Добыча

Und ich höre deinen Atem,

И я слышу твое дыхание,

und ich rieche deine Angst!

И я чую твой страх!

Ich kann' nicht mehr länger warten,

Я не могу больше ждать,

denn ich weiss, was du verlangst!

Ведь я знаю, чего ты жаждешь!

(Oomph «Augen auf!»)

      Самый вкусный запах! Человечина и домашняя выпечка! Уж не знаю, чего отведать в первую очередь.       За мшистым бетонным забором так много людей. Запах пота и синтетических пиджаков, свежей бумаги из принтера, кофе из автомата. Душный сигаретный смог. Едкий и плотный, хоть вырезай на нем узоры. И где-то там, за кольцами быта и смрада, я чуяла его. Добычу. Ни с кем не перепутаю. Везде найду. Ну же. Выходи. Будет весело. Хотя бы мне.       Я лежала в тени бетонной сваи, невидимая для пропускного пункта. Нет, я вовсе не дракон, одетый почему-то в черный балахон, я просто маленькая инсталляция из снега и мусорных пакетов. Сомнительно красивая я любовалась сомнительной красотой секретного объекта. Здание выдавало себя за заброшенный санаторий. Странный неуютный санаторий в форме купола, с колючей проволокой даже на сетке-рабице, под которой я пряталась. На основном, бетонном кольце стен, кайма из округлых завитков полосила аж в два ряда. Назвались бы уж тюрьмой. И у местных вопросов меньше, и к сути ближе.       Поджала под себя лапы, обернулась хвостом и положила на него голову. Засада — это скучно. Однотипная природа февральского леса уже надоела где-то с ноября. И ладно бы белая зимняя сказка — снега этой зимой почти не было. Зато гололед перевыполнил план. Ни красы, ни удобств. Даже с когтями трудно. Я жалела, что не взяла наушники. Побоялась, что заметят. Что пропущу мою добычу. А добыча конкретно так застряла. В двенадцать у нее был положенный трудовым договором обед. И во время него она уже должна была покинуть объект по секретному поручению руководства. А сейчас уже половина первого! Нельзя быть столь эгоистичной! Я все лапы отлежала!       Солнце заливало лес голубоватым светом. Не донести ему тепла сквозь сплетение ветвей и туманов. И не растопить редкие сугробы — белоснежные пятна абсолютной чистоты. Хорошо, что не чувствую холод. Плохо — что снега еще мало. Была б нормальная зима — я легко спрятала бы мой белый силуэт. Подкралась бы гораздо ближе. Но… Моей жертве было бы холодно. А это нам не надо… — О! Узнаю полк по мундиру! Коллега! Какими судьбами! Как дела ваши!       Я аж вздрогнула и ударилась головой о сваю. Судорожно отряхнула гриву лапами. По идее за черную гриву и не стоит так переживать, грязи не видно. Но хотелось выглядеть страшно, а не глупо. Хороша монстрица с пыльным пятном на макушке. Вжалась в сваю и осторожно высунула из-за нее морду. Охранник как-то очень уж живо тряс руку человеку в длинном красном плаще. Именно человеку. Из-за длинных светлый волос не было понятно, парень это или девушка. — Да потихонечку, помаленечку… — Как здорово встретить кого-то из наших! Мне вот повезло, не такая высокая должность, оставили хоть охранником. А вы, вы кем были? — Ой дяденька, мы люди маленькие, летаем так низко, что почти ползаем. И сказать-то стыдно. Уборщиком служил. Клетки чистил, кровушку смывал… — О, я и смотрю, экий юный. На хирурга не похож. Повезло, повезло. Не стали пацану жизнь губить. Не боитесь так ходить? Вдруг кто узнает, тревогу поднимет? — Кому меня помнить-то? «Объектам»? Так мы ж улики все зачистили, лучшим образом! Да и видео то было черно-белым. Спасибо родному начальству, на камере сэкономили. Ну мелькнула там вдали пара темных силуэтов, ну так и что? — И то верно! Эх, малой, ты заходи, чайку попьем, вспомним былые деньки… — Непременно! До завтра!       