little red riding hood

Сону всегда говорили не ходить поздно вечером по лесу: там темно, страшно и дикие звери бродят. Но добрая, светлая душа и заболевшая бабушка, оставшаяся одна в другой деревне, буквально вынуждают его выйти из дома в столь поздний час. Матушка долго отговаривает Сону от этой затеи: просит дождаться утра или хотя бы пойти вместе, но Ким упёртый да и не по-джентльменски это гонять бедную мать через тёмный лес, а бабулю — оставлять одной, будучи сбитой с ног внезапной болезнью. Поэтому он собирается под взволнованную женскую речь, перепираясь с родительницей, набрасывает лёгкую красную накидку поверх ночной сорочки и натягивает белые длинные носочки, чтобы комары не покусали голые ноги. — Сону, милый, ты точно уверен? — мама встревоженно обхватывает сына на запястье, когда тот стоит уже обутый и собранный у двери. — Может, всё же завтра с утра сходим? — Хватит... Всё будет нормально, мне не пять лет и лес я знаю отлично. Ничего не случится! — Сону слегка раздражённо отвечает женщине, уверенный в себе и своих словах, и берёт оставленную на полу корзину, из которой разносится кружащий голову запах свежих пирожков — даже остыть не успели, так Ким торопится к бабушке, мечтая порадовать её в такой нелёгкий момент. Он обнимает мать на прощание, замечая то, как она удерживает его рядом дольше обычного, и выходит из дома, вдыхая свежий прохладный воздух, которого так не хватало весь этот жаркий день, нагревший термометр на окне до запредельно отвратительной отметки в 34 градуса. Ветерок лижет участки открытой кожи, и Сону, блаженно вздохнув и сощурив глаза от лучей закатного солнца, отдаляется от деревянного домика, ступая по тропинке прямо в сумрачный лес, где с каждой минутой становится всё меньше и меньше света. Ким следует по выверенной дороге, ни на сантиметр не сходя с привычного маршрута, по которому исправно ходит вот уже как 22 года всей своей пока что не очень долгой жизни. Сквозь кроны елей и сосен пробиваются редкие солнечные лучики, мягко освещая тропу и играясь со светлыми прядями выглядывающей из-под капюшона чёлки Сону. Он поудобнее устраивает в ладони плетёные ручки корзины и упирается взглядом себе под ноги, чтобы не споткнуться и не наступить куда не нужно из-за слабого освещения. До дома бабушки совсем не далеко, но Сону всё равно пытается идти быстрее, чем обычно, чтобы успеть до полного захода солнца — на ночь, конечно, он останется у неё в гостях, тут уж и ему боязно бродить в одиночку по темноте. Мало ли что. За этими мыслями Ким и не замечает того, как вокруг становится подозрительно тихо: кажется, даже сверчки замолкают и ветер перестаёт шуршать листвой. Парень по-прежнему упорно смотрит в ноги, пока не врезается во что-то (или кого-то), ощущая лбом мягкость преграды и едва ощутимый запах чего-то терпкого.  — Ой, — непонимающе бормочет Сону себе под нос от внезапного столкновения и поднимает глаза, запрокидывая голову. Перед ним предстаёт очень высокий парень (на голову выше самого Кима точно): он во всём чёрном, верхняя половина лица скрыта капюшоном, глаза опасно блестят в тени чёлки, а едва полные губы налиты ярким малиновым. Сону испуганно замирает, разглядывая незнакомца, что преградил ему дорогу и буквально напирает, не отступая ни на миллиметр. — И-извините... — запинается Ким, хлопая глазами, — Можно пройти? — молодец, Сону, отличный вопрос! То, что нужно в десять вечера в лесу перед неизвестным мужчиной, который, судя по тёмной фигуре, может сломать тебя пополам одним чёртовым пальцем. — Не боишься ходить один так поздно? — незнакомец, ожидаемо, пропускает тихую просьбу мимо ушей, низко хрипит и делает шаг вперёд, приближаясь вплотную — Сону чувствует дикий жар, исходящий от парня, и медленно сглатывает скопившуюся во рту слюну, застыв на месте. — Я-я к б-бабушке. Она здесь н-недалеко, — Ким дрожит, от чего-то чувствуя, что его ноги трясутся, как осиновые ветки на ветру, а дыхание спирает от тяжёлого, плотного воздуха, что так внезапно сгустился вокруг них. — К бабушке? Мило, — незнакомец усмехается, облизываясь и обнажая блестящие в темноте клыки.  — У-у вас такие большие зубы... — Сону напуганно шепчет, начиная отступать маленькими шажками от потенциальной опасности, которая нависает над ним грозной тучей и почти припечатывает к земле в онемении от страха. — М-м-м, это чтобы есть таких милашек, как ты, — его улыбка становится ещё шире, превращаясь в оскал. Парень наклоняет голову на бок, смотря на Кима, как на милую зверушку в зоомагазине, которую непременно нужно взять на ручки, прилакаскать и накормить. Только вот Сону хочется сжать этими самыми руками, пометить и съесть: от слабого сладкого запаха выпечки и молока с мёдом кружится голова, его светлая кожа так и манит вгрызться в мягкую плоть зубами, чтобы остались тёмные, глубокие следы, а блондинистые волосы — схватить за прядки на затылке, оттягивая с силой до запрокинутой головы.   Ох, как же его хочется испортить. От движения головы капюшон на голове незнакомца сползает и обнажает перед Кимом пушистые серые уши, сокрытые в растрёпанных тёмных волосах. — В-ваши уши... — Сону шепчет уже еле слышно, трясясь от страха — это же просто дурацкий ободок на чужой голове, правда?.. — Это чтобы лучше тебя слышать, конфетка. — А... — Сону густо краснеет, когда взгляд скользит всё ниже и ниже по телу и натыкается на заметную выпуклость в районе паха — осознание накрывает с головой, когда он наконец понимает, почему этот чёртов парень такой огромный, смотрит дико, а воздух вокруг них плотный, почти осязаемый. Перед ним грёбаный гибрид волка. В гоне. В мире, где существуют гибриды, люди лишены высокого уровня обоняния, позволяющего различать запахи чужих феромонов, однако в гоне или течке аромат становится настолько сильным и концетрированным, что его чувствуют все вокруг. Но не Сону. Он всегда радовался, что не чувствует неудобств от излишне агрессивных запахов из-за своего слабого обоняния с самого рождения, но как же он жалеет сейчас, что не смог ощутить приближение опасности и теперь находится буквально в безвыходном положении. Сону медленно пятится назад, маленькими шажками дрожащих ног пытаясь увеличить расстояние между ним и этим чёртовым огромным волком — незнакомец сверкает тёмными дикими глазами и жадно облизывается, делая шаги вперёд в такт кимовым. Его фигура возвышается над юношей, перекрывая слабые лучи, пробирающиеся сквозь ветви, и погружая маленькое пространство в душащую темноту. Сону вообще теряет всякое самообладание и бездумно отходит назад уже больше по инерции, пока какой-то дурацкий камень не устраивает ему подлянку: Ким спотыкается и, громко пискнув, падает, разбивая коленку об сухую землю с примесью шишек, камней и обломков веток, впивающихся в тонкую, чувствительную кожу. Он поджимает к себе ноги, тихо шипя и роняя слёзы не то от боли, пронзившей колено, не то от страха абсолютной беспомощности в таком уязвимом положении. Волк же от этого заводится ещё больше: он грозно надвигается на парня, принюхиваясь к запаху юной человеческой крови — Сону поднимает на него заплаканные глаза, стараясь придать себе ещё более жалкий вид, чтобы незнакомец всё же смягчился и отпустил Кима. Но тому, кажется, глубоко плевать. Он, тяжело дыша, падает на колени прямо перед Сону, нависает над маленьким дрожащим телом и, гипнотизируя взглядом небольшую ножку, выглядывающую из-под задравшейся сорочки, проводит широкую полосу шершавым языком вдоль всей разбитой коленки, зализывая рану и впитывая вкус сладкой крови.  Ким застывает, боясь пошевелиться, пока гибрид волка продолжает водить языком по повреждённой коже, словно верный пёс, пытающийся облегчить боль своего хозяина. Горячая плоть вместе с вязкой слюной ощущаются странно на кровоточащей ране, и Сону раскрывает рот в немом стоне, болезненно нахмурившись. Незнакомец же медленно поднимается выше, переходя на бёдра: светлая, девственно чистая, ни кем не тронутая кожа сразу же покрывается мурашками и светло-розовыми разводами от чужого языка и губ. Слабый молочно-медовый запах человеческого тела и мягкость припухлых ляжек заставляют волка довольно заурчать прямо во влажные поцелуи и укусы — его внутренний зверь принимает маленького, беззащитного, но такого аппетитного парня под ним за свою пару, подходящую для вынашивания его щенков. Сону бы точно выглядел прекрасно будучи беременным. Его мягкое тело стало бы ещё более воздушным, блестящая кожа бы буквально светилась от гормонов, а округлившийся живот бы кричал всем вокруг о том, что этот нежный ангел уже кому-то принадлежит. Но сейчас Сону только дрожит от страха, тихо всхлипывая где-то над чужой головой. Он чувствует себя странно: ему боязно до крепкого ужаса от того, что творит с ним абсолютно не знакомый ему получеловек, но вместе с тем... Все эти манипуляции с чувствительным телом рождают щекочущее ощущение внизу живота. От выброса адреналина и страха (ну и немного от ощущения волка в гоне) Сону начинает намокать, и другой парень, благодаря обострённому нюху, отчётливо это чувствует, как загипнотизированный, тянясь к милым трусикам лицом. Он со свистом вдыхает терпкий аромат возбуждения и лижет сквозь ткань белья до тех пор, пока оно не становится насквозь мокрым, а Сону не хнычет, пытаясь сжать бёдра и оттянуть от себя волка за его растрёпанные тёмные волосы. Тот грозно рычит прямо ему в промежность и перехватывает руки за тонкие запястья, удерживая на одном месте. — Веди себя хорошо, конфетка, и я не сделаю тебе больно, — шепчет он, опасно глядя снизу вверх. Волк резко стягивает белые трусики, небрежно оставляя их болтаться на щиколотке правой ноги, и застывает: перед ним предстаёт маленькая пухлая вагина, очаровательного розового цвета с остатками слюны и естественной смазки. Одного только взгляда на эту невинную картину хватает для того, чтобы низкий утробный рык заклокотал где-то глубоко в горле, а слюна просочилась сквозь губы, стекая по подбородку. Сону, сначала опешивший от резкого обнажения, теперь вновь подрагивает. Его промежность неосознанно сжимается от внимательного взгляда и холодного ветерка, обдающего нежную горячую кожу, а румянец расползается по его щекам, переходя на шею и верх груди, когда раздаётся животный рык. — Блять, конфетка... — волк склоняет голову ко внутренней части бедра, упираясь лбом в ляжку, — Ты такой красивый, — он низко урчит, втягивая носом запах кожи. — П-пожалуйста... — хнычет Сону, предпринимая безуспешную попытку свести ножки — незнакомец быстро реагирует и крепко обхватывает бёдра ладонями, удерживая их на месте.  Громко вздохнув, он ныряет между ног Кима глубже и впечатывается ртом в горячие мокрые половые губы. Сону издаёт звонкий писк, его руки резко взлетают, цепляясь пальчиками за пряди чужих волос в попытке не то оттолкнуть, не то прижать ближе. Никто и никогда не касался его так грязно и интимно в самом сокровенном месте — ему страшно, неловко, слишко мокро, но... Не больно, а даже приятно? Волк же, кажется, вообще теряет связь с реальностью: волна гона вновь накатывает на его тело, растекаясь горячей лавой по конечностям до кончиков пальцев, и сладкое влагалище перед лицом делает только хуже. Он жадно лижет мягкие складки, останавливаясь на небольшой бусине клитора, и концентрирует на ней всё своё внимание, мягко посасывая и прикусывая клыками. Сону плаксиво хныкает, тяжело и хрипло дыша, пока чужие пальцы обводят текущий вход, замирая у сжимающейся дырочки. Слюна стекает, мешаясь со смазкой, и покрывает кожу толстым слоем влаги, отчего один палец с лёгкостью проскальзывает внутрь. Жар податливых стенок приятно обхватывает, посылая дрожь уже по телу волка. Он вновь рычит, с нажимом водя языком по клитору и двигает пальцем, медленно вытаскивая его до конца и грубо вгоняя обратно по костяшки. — Мх-м, — стонет Сону, откидывая голову назад, на мягкую траву — накидка слетает с волос, образуя красное, греховное пятно прямо под телом юноши. Один палец неожиданно сменяется двумя — стенки неохотно поддаются растяжению. Ким ахает, не зная, на чём сконцентрироваться: на языке, продолжающем ласкать его, на ощущениях собственного сжимающегося влагалища или, чёрт возьми, на остатках здравого разума, которые бьются о его черепную коробку, всеми силами пытаясь остановить