Молитвы

И вот тебе снова двенадцать лет. Беззаботное юношество, переходный возраст, сопровождаемый нескончаемым потоком мыслей о будущем и карьере престижного учёного, заместо обычного недотраха и желания встречаться с кем попало, лишь бы утихомирить стремление быть кому-то нужным. Первые прыщи, лишь начинающие покрывать невинную кожу, а также первое понимание того, чего он хочет от этой жизни. Когда ты - заучный ребёнок без друзей и перспектив на любое продвижение по мнимой лестнице в социальном взаимодействии с людьми, лишь с одними связями с учителями, ака "грёбаный подсос на побегушках" и любимчик той самой, какой-нибудь, Татьяны Николаевны, ненавистной всеми учениками препода и соц-педагога, жить становится тяжело. Тебя не чморят - ты нормальный парень, ничем не отличающийся и внешне от остальных, и ничем не портящий курилки в толчках бесконечными доносами до учителей информацией о некомпетентности в учебном заведении, то бишь и характером ничем не примечательный. Но ты скучный для большинства, кто тебя окружает - всем кажется что с тобой не о чем поговорить. Всем кажется, что любое слово в твою сторону обернется лекцией о том, как правильно ставить ударение в слове вероиспове́дание и прорешивать логарифмы с заданий бланка ЕГЭ, хотя прорешивать их начинаешь только в десятом классе. Ты - обычная серая мышь, которую ни то что не замечают - как раз наоборот, светлая головушка то и дело бросается всем на глаза, а голубые зрачки, пока что наполненные жизнью, блестят ярче северного сияния тёмной-тёмной ночью, - ты сам не хочешь являться частью общества, расстроившись в людях лишь сильнее, после того, что начало происходить в твоём доме с момента отсчёта последних месяцев. А теперь прошло несколько лет. И обстановка - все никак не меняется. Приходя домой как можно раньше, отдраивая весь дом дочиста и умудряясь приготовить еду на двоих, Том молча ожидал привычного гостя прямо перед крохотным обеденным столиком. Место перестало источать радость, всё давно не так, как было в детстве. Совсем недавно, Томас, скромно поднимая уголки губ и заводя руки за спину, приходил на кухню, по просьбе матери закрывая глаза и считая до десяти, ожидал уже предполагаемый сюрприз, честно-честно не подглядывая даже краешком глаза. "Один", отсчет пошел. Вокруг мгновенная тишина и слышны лишь тихие-тихие шаги вдоль небольшой комнатки. И не двух ног, а четырех - два человека спорят между собой в танце, явно копошась и несколько волнуясь пред наступающим событием. "Четыре", слышатся небольшие, совсем еле уловимые щелчки, что Том слышит лишь за счет того, что в помещении почти гробовая тишина. Пару тресков режут слух, заставляют улыбнуться чуть сильнее, а ручки - прижать к глазам плотнее, как в очах появляется отчетливый красный цвет - где-то рядом, пускай и слабый, но загорелся источник света. "Семь", вновь шаги, свет стал ярче, запахло чем-то слабо-палёным, но приятным, сладким, пленящий детский разум и впивающийся надолго в подкорки сознания. "Девять", перед ним стоят. Вот-вот, прямо напротив, ожидая, когда отсчёт достигнет юбилейной точки. Том тянет интригу, не разрешает себе произнести число раньше времени, оттягивает момент как жевательную резинку - приятно, завораживающе, выдыхая в предвкушении каждый раз, как только мозг себе представляет, что же будет дальше. Сладким пахнуть стало лишь сильнее, но уже явно не раскрашенным донельзя ядерно-ярким воском или теплым пламенем от фетилька свечки, а каким-то ванильным кремом, приготовленным собственноручно и с любовью. Улавливая нотки тонкого теста для "Наполеона", улыбка вновь сама натягивается на лицо. Он уже знает, кто и с чем его ждут впереди. "Десять", он открывает глаза. Кухня серая, местами всё ещё пыльная, а пахнет сыростью и ничуть не воском с коржами. На стене возле плиты - бледные бурые капли от пару недель назад взорвавшейся варёнки, что заботливо пытался сделать Том к новому году. Потолок больше не кажется белоснежно-белым и ярким, словно с какой-то глупой сказки, холодильник с тихим потрёскиванием жужжит в углу. Место одновременно настолько тихое, словно на кладбище, а между тем - невыносимо громкое, почти реализующее идею отрезать себе уши самостоятельно, пока они сами не лопнули от этакой слуховой пытки. Руки сложились на коленях, пока что идеальная осанка и небрежно-смешные очки с квадратной оправой придавали суровый образ гораздо более взрослого человека, нежели обыкновенного подростка с уже отсутствием какой-либо личной жизни. Учеба - дом, дом - учеба. Перерывы на трехчасовой сон. И всё с начала. Взгляд нахмуренный, эмоций не наблюдается, лишь периодические, тяжелые вздохи. Он устал. Но её... надо дождаться. Долгожданное шарканье ключами в замочной скважине, а Том не сдвинулся с места, открывая глаза и выбиваясь из полудрема, всматриваясь в темный коридор, в котором так и не включился свет, пускай гость уже давно зашел. Тихий шелест куртки о своё