? Помнишь наш первый совместный ужин, милый? Ты так перепугался в тот раз. Я думал, что насовсем потеряю тебя, но ты вновь превзошел мои ожидания. — Попробуйте это, вам понравится. — Спасибо. — Владелица приготовила мне. Попробуйте. — Хорошо. Мой любимый, послушный Ю Чон У. Не переживай, возлюбленные не всегда во всем сходятся. Особенно во вкусовых предпочтениях. Палочки в твоих тонких пальцах, нежных руках писателя. Ты усердно жуешь, лишь на секунду кривя рот в отвращении. Послушный, вежливый Ю Чон У боится меня обидеть. — Кажется, вам не нравится, — глотаю пиво, не сводя с тебя взгляда. — Ну… — ты мнешься, — не совсем мое. Оленьи глаза бегают по комнате, как у загнанной в угол добычи. Посмотри на меня, милый. — Видимо, эта вырезка вам не по вкусу. Есть другая. Хотите попробовать? Судорожно сглатываешь. — Поздно уже. Давайте допьем и разойдемся. Тогда ты не на шутку меня разозлил. Мы вместе, и что же, ты хочешь убежать? Я был готов удушить тебя прямо там, за обеденным столом. Засунуть палочки по самый язычок и насильно затолкнуть мясо в глотку. Но вкус 302-го вернул мне самообладание. — Так странно, — хватаю палочки слишком резко — мне сложно держать себя в руках. — Мясо отменное. Наконец посмотрел на меня. В словах нет нужды — все написано у тебя на лице. — Что вас так удивляет? — жую медленно, представляю, что это ты у меня во рту. — Думаете, оно человеческое? Мясо и вправду вышло паршивым. Вкус 302-го едва различим — хозяйка опять увлеклась глутаматом. Но мне было вкусно — вкусно до тех пор, пока воображал, какая вырезка вышла бы из тебя, милый. Самая нежная, мягкая, таяющая на языке. Я бы съел тебя и сырым. Прямо там и съел, если б ты не подскочил со стула, как ошпаренный. — Мне завтра на работу. Я пойду. — Ну, иди. Отпускаю в последний раз, милый. Отпускаю так легко. В следующий раз веди себя лучше. Ведь я тоже могу рассердиться. — Как там 303-й? — В первый раз, что ли? — усмехнулась хозяйка. — Средство уже действует. Можете не волноваться. Нож в ее руке ловко гулял по разделочный доске, шинкуя мясо. Со Мун Джо открыл банку пива. — 303-м сегодня займетесь? — хозяйка обернулась вся в предвкушении, но встретила лишь безразличную улыбку на чужом лице. Молчание. — На вид вкусно. Удачи. Бок Сун начинала доставлять неудобства. Я не терплю своеволия. Уже тогда я начал задумываться о том, чтобы убрать ее. Но на это не было времени. Я был полностью охвачен тобой, милый. После нашего ужина ты все ерзал в кровати до раннего утра. Что тебе снилось? Ты проснулся весь в поту еще до того, как прозвучал первый будильник. Ты так беспокойно спишь. Неужто я тому виной? Теперь же эта сука тебя напоила. Без моего разрешения. Ты все бродил по коридору, как в тумане. Я вслушивался в твои беспокойные шаги, затаив дыхание, крепко вжавшись руками в ручки кресла. Должен держать себя в руках. Ты особенный, милый, с тобой нельзя торопиться. Но не я один почуял сладкий аромат седативных. Ты захлопываешь дверь, и паразиты выползают поживиться — истерический хохот 306-го, сбивчивое дыхание 313-го. Паразиты выжидают, караулят у двери, а я вижу, как ты падаешь на кровать без сознания. Осторожней, милый, так можно и пораниться. Я выхожу в коридор — пора обозначить свои права. Эти ублюдки и не подозревают, как ты дорог. Они слепы, тупые идиоты, что не способны распознать творца. Мыслят категориями — «жертва» или «себе подобный». Но ты не подобен им. Ни в коем случае, милый. Ты больше них, ярче них, лучше. Ты великолепен. 306-й все продолжает улыбаться при виде меня. 313-й уже напрягся. У них с близнецами один мозг на троих, но извращенцу явно досталось больше. — Б-б-бок Сун с-сказала… — начинает 306-й. — Прочь. Вылупились как бараны. Вижу в руках 313-го нож — все потирает его в нетерпении. Как же долго до них доходит. — 303-го не трогать, — шепчу на ухо Дек Су. — Он мой. Тараканы разбегаются по углам, и мы остаемся вдвоем, милый. Я не мог удержаться. Аккуратно проворачиваю ключ в замке, вижу тебя, скрючившегося на кровати. Ах, дорогой, как можно быть таким беспечным? Ты хоть представляешь, сколько людей мечтают убить тебя? В ту ночь я впервые украл у тебя поцелуй. Желание попробовать тебя все крепло — я совсем не наелся за ужином. Невесомое прикосновение губ, пожелание спокойной ночи. Знаешь, ведь даже кошмары меня боятся. Ты был таким теплым, даже во сне. Должно быть, предсмертный жар 302-го ничто в сравнении с пожаром, что остался бы после тебя. Но я знал — это лишь зачатки. Я способен распалить тебя еще сильнее. Стоит лишь подождать, милый. Будь терпелив. По спине побежали мурашки удовольствия, когда застал твой первый срыв. Ты все толкал 313-го в стену, требовал от него ответа. Я был возбужден, сам не свой. Я должен увидеть тебя, милый. - Мы можем поговорить? Стоишь как вкопанный в дверном проеме. Смотришь молчаливо и испугано — знаешь, что я не спрашиваю. Мы поднимаемся на крышу. Тебя снова интересует четвертый этаж. Ты такой неуемный, дорогой, вечно пытаешься докопаться до правды. Мне это нравится. Но не уверен, что другие жильцы разделяют мой энтузиазм. — Разве не прекрасный вид? Достаю телефон, притворяюсь, что снимаю ночной город. Мне нужно занять чем-то руки — унять непрекращающийся зуд на кончиках пальцев, что одолевает в твоем присутствии. Сжать, обхватить, удушить. Сдерживаться