Да. Это он. Добыча. Узнаю голос. Причитания и завывания, как у бабки. Трудно перепутать. А теперь пройдет мимо меня, по этой разбитой асфальтовой дорожке. Пора прятаться. В один большой прыжок я переместилась за очередные помойного вида аросли. Под лапами что-то возмущенно пискнуло, но будто бы закашлялось и притихло. Ну, возле меня и птицы вежливо не нарушали тишину, что уж о крысах. Я снова замерла. Ждала.       Золотистым облаком, невесомой тропинкой ощущается человеческий запах. Миновал шлагбаум, прошел мои кусты. Дам отойти еще немного и двинусь следом. Когти взрывают землю, что кажется фиолетовой. Хвост нетерпеливо бьет о стволы. В горле вибрирует. Я монстр, а хочется сравнить себя с мотором. Ну что же. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. Прячься или нет — от дракона тебе не спастись.       Легко отталкиваюсь задними лапами. Мельтешат голубые силуэты деревьев. Золотое марево все ближе и все слаще. Вот он. Замираю, пригибаюсь к земле. Сердце колотится так, что меня всю трясет, от морды до кончика хвоста. Спокойно. Человеку от меня не убежать. Можно и растянуть удовольствие.       Красный кожаный плащ, вот же вычурно. Словно уже освежеванное мясо. Впрочем, от меня не спасет и камуфляж. Длинные пышные волосы. Со спины — так миловидная блондинка. Спереди — миловидный блондин. Многие так ошибались, приняв его за девушку. Многих не смущала и обнаруженная правда. В руках зажат дипломат. Слишком уж объемный. Глупо, очень глупо.       Скольжу меж деревьев. Лапы почти не касаются травы. Я сама — сплошное движение. Но подойти ближе не могу.       Совершенно не хотелось нападать со спины. Это скучно. Другое дело превратиться в человека, подойти, поговорить. А потом внезапно наброситься. Потому пришлось одеться заранее.       Гардероб мой незатейливый обдумывался годами и весь был рассчитан на превращения. Огромные черные толстовки на молнии, длинные черные юбки или шаровары на резинке, платки или шарфы. Не одежда — плащ-палатка. Не порвется от изменений размера, спрячет что не надо если не успела превратиться обратно. А еще это можно быстро скинуть и стать чем-то значительно крупнее человека. Чёрный цвет же не так пачкается и проще со стиркой, учитывая, сколько приходится мне бродить по всякой глухомани и прятать вещи под кустами. В общем, десять из десяти, как оборотень — рекомендую.       Злосчастная одежда безбожно шуршала, не давая мне подойти ближе. А подол юбки и вовсе пришлось придерживать передними лапами. Ощущала я себя опасным хищником, а выглядела как какой-то гламурный раптор-эксгибиционист. Надеюсь, свидетелями моего позорного забега были только белки.       Но вот я забежала вперед, где лесная дорожка делает крутой поворот. И боковую линию не видно за частоколом леса. Там и подкараулю жертву, благо нет развилок.       Выскакиваю наконец на асфальт. Замираю. Как тяжело и непривычно стоять прямо, а не ссутулившись и растопырив перед собой когтистые лапы.       Превращаться в дракона было легко. А человеческое тело мне не давалось, вечно то хвост вылезет, то клыки до подбородка вырастут. Я закружила на месте по часовой стрелке. По ходу встряхивала бедрами, молотила по воздуху лапами. По идее звериная суть должна была сойти. Замерла, принялась быстро сгибать колени, отчего затряслось тело и посыпалась чешуя. Тряска перешла в какое-то отряхивание. Я нервно достала телефон. Втянула кое-как когти — иначе эта сенсорная пакость не работала. Открыла фронтальную камеру. Ну вот, нос крючком, веснушки чешуек, верхние клыки торчали как бивни моржа, белки остались черными (как их