Металл и перья

Сандэй чувствует себя максимально не в своей тарелке. Он идёт по коридору вперёд, но ни одно его движение не выдаёт этой неуверенности. Обои тёмные, а ряды дверей по обе стороны безлики. Невнятные чужие стоны из некоторых комнат рождают внутри ещё больше сомнений. Но прийти и сбежать намного глупее, чем просто прийти. На общем фоне всего заведения он выделяется своим светлым аккуратным костюмом, ровной осанкой и размеренным шагом. Кажется, что двери, стены и люди, попрятавшиеся по комнатам, следят за ним. Ждут, когда он выдаст дрогнувшей бровью своё состояние, чтобы следом наброситься и растерзать в осуждении. Могут не стараться — Сандэй и сам ощущает жаркий стыд и почти что ненависть к своей слабости. Но каждый раз неизменно проигрывает внутреннюю битву и сдаётся этому желанию. И оказывается здесь, в окружении обшарпанной краски на стенах, пыли на плинтусах и затхлого запаха отчаяния. Он останавливается перед той же дверью, что и всегда. Вздыхает, смотря на покосившийся ещё сильнее с его прошлого визита металлический номерок. Крылья немного трепещут, когда он берётся за ручку и заходит внутрь. Всё как всегда: свежая огромная кровать, пыль в воздухе, смазка и игрушки ровным рядом на маленьком столике. Сандэй на мгновение прикрывает глаза, пробегая мысленным взором по заученным наизусть строкам молитвы, а после плотно закрывает за собой дверь. — Ты стал заглядывать всё реже, — слышится из угла комнаты. Сидящий в кресле Бутхилл чиркает спичкой и закуривает — даже обычные зажигалки слишком сложны для протезов рук. — Поэтому ты стал забывать, что я не люблю запах сигарет? — Сандэй на него не смотрит, подходит к окну и дёргает маленькое окошко форточки за ручку на себя. Вечерняя городская прохлада пробирается в номер вместе с шумом улиц. Бутхилл неотрывно следит, как Сандэй снимает пиджак и аккуратно вешает его на спинку стула. Под тихий треск тлеющей от глубокой затяжки сигареты он продолжает раздеваться, рубашка и брюки складываются в идеальную стопку. Ровно сверху — носки и бельё. Начищенные туфли остаются под стулом. Сандэй с бесстыдным спокойствием ложится на кровать и, наконец, смотрит на Бутхилла. — У тебя всё хорошо? — Интересуешься для галочки? — механические пальцы вдавливают остаток сигареты в пепельницу, и Бутхилл поднимается с кресла. — Нет, абсолютно искренне, — Сандэй качает головой, облизывая взглядом крепкое тело и виднеющиеся из-под свободной майки крепления протезов. — Может, нужны деньги? — Зарабатываю сам честным трудом, — майка летит на пол, и Бутхилл в рваных джинсах и тяжёлых берцах прямо так ложится рядом. — Таким уж и честным, — бровь Сандэя выгибается. — Есть у меня один клиент из церкви, ни разу не просил покаяться, — он хорошо знает этот хищный оскал Бутхилла и язвительный тон. — Но на коленях перед ним ты стоишь с завидной частотой. Бутхилл первым решает, что этих пяти минут взаимных колкостей достаточно. Сжимает холодным металлом пальцев живое тело, на котором неизменно остаются следы, подаётся ближе и целует. Сразу грубовато, жадно и мокро. Сандэй ощущает горький привкус после сигареты, погружается в этот привычный аромат мужского тела, дыма и едкого запаха мыла. Крылья неконтролируемо хлопают по шее, когда его топит долгожданным возбуждением. Сандэй жмурит глаза, шумно дышит через нос и снова раз за разом ловит губы Бутхилла. Вслух не признается, но понимает, как сильно скучает по этим редким встречам. Сандэю иногда кажется, что живёт он лишь в те дни, когда ему приходит короткое сообщение с номером комнаты и временем. Бутхилл отодвигается первым и несколько секунд любуется на поплывший взгляд, алые пятна на скулах и носу и влажные чуть припухшие губы. — Сделал пирсинг? — он с интересом ведёт пальцем по маленьким белым перьям. На крыле красуются два прокола, из которых торчат шипастые серьги. Сандэй чуть отводит взгляд. — Нравится? — Ещё бы, — Бутхилл чуть приближается и мажет губами рядом с пирсингом. Сандэй весь вздрагивает от