пальто, где-то упавшая, наверняка на пол, шапка, а также шуршание пакетами - она снова покупала жидкий дешманский кошачий корм, выкармливая каждый прожорливый рот на улице, чтобы суметь почувствовать себя хоть на каплю лучше. Раньше помогало. Судя по всхлипам, последующих после пятиминутной гробовой тишины, спасать это стало все реже и реже. И Том ждал. Не выходил в коридор, не стремился поскорее узнать, что же там случилось, кто же там на грани истерики. За несколько лет беспрерывно-повторяющегося цикла он запомнил - ей лучше сначала дать проплакаться одной. После она подойдет сама. Пускай слушать чужие всхлипы было невыносимо больно, колко по сердцу - на лице сохранялась каменная мина, пока ненависть к другому, уже совершенно чужому человеку, копилась только лишь внутри. И вот, крошечная материнская фигурка, наконец, появляется в проеме коридора. Заплаканная, бедная, совсем худая и измученная - она перестает за собой ухаживать и больше почти не красится. А мама так любила косметику! Покупала самую дорогую и всегда хвасталась своим подружкам о приобретении лимитированной подводки для глаз, каждый раз с восхищением любуясь собой в зеркале и выслушивая от сынка наивное, но такое милое "ты у меня самая красивая, мама". Расстрепанные волосы, нелепо собранные в хвост, расстегнутая у шеи пуговица - видимо она снова задыхалась от перевозбуждения эмоциями и нахлынувшей печали. Том проследил, как она садится с боковой стороны стола, уже не плача, но сидя явно подавлено. В этот раз все немного по-другому. В этот раз мать не пришла, тут же ложась на колени сына и начиная жаловаться на несправедливость к ней этого мира. В этот раз она успокоилась куда быстрее, пускай и рано начала. Но в этот раз она также не поднимает своих глаз, стыдясь посмотреть в чужие очи. Молчание затягивалось. Том не знал, как начинать диалог, и всё равно не сильно спешил - ей этого не нужно. Ей нужно терпение, умение выслушать и то, чего ей не дал когда-то ушедший из семьи отец. — скажи, а ты веришь в боженьку? тихо-тихо раздалось с чужих уст, но этого было вполне достаточно, чтобы до ушей Тома дошла мысль. Диалог начался с совсем новой темы. Никогда. Никогда он еще не начинался с таких нот, проникающих, страшных и неизвестных. Том сглотнул, дав себе пару десятков секунд на размышления. Ответ был всегда. С самого начала и весьма лаконичный. Но он не удовлетворит верующей матери. А расстраивать её лишь больше - уж ох как не хочется. — а ты? Никто не сдвинулся с места. Замерев, как две статуи, хотелось провалиться в какую-нибудь пустоту. Туда, где всё будет совсем-совсем хорошо. Пускай без муденя-отца, зато в достатке и счастье. Где не придется думать о том, как другого поддержать, чтобы ему не было лишь хуже. Чтобы не думать о том, что в их жизни снова появится такой ублюдок. И Том знает - он может это дать. Осталось лишь немного подрасти - он поступит в престижный российский вуз, сдаст всё на отметку отлично и откроет свою компанию, прославится на весь мир и станет выдающимся ученым. Они никогда не будут жить в убытках, им никогда не придется думать о том, что купить на следующей неделе, чтобы хватило на целый месяц. Мама будет им гордиться. Он делает это ради них. Но сейчас её нужно просто выслушать. Молча, но поддержать. — с каждым днем всё труднее, Томми. Хочется верить, да разве он бы допустил такое? Воплощение добра, способное пускай и простить любой грех, любую грешную душу, ценит, прежде всего, такое же добро и гармонию у каждого. А у нас - ни гармонии, ни славного бытия. Одни лишь грехи за собой тащим. Женщина сглотнула, сильнее опуская голову над столом и почти взвывая - вот-вот и она снова заплачет навзрыд. Но теперь Том видит, что она старается сдерживаться ради него. Она устала плакать перед собственным ребенком, она знает, что все должно быть совсем наоборот. Маленький мальчик бежит плакать матери о том, что приснился кошмар. Она его прижмет к себе, чмокнет в лоб, согреет в обьятиях и напоет колыбельную. Дитятко заснет и больше не будет думать о кошмарах. Но теперь плачется только она. — сынок, проси у бога хорошее будущее и светлую жизнь. Бог детские молитвы слышит. Стоило закончить последнее слово - мамочка встала с места и вновь отправилась в темноту черного коридора, оставляя сына наедине со своими мыслями. Постукивание надоедливых часов ритмом отбивает нескончаемый так уже на протяжении полутора часов. А тот все сидит, не решаясь пойти лечь в кровать. За окном томный полумрак, а время близится чуть ли не к рассвету. Спереди - яркий, неприятный экран огромного монитора, на котором видны сотни одинаковых людей - буквально клоны одного и того же человека. Кучка бесполезных животных, живущих за счет инстинктов и стадного закона, а Том лишь наблюдает, пытаясь понять, кто же из них оригинал. Совсем недавно одного из таких же клонов в красной жилетке убил он сам. Своими руками. И Том никогда не выучит ни одной молитвы.