Спектакль

— Фёдор, Фёдор, Фёдор… — голос Гоголя разносился эхом по тёмной комнате, наполненной приглушённым светом свечей. Он кружил вокруг Достоевского, раскинув руки, точно танцор, а в глазах его пылала одержимость. — Знаешь, мне кажется, что ты — мой Бог! Фёдор Достоевский сидел в кресле, не меняя безмятежного выражения лица. В его глазах не было ни удивления, ни раздражения. Только холодное, почти ленивое внимание. — Разве не так? — Николай резко остановился и наклонился ближе, словно ребёнок, ждущий похвалы. Фёдор чуть склонил голову набок, как если бы рассматривал редкий, но всё же бесполезный предмет. — Интересное сравнение, — наконец произнёс он, тонким пальцем поправляя перчатку. Гоголь рассмеялся, откинув голову назад. — Ха-ха! Ах, Фёдор, ты меня балуешь! Ни капли отрицания! Разве Бог может отрицать свою божественность? Нет, нет, нет! — Ты слишком громкий, Николай, — холодно заметил Достоевский. Николай тут же замер и поклонился, притворно почтительно, словно послушный слуга. — Конечно, конечно… как же я мог забыться! Простите меня, мой Бог, я буду тише, — он закрыл рот ладонью, но его плечи продолжали подрагивать от приглушённого смеха. Фёдор не улыбнулся. Он давно понял, что Гоголь был всего лишь инструментом. Полезным, но ненадёжным. Таким, что может сломаться в самый неподходящий момент. *** Каждое задание Фёдора было для Николая праздником. Какое это наслаждение — танцевать по тонкой грани жизни и смерти, быть рукой бога, исполняя его волю! — Ты так легко меня используешь, — как-то раз заметил он, вытирая окровавленные пальцы. Фёдор посмотрел на него долгим, бесстрастным взглядом. — А ты позволял. — Конечно! — Николай рассмеялся и всплеснул руками. — Как же иначе? Разве инструмент может спорить с мастером? — Ты удивляешь меня, Николай. Гоголь замер, словно ребёнок, получивший неожиданную похвалу. — Правда? Ах, Фёдор, ну ты просто… Я сейчас заплачу! — Не надо, — спокойно отозвался Достоевский. Но Гоголь видел. Видел, как его используют. Какой бы игрой он это ни называл, Фёдор не видел в нём ничего, кроме расходного материала. «Когда-нибудь я перестану быть полезным». Эта мысль жгла его изнутри. *** — Николай, — голос Фёдора был спокоен, но в нём звучало что-то, что заставило Гоголя замереть. Он обернулся, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Да, мой Бог? — Ты выполнил свою роль. Гоголь посмотрел на него, моргая, точно осмысливая сказанное. — Вот как… — он улыбнулся, но его улыбка была иной. Лёгкая, пустая. — Конец спектакля? Фёдор не ответил. Это был приговор. Николай прикрыл глаза, делая глубокий вдох. А затем рассмеялся. — Ах, Фёдор, Фёдор… Ты так предсказуем! И в этот момент нож вошёл в его грудь. Достоевский даже не успел удивиться. Он посмотрел вниз — тёмная кровь растекалась по ткани его рубашки. — Это… не было частью плана… — пробормотал он, покачнувшись. — А-а-а, как прекрасно, Фёдор! Ты всегда знал, что я непредсказуем, не так ли? — Николай шагнул вперёд, крепко обняв его, точно близкий друг. Фёдор не ответил. Его тело ослабло в руках Гоголя. Тот аккуратно усадил его на пол, отступил назад и поклонился, как после спектакля. — Занавес, — прошептал он. А затем вонзил нож себе в горло. Комната наполнилась тишиной. Два тела. Одна история. И больше никто не смотрел на сцену.