это безумие. Но Сону ослаб совершенно, поддаваясь неизведанному удовольствию, охватившему его. Бабушка и корзина с пирожками забываются окончательно. Кажется, будто гибрид волка завладевает всеми мыслями Сону, а его нехитрые манипуляции — юношеским телом. Пальцы двигаются быстро, немного дёрганно, словно незнакомец пытается скорее с этим расправиться и дать Киму что-то большее. — Конфетка, — негромко зовёт волк, с ярким хлюпом оторвавшись от вагины, — раздвинь ножки сильнее. Сону заходится скулежом и совершенно неосознанно слушается другого парня, разводя колени в стороны от его шеи ещё шире, поражая своей растяжкой и беспрекословной покорностью. — Умница, — довольно хвалит гибрид, ласково проводя свободной ладонью от колена до начала бедра и бока ягодицы. Ким ёрзает, ощущая, как к нему прижимается ещё один палец — волк медленно вводит его вместе с двумя другими, буквально протискиваясь в чужую узость. — Т-так полно... — поражённо шепчет юноша от непривычного чувства сильного растяжения. Это немного отрезвляет его, но возобновляющиеся нетерпеливые толчки выбивают воздух из лёгких, размазывая тело по мягкой красной ткани. Незнакомец усмехается от того, как легко парень под ним теряет контроль, погружаясь в забытьё.  Тонкая сорочка от всех телодвижений задирается излишне высоко, оголяя мягкий животик, едва проглядывающиеся рёбра и сладко торчащие нежно-розовые соски. Волк не то рычит, не то скулит, издавая жалкий звук от вида перед собой: нежный ангел, насаженный на три длинных пальца, разметался по ярко-алому плащу, раскрыв распухшие губы, а его хрупкое тело так и жаждет быть укушенным и помеченным, давая полную свободу другому парню. И тот не отказывает себе в удовольствии. Незнакомец вновь прижимается языком к промежности, а затем ведёт им от лобка вдоль всего туловища, оставляя влажную полосу, мгновенно покрывающуюся мурашками. Сону тихо скулит и поджимает живот, тем самым выставляя грудную клетку вперёд — волк этим пользуется, сначала прижимаясь поцелуем там, где быстро бьётся сердце, а затем — к твёрдому соску. Парень проводит языком по сладкой груди, перекатывая бусинку плоти и в наслаждении прикусывая её. Ноготки Кима царапают заднюю часть шеи гибрида, а сам он высоко стонет, сжимаясь вокруг чужих пальцев от напористой стимуляции и излишней чувствительности — странное щекочущее ощущение начинает распространяться по всему телу, охватывая разгорающимся пожаром каждую клеточку организма. — С-странно... Так странно... — хнычет Сону, весь подбираясь от наступления того, чему он даже не может дать название. — Всё хорошо, конфетка, — горячо шепчет волк прямо в покрасневшую грудь, решая прекратить свои фрикции и не дать Киму кончить так рано, ещё даже не ощутив настоящего кайфа от проникновения члена, а не тонких пальцев. Он отрывается от тела юноши и накрывает обеими ладонями его широкие бёдра, переворачивая того на живот, и картинка сзади, пожалуй, выглядит даже лучше: тонкий стан покрыт лёгкой испариной, мокрые ягодицы сверкают красноватым от трения о ткань, а промежность широко раскрыта, призывно блестя смесью слюны и смазки и подрагивая от ощущения, теперь уже не приятной, пустоты. Волк тихо шипит, когда наконец стягивает с себя штаны вместе с бельём. Его болезненное возбуждение, что всё это время сдавливалось слоями ткани, почти не ощущалось из-за того, как он самозабвенно ласкал тело Сону, совсем позабыв про себя (и это даже странно, учитывая, что в гон он вообще слетает с катушек и готов жестоко выебать любого, кто попадётся ему на пути). — Сонхун, — проговаривает волк, прижимаясь тяжёлым членом к вагине Кима. — Ч-что? — тот, вообще находясь где-то не здесь, даже не понимает, что ему там говорят, мыслями витая в отголосках отступившего пика наслаждения. — Я говорю — Сонхун. Это, чтобы ты всё-таки знал, чьё имя стонать, — отвечает он и наконец толкается в горячее тело юноши, выбивая из него задушенный стон. Сону кажется, что его сейчас просто порвут. Его промежность, впервые в жизни принявшая за раз три пальца, туго обхватывает крупную плоть этого Сонхуна, что