звать-то, чернки?), а черные волосы до плеч росли не как у человека, а на манер лошадиной гривы, оставляя лысой большую часть головы и являя миру одно острое ухо. Обычно я их расчесывала на прямой пробор и прикрывала лысый череп — примету оборотня. Но сейчас некогда. Я зло фыркнула, надела капюшон и закуталась поплотнее в шарф. Все равно холодно. А я не такая девушка чтобы ради сомнительной красоты ходить зимой без шапки и застудить себе бесценные мозги. Вот приготовления закончены, даже хвост свернулся кренделем и не торчит из-под юбки. Тут я постукиваю когтями по асфальту и понимаю, что человек бы босой по зимнему лесу не ходил. Обычно я носила любимые берцы, которые сама же закастомила шипами и клепками. Но сейчас мне было жалко их пачкать. Вот и не надела. Не подумала. Снова тихий злой рык, одергиваю юбку пониже. И неспешно отправляюсь навстречу сладкому запаху. Человечина, выпечка и дорогой гель для душа. Что-то медовое, возможно и с настоящим медом. Пасть наполнялась слюной. Дичь сама себя замариновала. Снова принюхиваюсь. Длинные волосы оказались влажными. Запах шампуня чуть послабее, что-то вроде корицы с цитрусами. Такое обычно продают под новый год. Сладкая, сладкая добыча. И глупая. Точно простынет. Итак. Начали. — Здравствуйте! Не подскажете время?       Главное не поднимать на него чёрные мои глаза. Клыки хоть не видно под шарфом. А вот глазищи у меня жуткие. — Без пяти час.       Спокойный, какой-то кошачий голос. Ну ничего, скоро ты заорешь. — Девушка, вас проводить? Здесь дикий лес. Лучше не бродить в одиночку. — Да я… Я бегала. — В такой юбке? Удобно? — Ну… Свежо. Вентиляция хорошая.       Тем не менее разворачиваюсь и беру его под предоставленный мне локоть. Стараюсь опустить голову ниже. Оскальзываюсь на злополучном льду и почти повисаю на его руке. Незаметно прижимаю пальцы покрепче. Его сердце колотится почти как мое. Да. Он-то отлично знает, с чем можно встретиться в этом лесу. Что спрятано за двумя заборами. — А вы? Вы тут как очутились? — С работы иду… — С работы? С Базы чтоль? Той самой, тайной, о которой весь посёлок шепчется? Не похожи вы на секретного агента… — А вы — на бегунью. — Конечно нет. Что в дипломате? — Мой ланч. Пирожки с мясом, сам пек. Угостить? — Я вроде не шредер… Бумагу не ем. — Бумагу? — Оригиналы секретных документов. Личные дела «объектов». Особенно интересует, есть ли здесь дело объекта «и30л2»? — О, похоже не я один тут работаю на правительство. Знаете, в следующий раз пришлите письменный запрос мне на почту, этот ваш страх электронного следа уже вот где. Не поймешь, не то гопники в подворотне, не то тайные агенты. Короче. Отчего же именно «и30л2»? — Потому что это — я.       Скидываю капюшон. Порывисто, он цепляется за отросшие острые уши. Клыки лезут из-под губ и скребут кожу. Пусть так. Промежуточная форма, уже не человек, уже чудовище. Клыкастая морда. Дьявольская, как говорят люди. Которые не способны видеть настоящих бесов. Поднимаю взгляд и обмираю сама.       Красивый. Непривычно красивый. Неприлично красивый. Фарфоровая кукла с дорогой выставки. Ожившая античная статуя с правильными чертами. Влажные еще волосы вьются как лапша быстрого приготовления. Надо придумать сравнение получше, но что может быть лучше сравнения с едой? Особенно когда речь о добыче. Он весь точно светится… Ну да, не просто точно. Буквально. Как там это, глиттер? Вымазал себе все глазницы, наклеил на лоб стразину и считает, что стало лучше. Правильно считает. У меня вот тоже во лбу стразина, правда своя, натуральная и под задачу, прятать приходится. А он ишь, насмотрелся.       