Nights like these

Только в момент, когда его с силой прижимают к стене комнаты общежития, а пара изящных рук начинает стягивать с него брюки, Экко задумывается, что, возможно, это была не самая лучшая идея. Парень пытается вспомнить, как все дошло до этого момента, но только его опьяненный мозг отказывается работать. Горячие губы, путешествующие по его шее, явно не помогают мыслить здраво. Но даже так он старается. После занятий Экко долго сидел в библиотеке, готовясь к выпускному экзамену профессора Виктора. Зери составляла ему компанию. Минуты летели, превращаясь сначала в час, потом в два, а затем и в три. Время почти не ощущалось — лишь урчание в животах и боль в глазах напоминали о минувших часах. В какой-то момент Зери предложила закончить и пойти найти что-то поесть. Когда они вышли из библиотеки, было уже за полночь. Большинство заведений на кампусе, где можно было быстро перекусить, давно закрылись. Единственным открытым местом неподалеку была забегаловка «У Джерико»: хорошая еда, адекватные цены и домашние рецепты. Они успели за 30 минут до закрытия ухватить последние фирменные блюда и упаковку пива, а затем отправились на поиски свободного столика. Обойдя несколько, они заметили один, который казался свободным. Но, к сожалению, таким он не оказался. Там, сгорбившись над учебником физики, с дымящей сигаретой в одной руке и блестящим тумблером в другой, сидела она. После тренировки девушка не сменила заметную форму команды поддержки, лишь накинула сверху футболку, спасаясь от ночной прохлады. Ее голубые глаза заметили Экко прежде, чем он успел отступить. А Зери, не колеблясь, потянула его к столу — ведь друзья не позволяют друг другу есть в одиночестве. Но были ли они все еще друзьями? Воздух казался пропитанным напряжением — густым и неприятным, липким, словно свежий пот. Зери, по всей видимости, ничего не замечала. Или просто умело это игнорировала. Упаковка пива превратилась в две, а затем Экко уже перестал считать. Он точно не заметил, когда Зери ушла, оставив их вдвоем. Не помнил, кто начал беседу, кто купил следующую упаковку или кто первым пошутил, успешно рассеяв остатки липкого напряжения. На мгновение все стало как прежде — мирно и хорошо. Он не помнил, кто предложил перейти в «Последнюю каплю» и выпить чего-нибудь покрепче. Все было как в тумане: мелькали огни, гремела громкая музыка, фиолетовый дым поглощал их, его терпкий запах пьянил и жег язык. Экко не знал наркотика, но чувствовал ее маленькую руку на своей щеке. Она была так близко, выдыхая мерцающее облако прямо в его приоткрытые губы, что он мог бы сосчитать все веснушки на ее носу. Парень не знал, что она принимала наркотики, не говоря уже о том, что кайфовала от красивого фиолетового дыма, который, как известно всем, запрещен. Впрочем, он уже давно многого о ней не знал — с того самого проклятого дня, когда все рухнуло. Они не упоминали это. Аварию. Пока никто не говорил об этом вслух, все было проще. Пока они притворялись, что это не разрушило ее семью, не оставило ее напуганной и одинокой на попечении какого-то мутного дядьки, которого она едва знала. Они не упоминали и Вай. Вай, которая миленько устроила свою жизнь в городе с дочерью советницы Кирамман. Они не замечали, как она изменилась. По сути, они вообще мало что замечали. Или даже говорили. Неужели они все еще были друзьями? Экко не успевает вспомнить, как они с «Последней капли» оказались в его комнате, — его ширинка уже расстегнута, а ее ловкие пальцы скользят под резинку боксеров. Парень рукой успевает вовремя схватить ее запястье, прежде чем окончательно лишится остатков разума. Но ее это не особо волнует. Девушка ловко извивается и все же успевает на мгновение коснуться кончиками пальцев завитков у основания