пронёсшихся по телу мурашек. Облизывает губы и прикрывает глаза. Крыло трепещет под поцелуями, слишком чувствительное к любым прикосновениям, тем более таким интимным. Бутхилл с ним всё ещё нежен, и именно эти минуты Сандэй смакует с особым удовольствием. Когда Бутхилл отстраняется от крыла, он тихо просит: — Ещё, — это могло бы звучать, как приказ, учитывая, какие суммы Сандэй отваливает за их совместные вечера. Но его голос тихий, и он сам весь пытается податься ближе, вернуть такое приятное трепетное касание губ. Тёплых в отличие от сжимающихся металлических пальцев. Но Сандэю нравятся и они. Смешливый хмык щекочет, и между серёжек мажет кончик языка, вышибая из религиозной головы строки молитв. — Может, хочешь сегодня чего-то более классического? Попроще? — Бутхилл прерывает поцелуи ради тихого вопроса. Сандэй уверен, что смотрит тот сейчас ему за спину, на всю ту гору игрушек, подготовленных персонально для его задницы, рта и члена. Лицо горит, а крыло почти пылает от чужого дыхания. Сандэя пугает то, как Бутхилл считывает его реакцию. Он пытается оправдать это издержками профессии — проститутки, пожалуй, обязаны улавливать настроение клиента. — Лень работать? — он пытается язвить, но смущение прорывается дрожью в голосе и теле. На самом деле, Сандэй уверен, что просто разрыдается с собственной ничтожности, если согласится. Если не будет грубо вдавлен лицом в подушку, пока зад разрывает от толщины нового дилдо. Если сам не будет шлёпать членом по щекам Бутхилла и плевать ему в рот. Он всё ещё винит себя. Всё ещё ощущает весь груз ответственности за поскрипывающие металлом руки. И сколько бы ни прошло лет, сколько бы пьяных разговоров ни было, как много бы денег он ни отдал Бутхиллу, этот камень на душе будет с ним, будет тянуть вниз, душить и вынуждать себя ненавидеть. «Ты был ещё ребёнком» и «Я не могу держать зла за то, что ты спасал себя» каждый раз ощущается ножом в сердце. Сандэй помнит всё слишком детально. И точно знает, что мог бы успеть вытащить перепуганного мальчишку, зажатого упавшим металлическим шкафом, из того пожара. Спасли всё равно, но повреждения тела оказались слишком страшными. И если ноги остались на месте, рукам не могло помочь уже ничего. Он был слишком мал и лишь боязно задавал вопросы врачам. Всё было устроено по лучшему разряду деньгами его отца, и Бутхилл быстро восстанавливался и приспосабливался к новому образу жизни. Однако сам Сандэй так и не смог заставить себя встретиться с ним лично, пока не прошёл десяток лет, и он не узнал того самого мальчика из самого страшного в жизни воспоминания. И где — в борделе. Чёртовом грязном, пыльном борделе. Поцелуй выдёргивает Сандэя из воспоминаний. — Ну что с тобой сегодня такое? — Бутхилл выгибает бровь. — Просто заткнись и трахни меня, как следует. Я плачу тебе именно за это, — Сандэй дёрганно расстёгивает его джинсы и сам целует. Грубо, с привкусом отчаяния. Пытаясь скрыть рвущуюся в голос дрожь и не позволить глазам покраснеть от солёной влаги. Он и правда сегодня слишком сентиментален. Потому отчаянно кусает Бутхилла за нижнюю губу и проталкивает язык в его рот, пока они оба пытаются стянуть узкие джинсы. Обувь и последняя одежда остаются в беспорядке на полу, а Сандэй седлает крепкие бёдра и царапает плечи, так и не разрывая поцелуй. Металлические пальцы сжимают ягодицы правильно и крепко. До боли, ссадин и синяков. Ближайшие несколько дней Сандэй будет справедливо мучиться, сидя на работе и ощущая этот дискомфорт. Их члены прижимаются друг к другу, и это выбивает из Сандэя стон. Его ресницы дрожат, и он кидает плывущий взгляд на игрушки, уже представляя, как они одна за одной будут зыполнять в нём ту пустоту, что назойливо шепчет последние дни, какое Сандэй дерьмо. Перезагрузка. Вот, каким словом он мысленно называет эти встречи. Спуститься с небес на землю, да с таким разбегом, чтобы пробиться на самое дно. Дышать пылью старых подушек и скулить, как побитая псина, задирая задницу повыше, умоляя