Стоим, ослепленные друг другом. Охотница и добыча. Идиотка и идиот.       Наконец он неуверенно делает шаг назад. Прикрывается дипломатом как щитом. Рука шарит под плащом. Подол вздымается, высверкивают ножны. Но нет, кнопку заело, не может отстегнуть рукоять. Ну правильно, потому что надо ставить дорогие хорошие альфа-кнопки, а казеные их омеги проще выдрать с мясом чем расстегнуть, вот я всегда ставлю альфу и… Ну куда он побежал? А подраться? Крылья легко раскрываются сквозь прорези в одежде. Бегать надоело, хочу летать. Щелкаю хвостом об асфальт так что трескается лед. Отталкиваюсь лапами, легко взлетаю. Ветви и стволы не сплетались над тропинкой. Удобно и не нужно изворачиваться. Обычно в лесу я летаю как-то боком, но здесь просторно. Парю над дорогой, почти не шевелю крыльями. Асфальтовая дорожка — черный уж с белым гребнем. Красный плащ — как тряпка на корриде. И я настигаю. Схватить? Нет, он вывернется из одежды, а я только запутаюсь. Есть идея лучше. Снижаюсь, прищелкиваю хвостом, мощно загребаю крыльями. Бегущего человека так легко сбить с ног. Никакой устойчивости. Тихий вскрик — и вот моя добыча катится под холм, шурша тонкими черепками опавших листьев. Лечу за ним, примечаю стеклянный блеск замерзшей лесной речки. Не скатился б он в воду, не люблю холодное мясо. Пикирую сверху, припечатываю к земле, вонзаю когти в грудь. Он не кричит даже — шипит. Шиплю и я, передразнивая, высовывая сквозь клыки раздвоенный язык. — Попалс-с-ся… Теперь ты — мой. Белокожий, румяный и запыхавшийся. Глаза подведены красным и подводка уже подтекает. Капли пота лишь дополнили золотистые блестки. Теплая грудь тяжело вздымается. Сердце колотится практически в моих когтях. Но вот побледневшие губы медленно, мучительно медленно улыбаются. — Нет, Изольда Елизаровна. Это вы — моя. И не только начальница. Пальцы прихватывают за загривок и тянут на себя. Добыча целует меня прямо в клыкастую пасть. Так жадно и голодно, словно пытается высосать из меня душу и содержимое желудка. Переворачивает на спину, наваливается сверху, кладет пальцы мне на шею. Происходящее доходит до меня медленно. И я понимаю, насколько плохой это было идеей. Хочется вырваться, сбежать отсюда и больше не позориться. Я умею охотиться и выслеживать жертву. За это мне и платят. Но целоваться — это тяжело. Начинаю упираться. С трудом отрываюсь от впившегося в меня аки вампир человека. Мой секретарь замирает и смотрит на меня взглядом потревоженной лани: — Что-то не так? Все в порядке?       Хотелось выть.       Дело было как. В последнее время интимные отношения у нас были только с работой, и то — мазохистского характера. И вот мы хоть немного выгребли из ямы под названием «отчетный период». Выгребли и обнаружили, что близится глупый праздник, День святого Валентина. Я себя мнила слишком суровой и крутой для всех этих похожих на фаллосы розовых сердечек и крылатых младенцев с ожирением. Ужас, мутанты похуже меня. Сбыжек же был падок на дешевую романтику и отмечания всех возможных дат, от первого рукопожатия до первого соития на потолке. Не воспользоваться очевидным поводом устроить праздник он просто не мог. Секретарь с замашками тамады — это страшно. Потому мне на рассмотрение было внесено предложение — отпраздновать. После чего у нас случилась планерка. Итогом планерки были сломанный стол и принятие коллегиального решения — отметить-таки басурманский праздник самым убогим способом, до которого додумаемся. Но каким же?       