его затвердевшего члена. Он усиливает хватку на тонком запястье, и лишь тогда она приостанавливается. Своими голубыми глазами она пристально смотрит в его карие. — Что случилось? — в ее голосе слышится легкое раздражение, и это заставляет парня нахмуриться, ощущая, как внутри все пылает от того, что она собиралась сделать. — Что мы делаем, Джинкс? Ее глаза на секунду сужаются. Экко понимает, что она изо всех сил пытается сквозь пелену наркотиков и алкоголя осознать, о чем он вообще. Смотреть на это становится невыносимо тяжело. Парень уже собирается оттолкнуть ее, когда слышит хриплый смех, срывающийся с пурпурных губ. — Ты вообще о чем? Что мы, по-твоему, делаем? — спрашивает Джинкс, а в ее глазах вспыхивает озорство, когда она кончиками пальцев постукивает по его животу, — Я думала, это очевидно. Он молчит, глядя на нее карими глазами. В слабом свете ночника она прекрасна: длинные косы в беспорядке, а светлые щеки покрыты лихорадочным румянцем. Форма облегает ее тело, покрывая острые углы и мягкие изгибы так, что у него, вопреки любому здравому смыслу, текут слюни. Экко хочется наклониться и провести языком по ее челюсти, ощутить сладкую пульсирующую плоть, пока его зубы не оставят на ней следы. Он хочет повалить ее на кровать и показать, как сильно скучал все эти годы. Как же сильно он жаждал этого момента. — Тебе лучше уйти. Слова даются тяжело. Он старается не обращать внимания на замешательство, появившееся на ее лице. Так будет лучше. То, что они собирались сделать, — неправильно. Не сказать, что Экко этого не хотел. Он явно хотел. Но не так. Не тогда, когда в крови бурлит алкоголь с наркотиками, а в груди разгорается глубокое негодование. Это неправильно. Парень думает, что она уйдет. Джинкс никогда не принимает отказов — любого рода. Он уверен, что именно так она и поступит: просто развернется и уйдет, никогда не вернется. Она ставит его утопать в собственных страданиях. Может быть, позже, когда они протрезвеют и придут к хоть какому-то пониманию, они смогут поговорить об этом. Возможно, он сможет что-то исправить. — Почему? Экко не ожидал этого вопроса и, опешив, ослабил хватку на ее запястье. Этого оказалось достаточно. Джинкс тут же воспользовалась свободой — ее руки снова плавно скользят вниз, к его члену. — Ты же хочешь этого, — она шепчет в его челюсть, сжимая пальцы и вынуждая его яростно хватать воздух. Экко чувствует, как ее губы изгибаются в улыбке, прежде чем вонзаются в его плоть. Ее голубые глаза, зрачки расширены. Они находят его. — Ты хочешь меня. — Ты пьяна, — отвечает парень, изо всех сил стараясь выглядеть спокойно, пока она медленно двигает рукой. Джинкс снова хрипло посмеивается и зубами ухватывается за его нижнюю губу. — Ты тоже. Свободной рукой она впивается в его волосы, пальцы перебирают светлые дреды, заставляя смотреть ей в глаза. — Я тоже хочу тебя, — ее губы касаются его. Почти невесомо. Почти поцелуй. — Джинкс… — Я мокрая, — перебивает она, глядя затуманенными, голодными глазами. Экко чувствует, как слова застревают на языке, не успевая вырваться наружу. Она что-то делает рукой — поворачивает запястье, нежно потирает кончик большим пальцем, — а Экко закатывает глаза и прикусывает губу, пытаясь удержать рвущийся наружу звук. Пальцы в его волосах сжимаются, требуя внимания. Взгляд парня снова на ней. — Ты хочешь ко мне прикоснуться? Экко не отвечает. Слишком сосредоточен на том, чтобы сохранять хоть каплю самоконтроля, пока ее рука движется все быстрее. Джинкс прикусывает губу. Ее другая рука скользит с его волос вниз и берет его ладонь. Медленно ведет ее, не отводя остекленевших глаз, пока он не проникает под юбку и между ее ног. Она тихо вздыхает, когда кончики его пальцев касаются тонкого материала нижнего