трахнуть сильнее и глубже. Как мало здесь рационального и как сильно ему требуется терапевт, он уже не пытается считать. Руки сами тянутся к шее Бутхилла, а бёдра двигаются, пока член напрягается сильнее от трения. Сандэй сжимает пальцы, перекрывает Бутхиллу кислород, будто говоря, что дышать тому позволено только этим грубым поцелуем. И в ответ никакого сопротивления — лишь раскрытые губы и влажный язык. В голове мутнеет, а руки начинают дрожать от неожиданной солёной рези в глазах. С ним и правда что-то не так. Всë не так. Металл перестаëт сжимать ягодицы так сильно. Как может, заботливо оглаживает, скользит на поясницу и спину, чуть давит, и Сандэй вынужден замереть, укладываясь сверху. Жмурится и трясётся, хоть в комнате не настолько холодно. Приходится прервать поцелуй, разжать пальцы и безвольной слабой куклой лежать во внезапных объятиях. Сандэй изо всех сил держится, но влага слëз всë равно проступает, слепляет ресницы и вынуждает позорно шмыгнуть носом. — Ненавижу тебя, — сипит он, не в силах выбраться и избавиться от этой ласки. — Ты ни в чëм не виноват, — повторяет Бутхилл надоевшую мантру. Бесполезную и делающую лишь хуже. Ведь по спине Сандэя сейчас гладят искусственные руки. Холод металла пробирает его не то, что до костей — до самой души, выбивая такой идиотский всхлип. — Заткнись. — Всë хорошо. — Заткнись! — Поцелуй меня, хэй, — в ответ на слезливый выкрик Бутхилл только посмеивается добро и тянется обратно. Губы прижимаются тесно и мягко, и в грудь почти больно отдаëт сердцебиение Сандэя. — Это глупо. И ты идиот, — цедит тот сквозь зубы, не открывая глаз. Кажется, что сходит с ума от попыток без конца держать в себе все противоречивые чувства. — Это глупо, и я идиот, — без обид и промедлений соглашается Бутхилл. — Но я хочу, чтобы ты уже расслабился и не просто потрахался со мной, а занялся любовью. — Не называй это так, — Сандэй пытается вырваться, но недостаточно уверенно, потому металл рук Бутхилла прижимает ещё крепче, ещё теснее. Не позволяет уйти от того, от чего Сандэй бежит уже слишком давно и долго. — Позволь мне вести. Только сегодня, м? — Бутхилл перемежает слова с поцелуями — мягкими касаниями тёплых губ по щекам и линии подбородка. — Могу не брать с тебя оплату. Просто позволь сделать по-моему. Ты не пожалеешь. Сандэй больше чем уверен, что ещё как пожалеет. Грудную клетку сдавливает болью от невозможности нормально глотнуть воздуха и уверенно отказать. Он просто физически не может ответить. Потому что молчание — знак согласия. И это единственное, на что он способен. Бутхилл выжидает для приличия несколько мгновений. Слушает и чувствует гулкое спешное сердцебиение Сандэя, ощущает кожей его горячее дыхание, а телом — крупную дрожь. Тишина. Где-то в далеке свистят тормоза какой-то машины, слышны то ругань, то смех. Весь мир живёт и движется дальше. Мир Сандэя же ограничен комнатой в борделе и стальными объятиями. Он делает глубокий вдох и позволяет с предельной нежностью уложить себя на спину. — Просто расслабься, — бормочет Бутхилл, нависая и заглядывая в глаза в попытках найти отклик. Сандэй шумно сглатывает и уводит взгляд. Его напряжённые плечи и правда немного обмякают. Бутхилл кивает сам себе и склоняется. Кончиком носа ведёт по щеке к уху, нежно прихватывает губами мочку, а после почти невинными поцелуями опускается на шею. Чувствительность Сандэя выкручивается на максимум. Он позволяет себя ласкать, и каждое прикосновение отзывается на коже огнём. Тело реагирует слишком бурно, не говоря уже о том, что творится внутри. Полнейший кавардак, ни одна молитва, ни один Бог не смогут разобраться и помочь. Зато металлические пальцы на щеке отвлекают такой желанной прохладой. Сандэй льнёт к ладони и прикрывает глаза. Ему и правда настолько физически тяжело позволить себе получать удовольствие? Тем более от Бутхилла. Ведь всё это не должно быть наградой, не должно ему нравиться. Это его наказание. Боль, ссадины и синяки, сходящие неделями до следующей