Сбыжек танцевал мне стриптиз два раза в месяц — в день аванса и в день зарплаты. Было, не удивляло. В моем начальском кабинете обследованы все горизонтальные плоскости, включая стены и потолок, даже на занавесках мы покатались. Банально. Во время очередного задания были попытки попробовать на пляже, но уединение на открытой местности — уже оксюморон. А песок оказался на редкость вездесущим. Хорошо хоть искомая нами тварь жила в том самом озере и выползла на звуки возмущения… Не лучше был опыт под офисной елкой. Иголки втыкались в спину, а потом мы просто грохнули священное дерево — и это мы еще не раздевались. Было дело, примеряли мы и портупеи на голое тело. Себе я новых делать на стала, надела старые, рабочие, на которых обычно носила ножны. Это было мое раннее портупейное творение. Делалось в пределах ограниченного бюджета первой зарплаты. Так вот люверсы были настолько дешевыми, что исцарапали аж чешую. А на его позорное обмундирование из моей поздней портупейной коллекции я поставила те самые злосчастные омега-кнопки. Ремни пришлось резать. В общем, хотелось новых глупых историй.       Ролевых игр, не считая традиции выдавать его премию не в конверте, а за лямку мужских стринг, у нас еще не было. Вместе, дико хохоча на весь Департамент Наблюдения Существ, мы разрабатывали план действий. Не помню, кто из нас первый пошутил про ролевые игры и костюм «Красной шапочки», но эта идиотская идея моментально обросла подробностями. Мы привыкли разрабатывать план операции — так здесь все то же самое. Поначалу было весело. В теории — ужасно смешно. А на практике…       На практике я как-то растерялась и вышла из образа. Да и больше всего хотелось зарыться в эти листья, провалиться под землю от неловкости. Какая же ерунда! Как это глупо! В глаза-то ему смотреть тяжело, не то что что-то отыгрывать. И что? Инициативу? От меня? Простите, в этом театре идиотизма я — актриса одной роли. И амплуа мое — бревно. Что, что я сделаю? Хотелось просто посмеяться и уйти. И не вспоминать. А еще хотелось остаться и узнать, что будет дальше. Он же приподнялся на локтях и ждал моего ответа. — Сбыжек, ты извини. Что-то я… Не знаю. Вроде как это я должна была тебя свалить и взять силой. Но я это все не очень умею и понимаю. И не могу. Зря мы это затеяли. Не представляю, что тут можно сделать дальше. — Изя. Ты скажи, ты меня хочешь или как? Если нет — так встанем и уйдем, ничего страшного! — Да как тебя не хотеть?! Речь не о том. По идее я должна была что-то придумать, а я как-то к задаче не подготовилась. Думала, само пойдет. А чего-то оно не идет. — Зато ты внесла отчет с отчетами в таблицу с таблицами и выбила нам повышение зарплаты. А о таких мелочах позаботился твой исполнительный секретарь. — И что же ты мне сейчас исполнишь?       Он рассмеялся, потрепал меня за ухом. А затем ткнул мне в ключицу двумя пальцами. — Добыча оказалась приманкой, а охотница стала жертвой. Наконец была разработана сыворотка, подавляющая волю чудовища. Потом его сделают идеальным оружием. Но пока нужно провести некоторые испытания… Ну короче, ты лежи, отдыхай, я сам все сделаю, как всегда. Хорошо?       Я кивнула, рассмеялась. Лес за его спиной вдруг показался мне удивительно красивым. Переливы голубого и сиреневого, дымки белеющих ветвей, золотые нити заиндевевших колосков. Все это прозрачное, трепещущее, словно сплетенное из тумана. Казалось, поведи рукой — и все развеется. Взмахни крылом — исчезнет. Все же, февраль не такой мерзкий месяц. Налюбовавшись природой, я злоупотребила полномочиями и легонько хлопнула секретаря по заду. Лапа моя случайно задела гарду. — Это у тебя меч под плащом или ты просто рад меня видеть? — Обожаю твое тупое чувство юмора, честно, каждая твоя глупая фразочка — афродизиак для моих ушей. Ладно, погнали.       