Наблюдая за тобой

Глаза застыли, смотря в одну точку на неровной черной маске, в последние года ставшей его опорой и отражением. Сейчас же он некрепко держал ее в руках, сидя в привычном кресле и открыв истинное лицо: оно почти ничем не отличалось от выражения этой самой маски; такое же лишенное факторов наличия каких-либо эмоций или чувств, как безликая крепкая стена, простоявшая на своем месте множество лет. Так было и здесь: за все то время, что смертельные игры находились в его расположении, он ни разу не дал слабины и выполнял все возложенные на него обязанности.Он был ведущий. Для некоторых босс, для других жуткий тип в черной маске, а для третих организатор «веселых выходных». Но когда вся эта его собственная внутренняя система дала трещину? С каких пор он вспомнил, что может носить еще и имя Хван Ин-Хо? Не то, что бы Хван Ин-Хо не мог дать ответы на эти вопросы: все беды начались с переломной игры в 2020 году. На первый взгляд, там не было абсолютно ничего примечательного. Типичный состав игроков из людей низшего класса, никаких особенных игр, которые бы не были известны любому корейскому жителю, обычные крики страха и боли, смерть большинства человек — все то, к чему он успел привыкнуть за пять лет проведения игр. Схема действий и политика этого места укоренилась в голове, не оставляя пространства для других мыслей. Лишь один человек выделился на фоне всей игры — Игрок 456. Один лишь факт, что именно он явился победителем, был изумителен. На него даже ставок никто не делал, ведь тот явно был из того типа людей, которым их наивность и светлое видение мира приносили удачу. Видимо, таких людей косвенно оберегал сам Бог. Тем не менее, оказываясь в ситуациях, когда за жизнь нужно было бороться самостоятельно, они поголовно умирали. В конце-концов, от жестокости других людей их не защитит даже Всевышний. У Игрока 456 не было и шанса, но он выжил. Тогда-то у Ведущего и проявились эмоции легкого удивления. Этот идиот даже от победы, обеспечившей бы ему лучшую жизнь, в последний момент был готов отказаться, лишь бы не пачкать свои руки в крови. Каков моралист. Ин-Хо видел эти горящие глаза, в которых читалось желание спасти всех вокруг от обмана этой смертоносной игры. Ин-Хо вглядывался в чужие глаза, но наблюдал в них свои собственные около пяти лет назад. Через телефонную трубку он слышал такой же чужой голос, наполненный твердой решимостью и непримиримой ненавистью. Такой был и у него около пяти лет назад. Это начинало порядком раздражать. Очевидно, что любой, переживший ужасы и побывавший в крови сотен людей, будет ненавидеть тех, кто заставил его через это пройти. Но разве принимал ли кто-то против этого какие-то действия? Также очевидно, что нет. Это самоубийственно. Въевшийся во внутренности страх перед организаторами будет вечно преследовать выживших, не позволяя даже встать против них. Это было естественно. Но ненависть Игрока 456, и, как позже четко запомнит Ин-Хо, Сон Ки-Хуна, была настолько всепоглощающей, что стала фанатичной. По его словам и интонации, с которой была выдвинута угроза найти их всех, было понятно: он стал одержим игрой. Как и Ин-Хо, только по-разному. От этого уже не отмыться, он это знал. Тем, что Ки-Хун не сел в тот самолет, он обрек себя на вечные муки, от которых и смерть не избавит. Будь сам Хван Ин-хо в свое время нравственнее и смелее, он бы стал таким же. Он раскидывался такими же громкими фразами, переполненными ядом и презрением. Ведь он и сам, когда-то не знающий всех грязных пороков этого мира, прошел эту игру: ощутил на себе ту агонию, что терпели сотни людей, участвуя в этом безумии. Ин-Хо выжил, но загорелся идеей мести в этом отчаянии. В этом они были слишком похожи с Ки-Хуном. Оба вышли, получив все то, к чему стремились годами, и одновременно с этим потеряли все. Оба вернулись домой, но там их уже никто не ждал. Тогда, опуская взгляд на номер зеленой куртки Сон Ки-Хуна, вместо цифр 456 ему мерещились 132. Они были слишком похожи с Ки-Хуном. Но все это перечеркивал ненавистный для Хвана факт: Игрок 456 перенес смерти близких ему людей, а Игрок 132 нет. Последний не вынес безысходности, окружившей его в момент, когда его жена и даже нерожденный ребенок умерли. Он ухватился за единственный путь мнимого спасения от этой горести, присоединившись к организации этих игр. Ин-Хо похоронил свою личность и принципы, в то время как Ки-Хун продолжил бороться и достойно стоять за свои убеждения. Ки-Хун был сильнее. Этот факт давил на голову, словно пресс, заставляя вспыхнуть ответной ненавистью к самому Ки-Хуну. Таким человеком мог стать сам Ин-Хо, но он не смог. Он оказался слишком слаб, отчего прогнулся под вышестоящими фигурами, нареченных «Випами». А вот Ки-Хун нет. Это порождало какую-то детскую обиду на то, что соседский ребенок оказался лучше на фоне других и самого тебя. Его хотелось винить