становится все сложнее. — Расскажи, что случилось? — прошу, не смотря в твою сторону. — Не думал, что будешь устраивать сцены. — А если бы к вам в комнату кто-то вломился? Ты очень беспокоен. Чувствую, как закипает гнев под твоей нежной кожей. Пузырится и пенится, обволакивает всего тебя. Чистое, неистовое удовольствие. — Мужчина из 310-й тоже на это жаловался, — смущенно прикрываешь лицо рукой, когда я перевожу на тебя камеру. — Вы меня снимаете? Видимо, да. Но зачем? Не прячься, милый. Это бесполезно. — Ты просто фотогеничный. Если бы мог, поставил бы камеры видеонаблюдения в твою комнату. Чтобы фиксировать каждый шаг, каждое движение, когда меня нет рядом. Я не могу любоваться тобой постоянно, милый, и это такая потеря. Раскрываешься передо мной так искренне, так невинно. Ты видишь во мне опору. Думаешь, я единственный, кто способен поддержать тебя в этом гнезде безумия. Милый, наивный Ю Чон У. Каким будет твое лицо, когда поймешь, что выбрал не того спасителя? — Теперь ясно, почему ты разозлился, — поворачиваюсь в твою сторону. — Но ты ведь правда хотел убить его? Смотрю, не моргая — ты нервно сглатываешь. — Что? — Хотел ведь? — облокачиваюсь на перила — заискиваю, с каждым словом придвигаясь все ближе. — Сама мысль о том, что этот грязный извращенец вломился в твою комнату и трогал твои вещи, вызывает отвращение, не так ли? Я прекрасно это понимаю. Тяну руку к твоему лицу — ты уворачиваешься. Но я вижу, что слова мои попали прямо в цель. Ты смотришь в пустоту, словно бы сквозь меня. Я знаю, где витают твои мысли: глубоко внутри, в самой пучине твоего нутра. И как оно, милый? Правда, жарко? Как в аду. — Ты ведь думаешь, что тебе здесь не место, — напираю сильнее, ведь, кажется, нащупал. Нащупал слабину, милый. И уже готов надавить. — Думаешь, что не такой, как они, но боишься, что можешь стать одним из них. Все время задаешь себе вопрос: а не перешел ли уже эту черту? Ты ведь уже на грани, не так ли? На деле, на грани был я. Еще чуть-чуть, лишь сантиметр, и ты окажешься в моих руках. Ты словно в трансе — схвачу, даже не заметишь. Звук рингтона. Ты дергаешься, пелена спадает с твоих глаз. Тянешься в карман за телефоном. Ах, милый, а я ведь был так близко. — Не бойся, — говорю напоследок — ловлю оставшиеся крохи твоего внимания. — Ты отличаешься от них. Потому что у тебя есть выбор, ты можешь стать кем угодно и когда угодно. — Простите, если вы закончили, я отвечу. — Да, конечно. Смотрю тебе в спину и думаю лишь об одном. Кто же осмелился звонить тебе в столь поздний час? Неужто она? — Не хотите сегодня после работы выпить пива на крыше? Распаренный после душа, Чон У тщательно промакивал волосы полотенцем. Капли воды поблескивали на его плечах и торсе — Мун Джо с трудом удерживал взгляд на его лице. — Я не могу. Сегодня встречаюсь со своей девушкой. Мун Джо замер. Мокрые волосы Чон У торчали во все стороны, на кончике красиво вылепленного носа дрожала капля воды. — Так у вас есть девушка? — Да. Он усмехнулся сквозь плотно стиснутые зубы. — Конечно, вы милый. Джи Ын. Какое невыразительное имя. Еще один человек рядом с тобой, милый. Еще одно препятствие на пути к нашему счастью. Ты отпросился с работы, чтобы проводить ее до такси. Тогда я и увидел вас вместе впервые. Я не знал, кем была девушка рядом с тобой, но по глуповатой, смущенной улыбке, расплывшейся по твоему лицу, догадаться не составило труда. Ты так некрасив, когда улыбаешься ей. Так мал и незначителен. Каждый день я рискую всем, чтобы сделать тебя больше. Эта женщина уменьшала тебя без стыда. Я был недоволен, милый. Был недоволен и тогда, когда она пришла в общежитие. — Вам помочь? — Простите, а вы кто? Лицо без интереса. Пустые, бесцветные глаза, не идущие ни в какое сравнение с твоим огненным взглядом. Непостижимо, как подобный человек мог тебя увлечь. Но все мы ошибаемся, милый. Я здесь, чтобы избавиться от твоих просчетов. Сделать тебя совершенным. — Вы ведь к Чон У? — Точно, — спрашивает в замешательстве: — А как вы поняли? Она ничего о тебе не знает. Друг для друга вы большие незнакомцы, чем с любым из этого дрянного общежития. Ты вовсе ей не нужен. Но блеклая, неинтересная Джи Ын держится за тебя, словно из чувства долга. Ты ничего ей обо мне не рассказывал. Оно и к лучшему. Этой женщина никогда не понять, что такое любовь. — Мы друзья, — отвечаю, не в силах сдержать улыбку. — Поднимайтесь. Парни живут на третьем этаже. Она посмела поднять на тебя голос, милый. Отчитывала, как ребенка. А ты стоял и терпел, словно и не было в тебе того жара, не было испепеляющей силы создателя. Словно все это мне лишь привиделось. Я нашел ее фото в твоей книге. Нелепые позы, напускные улыбки — идеальная пара. Ты вновь мне отказал. Вновь из-за нее. Я приближался к краю. — Как там постоялец из 303-й? Хозяйка появилась перед открытой дверью комнаты 304. Мун Джо вдумчиво читал «Превращение» и бормотал под нос, не обращая на Бок Сун внимания. — Знаешь, тучи сгущаются, — сказала она, уперев руки в бока. — Может, пора все закончить и уехать? Мун Джо по-прежнему не отрывал взгляда от книги. — Тетушка, разве вы меня не знаете? — Как же, не знаю! Я вырастила тебя, — хозяйка рассмеялась, но голос ее тут же огрубел: — Но однажды ты уже ошибся с 302-м. Мун Джо оторвался от чтения. Он медленно поднял на Бок Сун