белья — влажного, липкого, пропитанного ее возбуждением. Парень не останавливает ее, когда она задерживает его руку, прижимая и размазывая влагу по его пальцам. Он не шевелится, когда рука Джинкс замирает на члене, а ее лицо утыкается ему в шею, пока она двигает бедрами к его пальцам. Экко на грани и прекрасно это знает. Мозг затуманен, и сейчас он едва ли может мыслить здраво. Мужские бедра слегка подрагивают от прикосновений ее маленькой руки, жадно ища продолжения контакта. Она стонет в его кожу, отдавая все звуки удовольствия его ключице. Он сам, не осознавая, скользит пальцами по ее руке, останавливаясь лишь на тонкой шее. Джинкс поднимает глаза – лицо одурманено удовольствием. Слегка приоткрыв губы, она шепчет его имя. Это неправильно. Он не должен. Он не должен… Но теплые губы прижимаются к его губам — мягкие, податливые, нуждающиеся. Экко отрывает вторую руку от тепла бедер и обеими ладонями обхватывает ее румяное лицо. Джинкс хочет протестовать, но передумывает, когда он овладевает ее ртом. Рука девушки сжимается вокруг его члена, и она начинает наращивать темп движений. Возможно, в отместку. Парень ведет ее вглубь помещения, и она позволяет. Рукой она все еще пытается не терять темпа, но выходит это неуклюже — они стараются не споткнуться о ноги друг друга. Когда задняя часть ее коленей упирается в кровать, Экко делает небольшой толчок, подминая под себя изящное тело. Джинкс выглядит неземной на белых простынях — голубые пряди разметались, будто морские брызги на чистом холсте. Ее юбка задралась, обнажая темное пятно на нижнем белье. Ее глаза слегка расфокусированы, но пылают тем же голодом, что и его. Они манят. Экко быстро стягивает рубашку, прежде чем снова избавиться от лишнего пространства между ними. Целовать Джинкс здесь, на его простынях, — совсем иначе. Парень не может вспомнить все те моменты, что заставляли мечтать про них вот так. Тогда он просто представлял, что не существует той долбаной пропасти, что образовывалась между ними годами. Представлял, что может делиться с ней всем, а не только парой тоскливых взглядов в коридорах или случайных вечеринках, куда он попадал из-за друзей. Представлял, что не нужна никакая Зери, чтобы не было так неловко, и что не требуется куча алкоголя, чтобы говорить с ней, будто они никогда не переставали быть друзьями. Экко не знает, что принесет эта ночь, что она сделает с ними и что это будет значить потом. Он не уверен, что вообще хочет это знать. Во всяком случае, точно не сейчас. Пока он всем доволен. Этого достаточно. Джинкс выгибает спину, когда его пальцы снова проникают между ее ног, отодвигая влажную ткань. Парень хочет ощутить ее. Она обжигающе горячая, невероятно мокрая. От издаваемых ею звуков, от касаний ее сладких губ, когда он двигает пальцами внутри, у Экко кружится голова. Поначалу он осторожничает, пробуя силы, аккуратно нащупывая границы дозволенного. Хочет понять, что ей нравится, что заставляет ее умолять, а что — доводит до исступления. Джинкс всячески помогает: шепчет похвалы, когда он находит нужное место, и перенаправляет, если он слишком увлекается. Экко следует за ней. Его пальцы влажные от ее соков, что издают хлюпающие звуки, погружаясь в ее плоть, заставляя ее кончать раз, два. Каждый раз он навсегда запечатывает в себе ее сладкие звуки. Когда он понял, что девушка близиться к третьему оргазму, его с силой оттолкнули, а ее стройное тело плавно переместилось к затвердевшему члену. — У тебя есть презервативы? Экко так увлекся диким пламенем в ее глазах, что почти не услышал вопрос. Он потянулся к тумбочке и начал рыться в ящике. Найти фольгированный квадратик среди всего хлама, что там хранился, оказалось не так просто, а алкоголь явно не способствовал. Джинкс сама