во всех грехах человечества и личных проблемах. Именно на его игру ведь выпало то самое «воссоединение» Ин-Хо с младшим братом? Вдруг и тут он руку приложил? Ки-Хун отличался от всех, кого ему доводилось увидеть. Тот удалил маячок, и это повлекло за собой только больший интерес Ин-Хо. Как Сон собирается действовать? Что будет предпринимать? Два года он толком не мог концентрироваться на своих задачах без знания, чем тот промышляет. Он больше не был одержим игрой, он оказался помешан на Ки-Хуне. Ненависть к нему тесно перекликалась с зацикленностью на нем, сужая мир до одного имени. Элементарно, до какого, Ватсон. Спустя два года, услышав его ставший еще более непоколебимым голос, в машине, Ин-Хо словно физически ощутил выброс Серотонина внутри своего организма. Одно лишь известие о том, что Ки-Хун все-таки дорвался до них, заставило его лично сесть в лимузин ради этого разговора. Одно лишь требование Ки-Хуна взять его в новую игру, заставило его пойти на поводу и согласиться, даже не учитывая, чем это вскоре могло бы обернуться для игры. Одно лишь присутствие Ки-Хуна и его надежда спасти бедных обманутых людей, заставило его лично войти в игру, как когда-то сделал О Иль-Нам, чтобы вживую лицезреть все его душевные страдания и задать не дающие покоя вопросы, дабы услышать честный ответ, пока не проникнутый болью и отвращением к человеку, его задающим. Именно в тот момент, стоя рядом с ним бок о бок и на себе ощущая это благосклонное отношение ко всем от Ки-Хуна, проявилась эта трещина, разрываемая самим Соном и его руками, пусть тот и не знал. Когда он был О Ен-Илем, то вспомнил именно бывшего Хвана Ин-Хо. Как долго он не примерял на себя это имя? Считать больше не хотелось. Бессознательно Ин-Хо проникся симпатией к этому «спасителю», словно тот и правда мог вытащить их всех из этого кошмара. Как жаль, что на этот раз ему не повезло, и весь этот кошмар устраивал человек, так близко подобравшийся к нему за эти дни. Не то, чтобы это было чересчур затруднительно. Ки-Хун желал доверять людям, и, пусть действительно пытался подозревать каждого, это желание все равно сыграло злую шутку. Излишняя эмпатия у того делала свое дело, ведь когда Ин-Хо использовал реальную слезливую историю о жене (Кто бы мог подумать, что она пригодится в будущем), Ки-Хун увидел в Ин-Хо доброго человека. Зря. Как бы Хван не попытался откинуть свои обиды на счет морального успеха Ки-Хуна, он не собирался позволять тому рушить эту систему. Это было его главной задачей, и она будет выполнена. Так, он последний раз обернулся на практически прекратившего сопротивление Ки-Хуна, которому предстоит пережить смерть еще одного друга и соратника. Сможет ли? Ин-Хо разрывался между одной стороной, восхищающейся Игроком 456 за стойкость и надеющейся, что и это его не сломит; и другой стороной, что хотела окончательно опустить Ки-Хуна до уровня самого Ин-Хо, окончательно провести его по пути потери веры в человечество и счастливую жизнь. Даже с измененным голосом, кинутая фраза звучала едко и поучительно: — Игрок 456, заканчивайте играть в героя. Рот вовремя закрылся до того, как прозвучало бы прискорбное: «Я им не стал — не станешь и ты». Ки-Хуна грубо закинули охранниками обратно в общую комнату, как провинившегося заключенного, под взглядами участников, решившими не идти на тот самоубийственный шаг то ли от страха, то ли от наличия здравого смысла. Погибли почти все бунтовщики. Игрока 456 резко прицепили короткими наручниками к одной из кроватей по приказу Ведущего. Мало ли, что еще взбредет в так желающий справедливости рассудок. При этом весь путь с него не снимали прицелы автоматов около десятка агрессивных охранников, готовых на месте убить его за все, что тот учинил. И несмотря на не то осуждение, не то радость от увеличения выигрышной суммы команды «кружков», он оставался сидеть с холодным взглядом и поднятой головой. Он переживет и смириться со смертью всех этих людей, включая лично убитого Ведущим Чон-Бэ. К такому выводу пришел Ин-Хо. Стоило промелькнуть крохотной мысли о том, что, возможно, он также способен смириться и жить дальше, отказаться от титула, этой маски, как эти размышления придавило ненавистью к такой несгибаемости Ки-Хуна. Он вновь смотрел в экран, сфокусировавшийся на этой ровной фигуре. Тот явно уже обдумывал новые идеи сопротивления системе, сопротивления самому Ин-Хо. Хван никуда не уйдет, пока не увидит навечно отразившуюся боль на его лице от последствий этого «героизма». Он найдет новые рычаги давления, убьет и других близких тому людей, если уже не убил всех. Он поломает его видение мира, покажет то, как все должно работать на самом деле. Сам Ин-Хо больше никогда не вернется к той личности, которой он жил до участия в играх. Теперь он существует только как ведущий, как «правая сторона», искореняющая всех несогласных. А, конкретно, Ки-Хуна.