глаза и встал с кресла. — В этот раз не ошибусь, не волнуйтесь, — произнес, опустив руку ей на плечо. — Все пройдет гладко. Но ты вновь вернул мне веру. Вновь показал, почему люблю. — Будь ты человеком, извращенец… Знаю я, как такие заканчивают. Слышишь? Будь человеком! Ты еле стоишь на ногах. Шатаешься, как судно в шторм, и все бормочешь что-то под нос. От твоего напора 313-й весь вжался в стену. Его колотит не меньше твоего — боится сорваться. Ведь знает, что я наблюдаю. Слышу хихиканье 306-го — вылез из комнаты, боясь упустить веселье. Ты быстро переключаешься на него: кричишь, угрожаешь, ломишься в закрытую дверь. — Сейчас я тебя… — мысли клубятся в твоей голове, ты понижаешь голос до шепота: — ударю. Я никогда не видел тебя таким, милый. Слушаю внимательно, сжимая в руке теннисный мяч — хочу насладиться вдоволь твоим представлением. Но, боюсь, мерзавцы вновь все испортят. — Ударю! — продолжаешь вопить в закрытую дверь. Доносится голос Бок Сун — делает вид, что пытается тебя успокоить, но на деле получает удовольствие не меньше моего. Но даже она не может усмирить твою страсть. — Сумасшедший! — твой рев разрывает перепонки. — Не улыбайся! Терпеть больше нет сил. Подхожу сзади, пока ты вполсилы пинаешь извращенца в грудь — двигаешься сквозь водную толщу. Хочу тебя коснуться. — Успокойтесь, — кладу руку на плечо, но ты отмахиваешься. — А вы что? — наконец оборачиваешься, смотришь, важно задрав подбородок — явно нарываешься. — М-мм… Знаешь, что? Ты тут… Медленно поднимаешь руку, тычешь пальцем мне прямо в лицо. Мы стоим неподвижно. Хочу откусить. — …самый жуткий. Твой взгляд сводит с ума, милый. В нем пылает весь мир. Я будто под гипнозом. Смотри на меня. Смотри больше. Никак не могу наесться. Но приходит время вырвать тебя из омута: — Должно быть, ты сильно разозлился, милый. Только не подумай, что упрекаю. Ты очарователен. Но, дорогой, всему свое время. Будь безумным наедине со мной. Бей, души, кусай, угрожай. Я приму все. А затем, когда будешь готов, мы вместе выйдем на охоту. И каждый из этих ублюдков пожалеет о том, что посмел тебя недооценивать. Наутро паразиты снова устроили сцену. С каждым днем они все больше тебе докучали. Это начинало досаждать и мне. Я вовремя вошел в кухню: 307-й вновь допустил дерзость — приблизился к тебе непозволительно близко. Возможно, его придется убрать первым. — Это вы странные, а мы нормальные. Смерть. Он сам подписал себе смертный приговор, милый. Я ничего не мог с этим поделать. И ты тому свидетель. — Так как я вежлив с тобой, думаешь, мне смешно? — медленно приближаюсь, глотаю воду из бутылки — мне надо перевести дух. — Что, мне вести себя, как вы? По взгляду вижу — Дек Су осознал ошибку. Слишком поздно. Ничтожества. Живы лишь благодаря тебе, милый, благодаря твоей железной выдержке, но слишком тупы, чтобы это понять. Они должны валяться у твоих ног, целовать носки твоих туфель и вымаливать прощения. Вымаливать право на жизнь. Но вместо этого все продолжают испытывать мое терпение. Покушаться на то, что назвал своим. Слова здесь бесполезны. Пора переходить к действиям. 306-й скулит, как псина. Умоляет брата извиниться. Они уходят, поджав хвосты, разбегаются обратно по норам. Хоть на это мозгов хватило. — Пойдем, — зову тебя нежно. На крыше мы неторопливо беседуем. Оказывается, ты вовсе не помнишь, что натворил вчера. Не помнишь, как сиял той ночью. Какое упущение. Знал бы ты, милый, какими глазами смотрел на меня. Возможно ли влюбиться во второй раз? — Я? Я такое творил? — спрашиваешь неверяще. — Можете проверить камеры. Все записано. Вмиг срываешься с места — ставишь сказанное под сомнение. По-прежнему не доверяешь мне, милый? Но я не могу отпустить тебя так просто. — Так лучше. — Что? Оборачиваешься в не меньшем замешательстве, чем был до этого. Я подхожу ближе. — Лучше говорить обо всем. Скажите, что хотите, сделайте, что хотите. Люди так поступают. Вновь кладу руку тебе на плечо — хочу еще раз испытать то чувство. Но вовремя отрываюсь — контакт мимолетен. Вечно мало. — Я пойду первым, — бросаю на прощание. — Спускайтесь, когда успокоитесь. В комнате все думаю о том, каким же будет твое лицо, когда увидишь записи. Фантазирую, как округлятся твои глаза, как, сокрушаясь, схватишься за голову. Ты говорил все, что думаешь. Ничуть не скрываясь. Был весь передо мной. Вспомнишь ли то чувство окрыленности, что охватило тебя тогда, милый? Поймаешь ли крошечные остатки удовольствия, испытанного в моменте? Твои первые шаги к осознанию себя так осторожны, как у младенца. Но я всегда буду рядом, чтобы вовремя подставить плечо. Я не допущу твоего падения. Для этого мне лишь нужно уладить пару неурядиц. Следующим днем ты снова видишься с ней. Безликая женщина так и нарывается на встречу со мной. Как же ты слеп, милый. Она ведь ни во что тебя не ставит. Называет неудачником, не верит ни единому слову. Думает, ты псих. Вы расстаетесь, не пробыв вместе и пяти минут. Ты сломлен и разбит. Ты весь в печали. Но кто бы мог подумать, что ты так быстро найдешь утешение? Новый постоялец из 310-й. Очередная пустышка, очередная лишняя забота. Кто-то должен платить мне за сверхурочные. Вы так мило беседуете в коридоре. Неужто понравился? Как же ты неразборчив, дорогой. Любой подонок может вытереть об тебя ноги, а ты и не против. До тех пор, пока