Он отстранился, попытался как-то убрать с лица вездесущие свои волосы, затем взглянул на меня с неопределенным ужасом. — Что ж я тебя по земле вожу-то, ты же испачкаешься! — И что? — И то! Мне же стирать! А тебе не холодно? Тебе удобно вообще на земле?       Мне хотелось еще сильнее закатить глаза, но дальше было просто некуда. Но я решила проявить учтивость. — Да что мне будет, я — чудовище, без пяти минут совершенное оружие. Ты-то как, человеческий детеныш? Не замерз? — Ну… Я надеялся с тобой отогреться.       Голубые глаза наконец томно сощурились. Не очень удачно пытаясь быть грациозным, он скинул плащ на землю. — Боже, и откуда ты достал этот кошмар модельера, — прошипела я не без издевки.       Сбыжек же посерьезнел. Склонил голову на бок. На его милом личике читался тяжелый интеллектуальный труд. Он будто подбирал слова. — А ты не помнишь? Это была моя форма… Еще тогда… В лаборатории. Синтетическая драконья кожа, которую не прорезать. Вашими когтями. Красный цвет — чтобы не видно крови. Вашей крови. Впрочем, я редко его надевал. Это фартук палача, а не халат доктора. Тогда я его стеснялся.       Лабораторию я помнила плохо, словно это была прошлая жизнь. Странный фантасмогорический сон. Впрочем, в зеленой дымке слоистых стекол действительно сновали красные силуэты. — Да уж… И как мы не додумались. Могли бы поиграть «в доктора». Наша тема. Засадил бы в меня свой огромный шприц, как в старые-добрые. Ты был бы отличной шаловливой медсестричкой. — Нет уж. «В доктора» мы с тобой уже наигрались.       Тонкие пальцы скользнули под толстовку и нащупали на животе шрам от скальпеля. От его скальпеля. Я вздрогнула и зажмурилась. А он подхватил меня на руки, переложил на плащ. Тот оказался неожиданно теплым, даже приятным. Действительно, гораздо лучше стылой земли и колючих листьев. — Знаешь, я боюсь его выкидывать. Та работа… Я ее ненавидел. Но без нее не встретил бы тебя. Не спас бы. Каждый раз натыкаюсь на него в шкафу и не знаю, как относиться. Ненавидеть или благодарить судьбу. И мне очень хочется, чтобы хороших ассоциаций было больше.       Он уселся мне на бедра. Живот мой уполз под ребра, пальцы ног взрыли землю. А он прижал к лицу мои лапы. Так странно. Он красавец, нежный и тонкий. А рядом — огромные когти. Мои лапы похожи на птичьи, только белые и крупные. То, чего нет в обычной природе. То, что пугает одним своим видом. Вызывает вопрос, а должно ли такое вообще существовать. И как часто я слышала отрицательный ответ. Они не могли быть рядом с такой красотой. Не в одном кадре. Но он целовал их с нежностью, на которую я никогда не была способна. Обхватил своими пальцами — аккуратными, длинными, усыпанными тонкими колечками. Теплые руки. Металл горел на его коже и грел меня. Я мелко дрожала. Не от холода, от грусти. Мне всегда делалось печально от его заботы. Легко быть монстром, выросшим в пробирке. Мыслить себя как цельное и единое существо. Никого не любить — а значит, не бояться потерять. Я даже не смогу толком умереть, лишь перевоплотиться.       Но с некоторых пор я уязвима.       Накрывает лапы теплыми ладонями, водит ими по своему горлу. Я старательно выгибаю пальцы, боюсь задеть. Хватит с меня на сегодня. Случайно придержала его когтями — и вот. Красный батик на белой рубашке. Если увидит… Нет, не убьет конечно, но будет ныть ближайшую неделю. Впрочем, тут же успокаиваюсь. Одним движением разрывает на себе рубашку, только пуговицы брызнули. Все же, не любимая. Ура, мне не будут истерить! Когти застревают в вязанке цепочек, обвивавших его шею. Хочется притянуть за них к себе, да боюсь порвать. Этого мне точно не простят. Даже если я вооружусь тонкогубцами и все починю. Потому что я мол не ценю себя, свое творчество и свои подарки. Потому стараюсь не шевелиться и просто любуюсь его телом. Гладким, белым… Опять излишне блестящим. Но этот блеск был металлический. — Ладно пупок, ты себе что, еще и сиськи проколол?!       