достала презерватив, трясущимися пальцами разорвала обертку и натянула его. Затем, оттянув белье в сторону, потянулась между ног. Экко, придерживая себя за основание, пытается ей помочь, чтобы она смогла опуститься на него. — Бля-я-ядь… Блядь, Джинкс. Она молчит. Ее глаза закрыты, губы приоткрыты, а грудь вздымается от глубоких вдохов. Ее руки находят опору на его груди, и она замирает, позволяя телу осознать проникновение. Экко кладет одну руку ей на бедро, большим пальцем лаская нежную кожу, а другой забирается под рубашку. Нащупав выпуклость груди, он играет со штангой, пронзающей сосок. Вскоре ее бедра начинают прижиматься к нему, и они полностью погружаются друг в друга. Он не хочет забывать это. Хочет выжечь в памяти каждую деталь этого момента: ее потную кожу, сверкающую в тусклом свете лампы; пылающие, горячие щеки; влажную, тугую, нуждающуюся пизду; ее глаза, наполненные эмоциями. Это слишком много. Слишком много и мало одновременно. Джинкс начинает двигаться быстрее, и его бедра подстраиваются под ее темп, когда они с силой впиваются друг в друга. Он так близко. Она тоже. Экко замечает, как она хмурится, как восхитительно сжимается ее киска, как с ее губ срываются грязные слова — столь грязные, что он чувствует, будто его бросает в жар еще больше. А потом он замирает, кончая, но она продолжает двигаться, неустанно ища эйфории. Парень наблюдает за ней, изливаясь в презерватив, стиснув зубы от перевозбуждения. Его пальцы сжимают ее бедра, пока он старается держаться ради нее. Она заносит руку между ног, яростно теребя клитор, снова и снова сжимаясь вокруг него. Джинкс кончает. Это невероятно. Она откидывает голову назад, хнычет и всхлипывает в темноте комнаты, напрягая шею, выгибая спину и дергая бедрами в его руках. Из глубин ее горла вырывается стон, и Экко наблюдает, как она разваливается, заливая его своим наслаждением, что стекает по бокам и пачкает простыни. Он ругается и делает еще несколько резких движений, прежде чем она отталкивается и падает рядом. Они тяжело дышат, пытаясь вернуть кислород в легкие. Экко чувствует, как комната кружится, и не знает, из-за чего: алкоголя, наркотиков или секса. Может, из-за всего вместе. Было хорошо. Он чувствует себя хорошо. Где-то на задворках сознания все еще маячит беспокойство, но пока он предпочитает не обращать на него внимания. Об этом можно будет подумать позже — когда они протрезвеют и его друг детства не будет лежать на его кровати после того, как они потрахались. Он бросает взгляд на Джинкс, пытаясь понять, что она чувствует. Она лежит на боку и смотрит на него нечитаемым взглядом. Ее лицо ничего не выдает, и Экко ощущает, как внутри зарождается пустота. Он протягивает руку, проводит по ее щеке — и она прижимается к его ладони. — Ты можешь остаться на ночь, — говорит он, нежно очерчивая пальцем ее скулу, — Если хочешь. Девушка долго смотрит на него, прежде чем слегка кивнуть. Затем она хмурится, а ее глаза становятся стеклянными. Экко чувствует, как что-то сжимается в груди. — Ты жалеешь об этом? Он делает глубокий вдох, не отводя взгляда. — Я не знаю, — шепчет он в пространство между ними, и знает, что она ценит его честность. Парень не знает, что это значит для них. Хотел бы, чтобы все было просто, но так не бывает. Еще так много предстоит сказать, так много сделать, прежде чем будет восстановлено хоть какое-то подобие нормальной жизни — того, что было раньше. Он не знает, что этот вечер будет значить для них. Он не знает, не станет ли все только хуже. Джинкс наклоняется и прижимается к его губам в целомудренном поцелуе. — Спасибо. Он обнимает ее, а она прижимается к его груди. Глаза закрываются от усталости. Экко притворяется. Что у них все хорошо. Что все правильно. Что этого достаточно.