это не сделает кто-то из них. Я был взбешен. Был сам не свой. Я не должен был прощаться с Дек Су так быстро. Но он слишком удобно попался под руку, слишком удобно подставился под нож. Я никогда не действовал импульсивно, никогда не убивал из гнева или ненависти. И все же отчего-то руки мои затряслись, едва я вынул нож из тела 307-го. Я творец, а не убийца. Но что-то пошло не так с твоим появлением, милый. И я по-прежнему не понимал, ведут ли эти изменения к лучшему. — Дек Су первым отправился в рай, — хозяйка улыбается, как если бы не взращивала его как собственного сына. — Славно. Чем скорее, тем лучше. Не велика потеря. Я все равно собирался от него избавиться. Избавиться от всех, кроме тебя, милый. Предвиделось много работы. — Здравствуйте. Вы новый жилец? — Да, вчера заехал. Я Кан Сок Юн. Рад познакомиться, — легкий поклон, улыбка до ушей. — Вы тоже здесь живете? — Да, живу, — киваю. — Вы очень жизнерадостный. Смеется, как если бы был польщен. — Надеюсь, что так. Наши взгляды пересекаются, но ты моментально отводишь глаза, милый. Догадываешься, как меня это злит. — Я, кажется, отвлек вас от приятного разговора, — спрашиваю, будто здесь только мы вдвоем. — Не помешал? — Мы просто общались. Чувствуешь ведь, что выводишь меня из себя. Вина читается у тебя на лице. — Куда-то собирались? — Просто прогуляться. Совсем на меня не смотришь, милый. Нравится играть? Что ж, наиграйся вдоволь. А потом приходи обратно. Знаешь ведь, что буду ждать. Девчонка в форме снова в клинике. На этот раз не из-за зуба. Бок Сун говорила, что она уже долго копает под нас. В прошлый раз я ее упустил. Упустил блестящую возможность — теряю хватку. Но больше на нее нет времени. Вновь благодаря тебе, милый, благодаря твоей поразительной способности притягивать к себе всю уличную грязь. Все липнут к тебе и липнут как мухи на мед. Набрался внушительный список смертников. Девчонка подождет. Пусть будет тебе благодарна. Ты так печешься о 310-м. Проводишь с ним больше времени, чем со скучной Джи Ын. На крыше ругаешь его за то, что тот был неосторожен. Просишь привлекать меньше внимания — но тому все одно. — Он тебя не ранил? Не тронул? — спрашиваешь обеспокоено. — Ничего не произошло? Делаю долгую затяжку, слушаю, прикрыв глаза. Представляю, как тушу сигарету прямо о твою фарфоровую кожу, милый. Испещряю ее ожогами сантиметр за сантиметром. Клеймлю, как высший сорт говядины. Говоришь, что собираешься съехать. Неважно, куда, неважно, за сколько. Больше не можешь этого выносить.Захожусь беззвучным смехом. Милый, наивный Ю Чон У. Все еще веришь, что можешь сбежать. Веришь, что сможешь найти лучшее место. Так и не понял, что только я решаю, кто и когда «съезжает» из «Эдема». Думаешь, общежитие — зло? Геенна, кишащая исчадиями ада. Но ты ошибаешься, милый. Самообман застилает твой взгляд. Ведь «Эдем» — это рай. Рай на земле для таких, как ты и я. — А знаешь, кто самый ненормальный? Тот, кого мы встретили утром. Продолжай. — Он зловеще улыбается и называет всех «милыми», — корчишься в отвращении. — Звучит ужасно, согласись? Еще немного. — Я не должен так говорить, но все эти отморозки… — делаешь вдох, словно набираясь сил, — все они должны сдохнуть. Потому что они… Люблю. — Чон У. — … бесполезны для общества. Делаю последнюю затяжку и тушу сигарету об обветшалую кровлю. — Чон У. — Что? — ты наконец оборачиваешься, разъяренный. — Что? Я горю, милый. Горю по твоей вине. Приближаюсь стремительно, забыв об осторожности. Мой разум в тумане. — Видишь, как приятно говорить то, что на душе? Ты напуган. Глаза бегают из стороны в сторону, весь ерзаешь под моим напором, не находя себе места. Но я наступаю — вжимаю тебя в перила, не оставляя пути для отхода. Осторожней, милый, так можно и упасть. — Ненавидь тех, кого хочешь ненавидеть. Шаг вперед. — Проклинай тех, кто этого заслуживает. Еще. — Убивай тех, кого хочешь убить, — я замахиваюсь, делаю вид, будто вонзаю нож в твою плоть — бью по солнечному сплетению. — В этом истинная сила. Стоим совсем близко, ты словно бы в моих объятиях. Слышу твое неровное дыхание, ощущаю, как каждая клеточка твоего тела дрожит мелкой дрожью. Нужно больше. Аккуратно обхватываю твою спину, подталкивая вперед. — Не упади. Обрываю прикосновение — прощаюсь нежным поглаживанием. Твой жар обжигает даже сквозь ткань футболки. Спокойной ночи, милый. Спи сладко. Мальчишка оказался не столь безобидным, как я предполагал. Но я ошибся, решив, что он притупил твой пыл. Таракашкам снова не спится. Выхожу в коридор в тот момент, когда ты упираешь напильник извращенцу в шею. Грозишься, что вот-вот убьешь. Но они лишь смеются. Стоят, собравшись в круг, и издевательски гогочут. Думают, ты слаб, милый. Этакая цирковая обезьянка, что решила закатить спектакль перед сном. Посмешище в их глазах, способ выпустить пар, приятное развлечение. Мерзость. Гадкие ублюдки уже стоят у меня поперек горла. Тебе они тоже осточертели. Засыпаешь на стуле, не выпуская из рук нож. Бедный, измотанный Ю Чон У. Не переживай, милый. Пока я здесь, они и пальцем не посмеют тебя тронуть. Вечером ты делаешь мне подарок. Избиваешь школьников до полусмерти. Ты весь в крови и увечьях, рубашка покрыта багровыми пятнами. Сидишь на полу без сил, откинув тяжелую голову, будто только и ждешь меня. И я прихожу. - Живой? — спрашиваю