The dark dresses lightly

Arsonist, burning down the world to feel its heat

The arsonist doesn't feel the embers on his feet

Arsonist, your human starter kit came incomplete

My apologies, arsonist, you loved me

Смерть — ничто. Смерть — лишь порог, через который переступаешь, чтобы двинуться дальше. В каком направлении будет это движение — уже другой вопрос. Кто-то без колебаний предпочтёт переход в новую жизнь. Кто-то задержится, чтобы исполнить удерживающие в мире желания, но в конце концов позволит себе отпустить. Он предпочёл остаться и заплатить за это огромную цену. Обращённый беспомощным призрачным огоньком, он вынужден наблюдать за страданиями единственного человека, что заслуживает всего самого лучшего в этом проклятом мире. Он хочет помочь. Поддержать. Сделать всё, чтобы человек, его несправедливо низвергнутое с небес божество, перестал нести столь тяжёлый груз ответственности на своих плечах. Защитить-защитить-защитить. Паника охватывает ослабевшую душу, но всё, на что способен ничтожный огонёк, — беспомощно метаться из стороны в сторону в надежде, что он послушает. Что остановится. Что повернёт назад, пока ещё не слишком поздно. А потом в храм прибывают люди, и всё смешивается. Ледяное лезвие входит в плоть с ужасающим звуком, от которого хочется выхаркать собственные внутренности. И снова. И снова. и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова-и-снова- Его разрывают на части чужие задушенные крики. Собственные эмоции. Страх. Отчаяние. Ненависть. В нём столько ненависти, что она способна спалить весь мир дотла. Она разгорается, разгорается, разгорается, обращается пламенем, пожирает всё его естество, но этого мало. Чем может насытить её жалкий беспомощный призрачный огонёк? Опаляющие языки тянутся к людям, к живым бьющимся сердцам, перекрывают выход. Единственное спасение. Стены храма отражают сотню надрывных криков, но ни один из них не сможет перебить его собственный. Он кричит-кричит-кричит, пока крик его не превращается в истерзанный хрип. Пальцы впиваются в волосы и тянут так, что кажется, вот-вот выдернут. Весь он состоит из пульсирующей боли, физической и моральной, и эмоции его сжигают храм, сжигают ничтожеств, посмевших посягнуть на жизнь его божества, сжигают всё, до чего способны дотянуться. Кроме бездыханного тела на алтаре. Белое бедствие смеётся. Белое бедствие что-то говорит, но он глух к его словам. Размытый взгляд отчаянно цепляется за одну точку, бесформенное пятно, смесь из белого и алого, и мёртвое сердце его разрывается от боли. — Я тебя уничтожу, — клянётся он в своей слепой ярости. Белое бедствие презрительно усмехается. — Будь благодарен за то, что я не решил развоплотить тебя на месте за подобную дерзость, маленький демон. Чужая аура душит, заполняет собой всё пространство храма, чётко указывая на разницу в силе. Ненависть сильнее охватывает душу. Слабак. Ничтожество. Ему не справиться с такой мощью, даже когда он возвращает себе человеческую форму; энергия сотни людских жизней пульсирует в нём вместо сердца, вибрирует прямо под кожей. — Я уничтожу тебя, — твердит, словно в лихорадке, и одеревеневшие руки охватывает неконтролируемая дрожь. Белое бедствие не воспринимает его всерьёз. — Я бы на твоём месте поторопился собрать свой прах, пока ничьи руки до него не дотянулись. Белое бедствие над ним смеётся. А потом исчезает. Стихают последние крики. Стихает треск огня. Превращённое в решето тело Его Высочества лежит в луже собственной крови. Безымянный демон, сгорбившись в ничтожный комок, подобно псу, скулит от беспомощности, задыхается от рыданий. Если такова цена за возможность остаться в одном мире с его божеством, лучше бы он никогда не появлялся на свет.