сейчас ощущается чересчур огромной. Стенки слабо растягиваются вокруг члена, пока волк продвигается всё дальше и дальше, словно ему нет никакого конца — Пак и сам шипит от не совсем приятной узости и излишнего давления на ствол, но упорно толкается дальше. — Конфетка, расслабься... — шепчет на ухо Сонхун, обхватывая юношу поперёк груди и проводя кончиками пальцев по его соскам. Сону содрогается под прикосновением, тихо всхлипнув. Он замирает, пытаясь отдышаться и расслабить мышцы, чтобы облегчить боль им обоим; волк же мягко лижет шею там, где должна была быть запаховая железа, успокаивая дрожащего Кима, и тянется второй ладонью к вагине, накрывая пальцами горячий влажный клитор и выводя на нём незамысловатые узоры. — С-Сонхун... — Сону выстанывает имя гибрида от смешавшихся боли и приятных ощущений. Как же всё это странно и неправильно, господи... — Блять... Моё имя так хорошо звучит из твоих уст, конфетка... — стонет в ответ Пак, утыкаясь в нежную кожу, — Назови мне своё, прелесть. — Сону. — Сону... — перекатывает Сонхун чужое имя на языке, словно сладкую конфету, — Тебе идёт, Сону-я, — он прижимается поцелуем к ушку и, ощутив меньшее давление на член, пробует выйти и толкнуться обратно. Ким, не ожидая, скулит, но позволяет волку двигаться внутри своего тела, растягивая его. Сонхун почти скулит в ответ — мокрое тепло, теперь не сжимающее до посинения, ощущается настолько приятно и сногсшибательно, что внутренний зверь удовлетворённо урчит, шепча моёмоёмоёмоёмоё. Он продолжает гладить Сону между ног, расслабляя его ещё больше, и наконец начинает двигаться так, как того просит душа: он толкается резко, быстро, прикладывая силу так, чтобы до громких шлепков о вздёрнутые ягодицы и звонких сорванных стонов. Взмокшие коленки Кима скользят по шёлковой ткани, раздвигая ноги чуть шире и позволяя волку позади него проникнуть глубже. — Ах! — звучно выдыхает Сону от ощущения члена, проскользнувшего ещё дальше, чем было до этого. — Конфетке нравится? — рычит Сонхун в беззащитную шею, двигая бёдрами в быстром темпе, пока с уголка губ тянется густая нитка слюны, оседающая во впадинке ключицы. — Д-да, я... Я... — юноша хнычет, не в силах нормально сформулировать ответ, — Мне т-так хорошо... Я сейчас... — он хочет продолжить, озвучить своё непонятное чувство, но срывается на стон от особо сильного, глубокого толчка. — Давай, крошка, — довольно шепчет Сонхун, скалясь. Движения ускоряются настолько, что ослабшее тело Сону мотает из стороны в сторону. Волк крепче перехватывает его под грудью, сильнее выгибая юношу навстречу толчкам — слюна капает ему на спину, пока по телу Сонхуна растекается чистый животный голод, по-настоящему жадный до молочно-медового запаха и маленького невинного ангела. Ким кончает спустя несколько рывков гибрида: ему кажется, что он буквально парит, возносясь к небесам — настолько лёгким и приятным становится тело, наполненное чистым блаженством и удовлетворением. Сону даже не ощущает, как Пак продолжает гнаться за своим оргазмом, продолжая использовать его тело так, как ему хочется. Но продержаться дольше у него не получается тоже: гон и излишнее возбуждение, что он так долго подавлял, наслаждаясь вылизыванием Сону, ударяют по его телу словно обухом, ослабляя конечности и выдержку. Сонхун прикусывает Кима за холку, в последний раз двигая бёдрами и проталкивая узел в узкую вагину. Сону воет, но покорно замирает, находясь в этой жалкой позе, пока его влагалище до боли растягивается вокруг уплотнения, а живот, раздуваясь, наполняется крупными всплесками тёплой жидкости. — Не двигайся, конфетка, — Пак обессиленно хрипит, зализывая укус, и пытается аккуратно переместить оба их тела так, чтобы не потревожить сцепку и не сделать больно, — Теперь ты мой, Сону. Юноша в ответ только хнычет, смотря вниз, где его животик заметно округлился от количества спермы, которая, кажется, не собирается заканчиваться совсем, и тихо прикрывает глаза, доверчиво отдаваясь во власть волка. Смирившийся, помеченный, побеждённый. Да, кажется, ходить ночью по лесу действительно опасно. Хотя...