с нескрываемым удовольствием. Ты лишь сбивчиво дышишь в ответ, с трудом фокусируя взгляд. Ни о чем не думай, милый, скоро все будет в порядке. — Ничего не говори. Ты сильно пострадал, — нагибаюсь, убираю с твоего лба перепачканные в крови волосы. — Но не волнуйся, теперь я с тобой. Несу тебя в клинику на руках. Чувствую тяжесть твоего разгоряченного тела. Ты лежишь без сознания, уткнувшись носом мне в грудь. Тихий, как уснувший младенец. У тебя прекрасные зубы, милый. Белые и ровные. Челюсть без деформаций, правильный прикус. Клыки острые, как у хищника. Я надеваю перчатки, любуюсь твоим умиротворенным видом. Медлю, прежде чем начать накладывать швы. Весь в моем распоряжении, красивый, как с картинки. Склоняюсь над тобой — мерное дыхание щекочет щеку. Касаюсь губами, чувствую привкус крови на языке. Твоей крови, милый. Тебе повезло, что я врач. Дал клятву Гиппократу. Иначе бы впился в тебя, как вампир. Высосал бы все до последней капли. Только ты способен унять мой вечный голод, милый. Я уже заканчиваю, когда ты приходишь в себя. Дергаешься и стонешь, но быстро смекаешь, что связан по рукам и ногам. — Уже очнулся? Невнятно мычишь, продолжаешь нелепые попытки вырваться. — Я еще зашиваю, не двигайся, — твоя грудь панически вздымается. — Если не перестанешь, могу случайно отрезать язык. Не нервничай. Обрезаю нить, вынимаю изо рта ретрактор. — Зачем вы делаете это со мной? — первое, что спрашиваешь, едва получаешь возможность говорить. Я поднимаю кресло, отодвигаю лампу от твоего лица. Если скажу, что люблю, поверишь ли такой причине? — Кто вы такой? — А кто я, по-твоему? — думал, что уже не смогу стать счастливее. Но вот ты открываешь глаза, смотришь на меня так живо, что не могу сдержать улыбки. — Дантист, живущий в общежитии? Или серийный убийца из детективного романа? Снимаю перчатки, откладываю инструменты в сторону. — Но это все неважно. Я стану тем, кем ты хочешь. Признаться, ты не первый, кому я говорю подобное, милый. 302-й поначалу тоже казался способным. Но он сдулся слишком быстро, сдулся как шарик с гелием. Не обладал и половиной той силы, что кроется внутри тебя. Я сожалею, что потратил на него столько времени. Но для тебя, дорогой, мне ничего не жалко. — Нравится играть со мной? Дерзишь так бесстрашно. Я усмехаюсь. — Обещаю, ты станешь особенным, как и я. Ведь я сделаю тебя таковым. На пути с участка ты очень нервный. Тебя трясет, ты то и дело останавливаешься, бездумно таращась в пустоту. Я понимаю, ты устал, милый. Я тоже уже на исходе. — Умоляю, оставьте меня в покое, — складываешь руки в молебном жесте. — Я обязательно верну вам деньги. Съеду и больше не вернусь. Прошу вас, пожалуйста. Спускаюсь на пару ступеней ниже, трогаю пульсирующие виски. От хаотичного калейдоскопа событий у меня разыгралась мигрень. Утешь меня, милый. — Это небный язычок, — кладу руку тебе на шею, нежно ощупываю кадык. — Группа мышц в горле и язычок сокрыты во рту. Мне очень нравится смотреть на них. Ты тяжело сглатываешь — я ощущаю пальцами движения под кожей. Очерчиваю гортань в последний раз, легко пощипываю, отнимая руку. — Больше ничего не скрывай от меня, — говорю серьезно, и ты знаешь, что я не шучу. — Понял? До комнаты тебя доводит 310-й. Все расспрашивает о том, что случилось, приглашает выпить пива. Но ты дал мне обещание, милый. И держишь рот на замке. Тогда же тебя настигают видения — пугаешься мертвой кошки, на поверку оказавшейся смятой рубашкой. Твой рассудок уже на грани. Ты сжался на кровати прямо в кроссовках, тебя неистово бьет озноб. Мои труды начинают давать плоды. Ты сжимаешь бутылку в одной руке, другой вцепился в рубашку того недоумка. Губы плотно сжаты — собираешься размозжить его голову одним отчаянным ударом. Но скучная Джи Ын повисла на твоей руке — думает, что в силах обуздать твою ярость. Замираешь как вкопанный при виде меня. Я тихо притаился в углу — хотел еще понаблюдать, но ты слишком чуткий, милый. — Здравствуйте, я живу в одном здании с Чон У, — огибаю стол и сажусь на свободное место. — Часто захожу сюда после работы. Увидел Чон У и решил поздороваться. Могу присоединиться к вам? Ты все еще стоишь, не выпуская из рук бутылки. Беру из тарелки росток фасоли и надкусываю, не отрывая от тебя взгляда. Расслабься, милый. Я пришел все исправить. — Простите, но у нас тут важный разговор, — вмешивается Джэ Хо, твой ублюдочный босс. — Нам нужно наедине побыть. — А вы коллега Чон У? — спрашиваю, даже не смотря в его сторону. Мне интересен только ты, милый. — Не просто коллега, а начальник. Подонок начинает заводиться. Кажется, самое время. — Вот оно что, — наконец поворачиваюсь, улыбаюсь, не переставая жевать. — Понятно, почему ваш голос такой высокомерный. — Что? Отбрасываю закуску и чуть придвигаюсь вперед, упираясь локтями в стол. Снова ловлю твой взгляд. Ты судорожно дышишь, привлекаешь к себе Джи Ын и заводишь за спину, защищая. Как будто это поможет, милый. — В этой крохотной комнатке чувствуешь себя таким одиноким. А близкие люди даже не догадываются, каково тебе, — в огорчении качаю головой. — Ты же понимаешь о чем я, Чон У? Понимаешь, все ведь и так ясно. — Ведешь себя так, будто знаешь его лучше всех. Придурок Джэ Хо хуже всех них. Даже не пытается сделать вид, что тобой заинтересован. Деньги, машины, женщины, секс. Все, о чем