***

Дни сливаются в одно неясное пятно. Поначалу он боится подойти к алтарю. Сторонится его, будто даже дыхание способно причинить Его Высочеству ещё больше боли. Тело его божества неподвижным грузом продолжает лежать на холодном камне, кровь постепенно засыхает, и он проклинает себя за беспомощность и неспособность придумать хоть что-нибудь. Сделать хоть что-нибудь. Что-нибудь. Он сидит на полу сожжённого храма, вжавшись в стену, пряча лицо в коленях, и ему хочется рвать на себе волосы от удушающего отчаяния. Душа мечется в грудной клетке диким обеспокоенным зверем, но ничего не происходит. Белое бедствие не возвращается. Его Высочество не просыпается. Жалкая душа его не развоплощается. Он ждёт. И ждёт. И ждёт. Отпугивает животных, забредающих в храм в поисках пищи. Людей, потерявших дорогу или слишком любопытных, увидевших то, как сильно храм обгорел, и решивших сунуть свой нос, куда не следует. Потом, когда сомнения и ненависть внутри пересиливают, он всё-таки решается подойти к бездыханному телу. От одного только взгляда на него наворачиваются слёзы, но он стискивает зубы до боли и заставляет себя смотреть. Гляди, что ты наделал, думает он. Это всё твоя вина. Будь он сильнее, ничего бы не случилось. Будь он сильнее, Его Высочеству не пришлось бы… Небьющееся сердце сдавливают тиски, стоит ему представить, в каком состоянии будет его божество, когда очнётся. Ему страшно от мысли, что после такого что-то в Его Высочестве может быть безвозвратно потеряно. Что что-то внутри него умерло в тот день. Он не будет любить его меньше. Не будет почитать его меньше. В жизни жалкого безымянного мальчишки всё с самого рождения было просто — он ненавидел тех, кто ненавидел его, и безоговорочно любил тех, кто проявил к нему хоть каплю добра. Того. Одного и единственного. Заслуживающего всех благ в этом проклятом мире, но точно не того, что выпало на его долю. Как бы ничтожные люди ни потрясли несчастную душу его божества, он всегда останется на его стороне. От начала и до самого конца. Если только Он не пожелает обратного. Дни сливаются в недели. В конце концов он заставляет себя создать двойника и отправить его в ближайшую деревню, чтобы украсть оттуда комплект одежд и какое-нибудь ненужное тряпьё, с помощью которого можно было бы смыть кровь. Ощущение тревоги, ставшее постоянным спутником, не позволяет ему оставить божество даже на миг. Если с ним снова что-то случится… Если что-то произойдёт, и его не будет рядом, чтобы это предотвратить… Проще будет развеять собственный прах по ветру, но он бы не заслужил подобного искупления. В подобном лишении нет наказания — лишь освобождение. Когда дело доходит до изучения ран Его Высочества, становится очевидным, что процесс исцеления идёт полным ходом. Тело наконец снова походит на человеческое, да так, что сложно представить, в каком состоянии оно находилось ещё совсем недавно. Но оно всё ещё стоит перед глазами. От сотни колотых ран осталось лишь множество рубцов, но вскоре и они исчезнут. За искалеченной грудной клеткой уже размеренно бьётся сердце. Живое. Он протирает бледную кожу смоченной в воде тряпкой, старательно удаляя засохшую кровь, переодевает Его Высочество в украденные одежды, уважительно опустив взгляд, промывает и расчёсывает спутанные в колтуны волосы. Это меньшее, что его божество заслуживает. Это большее, что он способен сейчас дать. От обугленных тел тоже приходится избавиться. С помощью двойника он выносит их на улицу и сжигает в стороне человеческие останки, пока те не превращаются в груду пепла. Небо над храмом тёмно-серое, будто чувствующее тяжёлую атмосферу внутри. От одного только взгляда на него тревога усиливается. Когда же Его Высочество очнётся? Ему беспокойно, но он терпеливо ждёт. Небо разливается дождём. Он идёт и идёт, и идёт, и безымянному демону кажется, что вместе с ливнем из него вытекают все скопившиеся эмоции. Переливаются через край, подступая комом в горле, затуманивая взгляд, переполняя лёгкие. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько отвратительно, но это н и ч т о. Его мучения, какими сильными они бы ни были, не сравнятся с мучениями его божества. Никогда и ни за что не сравнятся. Поэтому он сжимает ладонь в кулак до тех пор, пока ногти болью не впиваются в кожу, и заставляет себя успокоиться. Его слёзы ничем не помогут. Его горе ничем не поможет. Ему остаётся только ждать. В конце концов дождь заканчивается. Выглянувшее из-за туч солнце освещает территорию храма, и когда он обращает очередной обеспокоенный взгляд в сторону Его Высочества, он вдруг замечает, что глаза его божества открыты. По спине пробегает дрожь. Его Высочество всё также лежит на спине, не сдвинувшись ни на цунь, пустой взгляд устремлён в покрытый сажей потолок. Он жив, он в сознании, но в то же время будто бы и нет. К нему страшно подходить, но демон всё равно вскакивает, чтобы склониться над алтарём и убедиться, что ему не мерещится. — Ваше Высочество!.. — шепчет он, и шёпот его похож на отчаянный крик, но это не имеет значения. Ничто больше не имеет значения, кроме него. Расфокусированный взгляд не сразу оживает, чтобы остановиться на нём. В этот момент глупого демона даже не волнует, что уродливый глаз всего лишь прикрыт несколькими слоями бинтов, что он обещал не показываться перед ним, чтобы не беспокоить, что Его Высочество, должно быть, понятия не имеет, кто он и почему здесь. Важен лишь он сам. Ответом ему, однако, служит одна лишь тишина. — Ваше Высочество, позвольте помочь вам встать, — бормочет он, осторожно касаясь чужих плеч, проклиная себя за подобную дерзость. Его божество не сопротивляется. Его божество похоже на марионетку, безвольно подчиняющуюся командам. Небьющееся сердце разрывается от боли от одного взгляда на него. Его Высочество окидывает равнодушным взглядом обгоревший храм, плечи мелко вздрагивают, стоит только ему наткнуться на отброшенный в угол меч. Демону хочется испепелить проклятый предмет, но неожиданное движение заставляет его сосредоточиться на другом. С глубоким вздохом Его Высочество делает шаг. Затем ещё один. Ноги кажутся неуверенными в своей поступи, но это едва ли его волнует. Не обращая на него никакого внимания, его божество медленно покидает храм, чтобы бездумно отправиться в путь. Глупый, даже в собственном посмертии безоговорочно преданный демон следует за ним.

Have you ever woken from a dream just to realize that you're still asleep?

Do you ever wish you were still asleep?

Do you ever wish you wouldn't wake up?