встречи. На нём не должно быть следов любви. Бутхилл не слышит и не знает всех душевных терзаний Сандэя, но ощущает, что просто хочет дать ему всё это. Оставить маленький засос на ключице, легко прикусить напряжённый сосок, вырывая томный вздох, провести языком мокрую дорожку вниз и прижаться щекой к подрагивающему животу. Он раскачивает и распаляет Сандэя очень медленно и тягуче. Не трогает больше член, не ведёт себя грубо. Лишь выцеловывает чувствительные места. И даже касания его металлических пальцев лёгкие и ласковые. Сандэя ощутимо потряхивает под ним, и вряд ли дело в приоткрытой форточке. Тонкие длинные пальцы комкают простынь, стискивая ткань почти до треска. Грудь выгибается, а изо рта всё чаще вырываются стоны. Ему приятно. Ему нравится. Мыслительный процесс ласки остановить не могут. Внутри сжимается больно каждый раз, когда Сандэй ловит себя на том, что блаженно жмурится от удовольствия. В действительности так хорошо ему не было уже слишком давно. Быть может, просто отпустить себя на время? Отмести тяжёлые мысли, расслабиться. Позволить себе ощутить себя любимым и желанным. Широкий мазок языком по головке члена взрывает в сознании фейрверк. Слишком неожиданно. Сандэй протяжно стонет и послушно даже без лишних слов разводит ноги в стороны, давая Бутхиллу больше пространства. У того прикрыты глаза, а на щеках возбуждённый румянец. Он умело водит губами, целует, лижет. Это больше похоже на подразнивание, но заводит не на шутку. Хочется дёрнуть бёдрами, толкнуться глубже, получить больше и сильнее. Сандэю приходится закусить губу и позволять всему идти так, как желает Бутхилл. Пускай делает, что хочет, пускай. Глобально — вряд ли это что-то между ними изменит. — Секунду, — голос Бутхилла звучит ниже, более хрипло. Он поднимается, чтобы подхватить со столика смазку и пачку презервативов. Возвращаясь обратно, он дарит Сандэю чувственный поцелуй в искусанные алые губы и ещё раз заглядывает в чуть поплывшие от удовольствия глаза. Сандэй сгибает ноги и разводит их ещё шире. Бутхилл возвращается с ненавязчивыми поддразнивающими ласками к члену, пока натягивает на два пальца презерватив и обильно льёт смазку на них и между ягодиц Сандэя. Тот своё пылающее лицо прикрывает крыльями и жмурится, ощущая прохладу и давление на анус. Это не больно — обводящий по кругу головку язык прекрасно отвлекает от неспешной старательной растяжки. Когда же член одним движением наполовину оказывается во влажном тепле рта, Сандэя выгибает в спине. Он стонет немного хрипло. Это не похоже ни на один из их прошлых разов. Никакой грубой долбёжки в самую глотку, никаких звуков вибрации от многочисленных игрушек, никакой желанной боли себе же в наказание. Бутхилл ласков и аккуратен с ним. Делает всё настолько правильно и хорошо, что в горле встаёт ком, а сердце разгоняется до бешеного ритма в сжимающихся тисках вины. Сандэю хочется оттолкнуть его, разрыдаться, как маленький ребёнок, и узнать, почему так. Зачем. Однако в планах самого Бутхилла такого нет точно. Он не позволяет себе сделать даже лишний вдох. Ласкает член так старательно, двигает внутри пальцами. Не даёт Сандэю отвлечься от этого. Потому что если допустить ошибку, тот просто сбежит. И кто знает, когда после подобного потрясения случится их встреча, если не довести всё до конца. И случится ли вообще. Так что он не останавливается, даже когда Сандэй пытается что-то неразборчиво пробормотать. Голос надламывается и превращается в громкий стон, а на язык Бутхилла попадают капли спермы. Он без брезгливости всё сглатывает и ещё несколько секунд посасывает головку члена, продлевая Сандэю оргазм. Пальцы он тоже достаёт чуть позже, максимально аккуратно. Несколько секунд уходят на то, чтобы скинуть в сторону презерватив и подняться выше. Вовлечь Сандэя в томный мокрый поцелуй. Тот отвечает слабо и устало, влажно шмыгая носом. Дрожащие руки скользят по протезам Бутхилла к плечам, обнимают за шею, тянут ближе. В комнате становится ощутимо жарко, а