он способен думать, написано у него на лице. Этот урод заслуживает самой болезненной смерти. Не только потому, что ни во что тебя не ставит — он заставляет тебя самого увериться в том, что ты ничтожен, милый. — Какой ты мерзкий, — полностью переключаюсь на подонка — раздражает. — Не делай вид, что тебе есть до него дело. Ты рад платить ему гроши, — киваю в сторону сжавшейся позади тебя Джи Ын. — А если еще и она влюбится в тебя… — Как ты смеешь нести такую чушь? — уже весь на взводе. Упирается рукою в стол, заглядывает мне в лицо, но я даже не оборачиваюсь. — Умереть захотел? — Разве не забавно? — обращаюсь к тебе. — Ведет себя так нагло и высокомерно перед твоей девушкой. Хвастается ключами от дорогой машины. — Что ты несешь? — Джэ Хо чуть ли не срывается на крик. Меня пробирает гомерический смех, и ты подбегаешь ко мне, хватая за руку. — Давайте поговорим снаружи, — умоляешь жалобно. На твоих скулах осталась засохшая кровь. — Конечно! На улице влажно. Вот-вот начнется сильный дождь. Мы стоим в отдалении от бара — ты нервничаешь, силясь подобрать слова. — Почему вы вечно следите за мной? — начинаешь уверенно, но тут же встряхиваешь головой. — Нет, скажу не так. Мне плевать. Делайте, что хотите, но оставьте нас в покое, — вновь этот олений взгляд, трогательно дрожащие зрачки. — Прошу вас. Пожалуйста. — Не могу. — Что? Ох, милый, как же ты непонятлив. Мы не расстанемся никогда. Ни в этой жизни, ни в следующей, ни в любой после. Вместе навсегда, милый. Навеки. — Разве я не говорил? — округляю брови, выгляжу обиженным. — Если вцеплюсь, то не смогу отпустить. Убивать Джэ Хо было до чертиков приятно. Обычно я не действую импульсивно, но ты особенный, милый.Правда. Я прибил его пластиковой статуэткой — первым, что попалось под руку. Бил до последнего, пока этот мерзкий рот не издал предсмертного вздоха. Осознание того, что ни единого гадкого слова больше не вылетит из него в твою сторону, разливалось по телу теплой волной. Я поднял с пола его телефон. Увидел переписку с Джи Ын. Все складывалось как нельзя лучше. Прежде чем разобраться с безликой, оставалось лишь одно упущенное звено. Я устроил Сок Юну последнюю трапезу — ты должен быть рад. Тот уплетал мясо за обе щеки, все приговаривал, как вкусно — даже дрянная вырезка Бок Сун пришлась ему по душе. Тогда я вновь осознал, почему люблю тебя, милый. Ты отличался от всех, отличался от идиота, сидящего напротив меня, что лукавил и подмазывался ради галимой закуски. Ты первозданный хаос, творец и разрушитель. Они дешевые расходники, недостойные и места у твоих ног. Сок Юна я оставил паразитам, чтоб вдоволь наигрались перед собственной смертью. Но прежде парнишку стоило немного обработать — мне не хватало последнего зуба для твоего подарка, милый. Думаю, ты оценишь, если частичка твоего друга навсегда останется с тобой. Даже после его «съезда». — Парень из 303-й счастливчик! — рот хозяйки расплылся в улыбке. — Кстати… Что будем делать, когда съедем отсюда? — Вы о чем? — спросил Мун Джо непонятливо. — Если парень из 303-й вернется, — она подошла совсем близко, голос ее опустился до шепота, — мы должны будем избавиться от них. — Да, должны. — От двоих, да? — Да, — он кивнул, направляясь к лестнице. — Увидимся позже. — Мун Джо, — окликнула хозяйка. — Значит, здесь останутся только милые люди? По пути к Джи Ын убрал одного журналиста — ничего занимательного, милый, нудная рутина. Вновь пришлось подчищать за никчемными. Но не волнуйся. Как сказала Бок Сун, скоро в общежитие останутся только милые люди. Выманить ее оказалось довольно просто. Пустышки привлекают себе подобных — лишь поманил Шин Джэ Хо, как она охотливо высунулась из норы. — Привет, — говорю в трубку, уверяясь, что стоны Джи Ын отчетливо различимы на фоне. — Почему вы вместе? — твой голос будоражит даже по телефону. — Она хочет тебя видеть. — Послушай, только не трогай Джи Ын, — переходишь на шепот — дрожишь так сильно, что, кажется, вибрации щекотят мне ухо. — Я умоляю. Пожалуйста. — У меня на нее другие планы, — жестом велю Джи Ын заткнуться. Неужели не видит, что разговариваю с любимым? — Она просит, чтобы ты остался в общежитии. Прямо как Сок Юн. Или опять сбежишь? — Чокнутый маньяк! — надрывисто кричишь. — Я убью тебя. Тебе конец. — Приходи, — чувствую, как тепло разливается по телу от предвкушения скорой встречи. — Буду ждать в твоей комнате. Ты приезжаешь не один. С тобой никчемная вялая туша, тщедушная скотина на убой. И где ты только их отыскиваешь, милый? Но размышлять о том, кем вы приходитесь друг другу, нет времени. Да и толку — он жилец от силы еще пару часов. Паразиты выламывают дверь топором — хоть иногда от них бывает польза. Ты испуганно жмешься в углу — лицо искажает свирепая гримаса. — Заткнитесь. Позовите его, — раздаешь мерзавцам указы — имеешь на это полное право. — Пусть эта сволочь придет сюда! Появляюсь в дверном проеме как по волшебству. Стою, скрестив на груди руки и упираясь плечом о косяк. Так рад тебя видеть, милый. - А я знал, что ты вернешься. — Что с Джи Ын? Что ты с ней сделал? — вопишь, сжимая перед собой нож. Мы встретились спустя долгую разлуку, а ты только и думаешь о ней. Не сказать, что я удивлен. — Да ты и сам прекрасно знаешь, — произношу скучающе, вовсе не разделяя твоего энтузиазма. — Говори, или убью тебя. Я тоже люблю тебя, милый. Набрасываешься неистово — бездумно размахиваешь ножом, стараясь задеть паразитов. Но я хватаю тебя за плечи и оттаскиваю в соседнюю комнату — ты только мой, не забывай об этом. С силой толкаю в стол — падаешь как тряпичная кукла. Экстаз накрывает меня волной. Мне слишком хорошо, милый. Ощущаю, как закипает в жилах кровь, как нарастает внизу живота чувство всепоглощающего наслаждения. Отвлеченные фантазии на глазах облекаются в плоть и кровь. Прикладываю тебя головой об стену — наконец начинаешь сопротивляться. Но уступаешь мне во всем: и в силе, и в страсти. Выдыхаешься слишком быстро — не прошло и пяти минут, а я уже волоку тебя вниз по коридору. Ты оставляешь за собой кровавый след, и я беру тебя на руки, когда поднимаю по лестнице на четвертый этаж. Там и наступит кульминация нашей истории, милый. Истории безудержной и светлой любви. Ее имя — первое, что срывается с твоих губ, едва ты приходишь в сознание. Без умолку взываешь к ее бесчувственному телу, словно заевшая грампластинка, что все крутит одну мелодию на повторе. Как если бы она могла ответит. Не прекращаешь попытки и тогда, когда я усаживаюсь прямо перед тобой, лицом к лицу, глаза к глазам. Смотри на меня, и только. — Как ощущения, когда подозрения подтвердились? — склоняюсь к тебе — голос мой полон спокойствия. — Потрясен? — Что ты с ней сделал? — порываешься приблизиться, но я крепко затянул ремни на твоих запястьях и щиколотках. — Что ты сделал с Джи Ын? Нещадно рвешь глотку, выкрикивая ее имя. Это начинает раздражать, милый. — Вот, хотел закончить. Достаю из кармана браслет. Твой подарок. На нем пять идеальных резцов: один принадлежит 302-му — напоминание о трагичной ошибке, что нельзя повторить; другой — бандиту из 310-й — в знак грубой силы, что сокрыта в тебе; еще один — зуб твоего дорогого друга, товарища по несчастью — символ твоей неповторимости, исключительной особенности. Остальные два резца я пожертвовал из собственной коллекции. Ты не знаком с их обладателями, но пусть они обозначают меня, милый. Мое вездесущее присутствие, неусыпный надзор, нежную заботу. Ведь каждый из них я достал своими руками. Бережно обработал и вставил в подходящую оправу. Скрепил между собой в знак наших неразрывных уз. — Смотри, этот зуб у Джи Ын взял, — показываю резец 310-го, подшучиваю над тобой. — Милый, правда? Я и пальцем не дотронулся до рта твоей Джи Ын. Посадил в стоматологическое кресло для виду, чтобы тебя припугнуть. Ее лицо чисто — на нем ни капли крови. Спит спокойным сном мертвеца и видит чудесные сны. Но гнев застилает твой взор, милый. Притупляет способность к мышлению. И ты веришь мне так просто, поддаешься правилам моей игры, как маленький послушный мальчик. Даже если бы выдался шанс и меня не поджимало время, я все равно не подарил бы ее зуб, милый. Я не хочу, чтобы ты помнил о той женщине. О циничной и невзрачной, отчужденной и бездушной, фальшивой и двуличной Джи Ын. Ты должен стереть любые воспоминания о ней из памяти. Забыть ее лицо, забыть бесцветный голос. Она не сделала ничего, когда ты так нуждался в ней. Думала лишь о себе, и продолжала уменьшать — пренебрегала моими трудами, уничтожала тебя день за днем. Люди, подобные ей, превыше других достойны смерти. Но я люблю тебя слишком сильно, милый, и не могу так с тобой поступить. Ты должен сделать это сам. Убьешь ее потом, если захочешь. Ведь мне знакома жажда обладания, и я не покушаюсь на чужое. — За что ты так с нами? — из горла твоего доносится всхлип — безудержный плач, вой белуги. — Она пока жива, — продолжаю подыгрывать. — Усыпил ненадолго. Киваю, потому что вижу сомнение в твоих мокрых от слез глазах. — Слушай внимательно, что я тебе скажу, — застегиваю браслет на твоем тонком запястье. — Уверен, тебя это наверняка заинтересует. Кажется, я жил ради этого момента. Концентрация бытия, крах экзистенции — все схлопывается в этой конкретной точке на временной прямой нашего пути с щелчком браслетного замка. Картинки проносятся с молниеносной, обманчивой легкостью — покромсанная плоть, бездонные лужи крови, обезображенные тела и лица. Все убийства, что я совершил ради тебя, милый, плывут перед глазами неразборчивой мешаниной. Но я вижу их отчетливо, слишком ярко — отстраненный зритель, невольный наблюдатель, и, хотя мои руки по локоть в крови, я не чувствую ничего. Нет страха, нет жалости, лишь ошеломленное любопытство. Ведь это ты, милый. Ты стоишь среди трупов. Ты убил каждого, но вина легла на мои плечи. Не переживай, я готов расплатиться за твои грехи. Ведь сделаю все, чтобы ты вознесся в Рай. — Я сохраню тебе жизнь. Должно быть, ты плохо помнишь, что произошло после, милый. Но я освежу тебе память. Ты избавился от всех паразитов. И сделал это с огромным удовольствием. Одного за одним ты снес их, как карточный домик: выбил мозги извращенцу гаечным ключом, так что серая вязкая масса прыснула из его носа; топором разрубил лоб хозяйки на две симметричные, как яблочные дольки, части; перерезал 306-му трахею, полоснув ножом от уха до уха. Помню все так детально, ведь видел убийства твоими глазами. Уже тогда поселился в твоей голове.