звуки с улицы не слышны из-за шума соственного сердцебиения — кажется, одного на двоих. Они впервые так близки эмоционально. Сандэя хочется сжать в объятиях, не отпускать от себя. Быть просто рядом чуть дольше, чем привычные часы, заполненные грубым сексом. Ни один из них ничего не говорит вслух, но всё понятно и без слов. Продолжая целовать припухшие губы, Бутхилл одной рукой натягивает на член новый презерватив и выдавливает больше смазки. Когда он одним движением толкается внутрь, Сандэй всхлипывает и обнимает его ещё крепче — теперь ещё и ногами, позволяя прижиматься теснее. Ему не больно. Сандэй ощущает внутри горячую наполненность, приятную настолько, что сдержать себя не получается. Он дышит стонами прямо в губы Бутхилла, пока с уголков глаз катятся слёзы. Его всхлипы раздаются в такт неспешным глубоким толчкам, и всё тело дрожит так сильно, что приходится буквально ногтями впиваться в напряжённые спину и шею Бутхилла. Воздуха отчаянно не хватает. Жарко до испарины на коже. Бутхилл отрывается от поцелуя и прижимается лицом с ласками к крылу Сандэя. Чмокает рядом с пирсингом и ведёт носом по нежным перьям, горячо дышит. Всё тело Сандэя покрывается мурашками, и его подкидывает от резко прошившего тело удовольствия. Ему так безбожно хорошо, что слёзы просто продолжают катиться по лицу и теряться в и без того влажных волосах. Не анализировать происходящее сложно, но пытаться понять ещё сложнее. Внутри буря противоречивых эмоций, и Сандэя от них метает всё сильнее. Единственный выход, который он себе сейчас позволяет, это слёзы и более громкие стоны. Голос то и дело срывается на жалкие хрипы, пока Бутхилл безостановочно целует то его крылья, то шею, то лицо. Дарит настолько много нежности. Сандэй ведь и не имел понятия, что в том настолько много таких тёплых чувств. — Бутхилл, — он сипит дрожащим голосом, целует беспорядочно волосы. Путается в мыслях, ощущениях и собственном теле. Хорошо в каждой клеточке, в каждом вздохе. Быть в этих крепких объятиях, осыпаемый полными любви поцелуями. Сандэй тянется к этой ласке, поглощает её, как странник в пустыне воду. Его жажда близости, но эмоциональной, такая сильная. Он слепо находит губы Бутхилла и проталкивает между ними язык. Целует глубоко, ощущая с каждой секундой, как всё ближе подбирается к краю. Дыхание становится всё чаще, возбуждение горит в самом низу живота и сводит с ума. — Пожалуйста, — он скулит, и Бутхилл отзывчиво наваливается сверху теснее. Член Сандэя оказывается зажат между влажными от пота телами. Толчки ускоряются, и вся эта стимуляция, приправленная сильными эмоциями, толкает Сандэя с этого обрыва. Оргазм сильный настолько, что вышибает из реальности. Сандэй не видит комнаты и лица Бутхилла, не слышит скрипа кровати и шума с улицы. Только звон и яркие вспышки перед глазами, пока тело натягивается струной, отпуская всё-всё, скопленное за годы, полные вины и мучений. Обнаруживает он себя позорно плачущим в широкую взмокшую грудь. Уже согревшиеся протезы гладят спину и спутавшиеся волосы, ласково поправляя крылышки. Сандэй заботливо укрыт тонким пледом, а ко лбу тесно жмутся губы. Бутхилл снова ничего не говорит. Позволяет выпустить всё-всё, но остаётся рядом и не отпускает. Самому больно от того, как, оказывается, много в себе держал Сандэй всё это время. Их время давно истекает, когда Сандэй задрёмывает, эмоционально измотанный. Бутхилл же не смыкает глаз. Наблюдает за расслабленным спокойным лицом с засохшими дорожками слёз, слушает тихое сопение. Улыбка появляется сама по себе. Впервые смотреть на Сандэя так легко. Неизвестно, что станет с их отношениями через несколько часов. Но пока что Бутхилл просто наслаждается моментом, надеясь, что смог помочь им обоим. Металлические пальцы путаются в серебре волос, а губы легким поцелуем мажут по виску. — Я тебя люблю. Всегда любил и не винил никогда… — слова остаются на влажной коже неслышным дыханием. Бутхилл прикрывает глаза и проваливается в спокойную дрёму следом.