Представь, что я чувствовал, милый. Хотя бы попробуй. Наблюдать, как твое лучшее произведение рождает невиданные миру шедевры, многократно превосходящие твои собственные. Эйфория создателя, утвердившегося в собственном гении. Создателя, которого поглотило его собственное творение. Финальный акт твоего вознесения — ты усаживаешься на меня верхом, смотришь иступлено, тяжело дышишь. Лицо твое липкое и блестящее от крови, глаза то возгораются, то потухают от переизбытка усилий. Из раны на моей шее сочится кровь, и я чувствую, в какой восторг тебя приводит ощущение ее на своей коже. — Теперь мы с тобой будем вместе навсегда, — обещаю, милый. — Вместе, несмотря ни на что. Тогда ты спросил меня, почему я делаю это. Что ж, надеюсь, моя исповедь внесла последние недостающие фрагменты в картину твоего понимания. Все из-за любви. Любовь разбирает, соединяет и воссоздает. Любовь это искусство. Любовь это смерть. С помощью любви Ева приобрела человека. Любовь же его и погубила. Такой простой ответ на твой вопрос. Ты раздосадован? Но это правда. Именно любовь убила их всех. И взамен создала нас. — Замолчи. Тебя не существует. Ты мертв. С кем же ты тогда говоришь, милый? — Я убил тебя. А я тебя создал. — Убирайся. Исчезни из моей головы. Я здесь, пока ты сам этого желаешь. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. — Отчего тогда плачешь? Ю Чон У сидел в отдельной палате госпиталя Святой Марии в Сеуле, обессилено опустив руки с забинтованными запястьями. Слезы катились по его бледным щекам, и сам Чон У не понимал их причины. — Что тебя расстроило, милый? — до ушей его вновь донесся знакомый, но в тоже время чужой голос, звучавший так, будто исходил из самого нутра небытия. — Я сказал: замолчи. — Заговорил сам с собой от тоски? Лишенные всяких эмоций всхлипы подступали с непроизвольной регулярностью и без спроса вырывались из горла Чон У. — Что тебе нужно? Почему не оставляешь меня даже после того, как я… — он осекся. — убил тебя. — Разве я не говорил? Потому что люблю, милый. Сердце Чон У пронзила сумасшедшая боль. Он вмиг осознал себя, осознал пространство вокруг. И обернулся. Со Мун Джо сидел в кресле у окна, облаченный в медицинский халат. Примостив локоть на ручке кресла и подперев щеку ладонью, он изучал его взглядом, безмятежный, как орхидея. — Ты… реален? — спросил Чон У, и голос его звучал отдаленно, будто исходил вовсе не от него. — А ты хочешь этого? — Мун Джо улыбнулся, и улыбка его ощутилась последним оплотом тепла во всем мире. Чон У слышал, как что-то в голове его двигалось с оглушающим утробным скрежетом. Кажется, он решительно сходил с ума. — Я… не знаю. На языке его появился солоноватый привкус — слезы с новой силой хлынули из глаз, так что сам он поначалу не заметил, что плачет. Но слезы эти были чем-то посторонним, чем-то никак с ним не связанным. Будто невидимые силы давили на слезные каналы, физически провоцируя плач. — Зачем ты здесь? Смотреть на Со Мун Джо — живого Со Мун Джо - было сродни запретному плоду. Как если бы один взгляд на него опровергал все зыблемые и незыблемые законы бытия, законы жизни и смерти. В том был и некий азарт: Чон У словно играл с Богом, потому что имел возможность видеть человека, которого априори не должно было существовать. — Вернулся за тобой, милый, — лицо Мун Джо засветилось чем-то очень похожим на нежность. — Ведь я обещал. — А если я не хочу, чтобы за мной возвращались? Он флегматично пожал плечами: — Тогда оставлю тебя в покое. — Ты врешь. Чон У передернуло. Он помнил, каким было выражание лица Со Мун Джо в мгновения перед «смертью»: черты его светились экстатической сосредоточенностью, предвкушением триумфа. Точно с таким выражением он смотрел на него и теперь. — Никогда не узнаешь, пока не проверишь. Ю Чон У замолчал. Все мысли его настолько противоречили друг другу, что он утратил способность строить какие-либо предположения и лишь тупо изумлялся происходящему. Он не понимал, что чувствует. Не знал, что испытывает к Со Мун Джо. Но четко ощущал острую нужду, что дребезжала в колодце его чрева. — Забери меня, — произнес он неожиданно сам для себя и тут же почувствовал необъяснимое облегчение. Два слова сорвались с его губ, словно ничего и не стоили. Чон У ощущал, что проходил некое испытание. Словно ему дали последний шанс, и теперь он балансировал на весах Истины, где на одной чаше возлагалось его прошлое, а на другой — безумие. Но вот два коротких, непримечательных слова тяжелым грузом легли на одну из чаш. И Со Мун Джо вынес приговор. — Как скажешь, милый, — произнес он, словно только того и ждал. Мун Джо поднялся с кресла и стремительно приблизился к нему. Лицо его оказалось совсем близко. Мун Джо положил руки ему на плечи и, наклонившись, поцеловал в губы. — Я ждал тебя всю жизнь. Чон У замер. Он по-прежнему не понимал, происходило ли это с ним, происходило ли наяву, или он снова бредил, снова слышал в голове чужой голос и поддавался его манипуляциям. Единственное, что Чон У сознавал наверняка, так это чувство спокойствия, что теплилось в его груди с тех пор, как Мун Джо появился в палате. Он больше не один. В нем кто-то нуждался. И, как бы горько это не было признавать, Чон У не меньше испытвал нужду в этом чудовищном человеке, потому что и сам теперь был подобен монстру. — Куда мы пойдем? Глаза Мун Джо были совсем близко — смотрели на Чон У самым выразительным и живым взглядом, что тот когда-либо видел. Он произнес на выдохе, и голос его звучал мечтательно: — Вернемся в Рай.