Мои лапы тут же кладут на грудь. Тело настолько разогрето, что уж не понять, где кожа, а где металл. Где металлические бусины, а где соски. — Ну как, круто? — У тебя место свободное закончилось? Ты еще что пониже себе проколи, дурень. — Проколол бы, но боюсь, тебе же не понравятся ощущения.       Ухмыляется. Все еще красивый. Надо выработать привычку чтобы просто глядеть на него и не цепенеть. К счастью, у меня большая насмотренность.       Кладет мои лапы себе на талию и тянется к молнии на моей толстовке. — Зачем? — спрашиваю я максимально безразлично. — Ну так не честно, я тут сижу, сиськами сверкаю, во всех смыслах. Давай тоже присоединяйся.       Заскрипела молния. Взгляд его, обычно томный и задумчивый, все сильнее оживлялся. Только — чему? Грудь моя была лишь рудиментом, причем довольно небольшим. И то — покрыта пластинами. На рептилию я походила больше чем на человека. И все же, раздевал он меня с искренним воодушевлением. Каждый раз. Словно подарок распаковывал. От пронзительного взгляда хотелось сжаться, спрятаться под панцирь одежды. Казалось бы, чего он там не видел. Сам же меня вскрывал. — И как я мог резать такое красивое тело. Как рука поднялась… — Да удивительно, как много всего у тебя на меня поднимается… — Изя! Все! — Ой!       Он распахнул толстовку, как распахивал трупный мешок. Я подтянула лапы к груди. Мне нечего прикрывать, у меня и молочных желез-то нет. Но казалось, что у меня нет кожи. А мой мучитель решительно развел мои лапы. Ледяными, чтоб его, руками. Как я забыла! Вот дурак! На холоде — в одной рубашке. И его брови поползли вверх, когда я резко перестала стесняться и сама стянула толстовку. — На вот, надень, идиота кусок. Простудишься еще, больничный тебе оплачивать… — Ну ты прям от меня суетливости понабралась… Ладно, ладно, только не скалься.       Он расстегнул пояс с ножнами и отбросил его в сторону. Закутался в мою толстовку и принялся деловито поправлять волосы. Я думала о том, как ему идет черный цвет. Каким ярким делает. Каким интересным. Впрочем, ему шло все. Вслух я сказала иное. — Еще и додумался, с мокрой головой, на холод… Намывался перед свиданкой, полчаса его ждать пришлось, кому оно надо… — Так! Сейчас домой пойдем. И ничего не будет. Спать лягу на диване! И премию попрошу в конверте! — Думаешь, я тебе конверт в стринги не запихаю? Да легко, еще место останется. Много…       И ему, бедному, пришлось прибегнуть к единственному способу меня заткнуть. Он обрушился на меня всей массой своего красивого тела. Обхватил подбородок и прижался губами к моей ухмыляющейся клыкастой пасти. Я же закрыла глаза и раскинула руки.       Я умела летать. По-настоящему. Отталкивалась от земли, взмахивала крыльями и поднималась в небо. Но когда он меня целовал, полет был иной. Земля падала подо мной. Странно пульсируя и закручиваясь. Как же хотелось обнять, прижаться. Впиться в него с той же страстью, ответить. Но нельзя. Опасно. Он такой хрупкий. Всего лишь человек. Надо сдержаться. Вот он уперся пальцами мне в щеки, разжал челюсть. Поцелуй стал глубже. Пасть наполнилась мятным привкусом, острым в своей свежести. И я почти расслабилась. Но губы коснулось колечко. А кончики моего языка обвили металлическую бусину. — Ты што, шдурел? — выдохнула я ему в губы. — Чего не так-то? — Когда ты успел язык проколоть? — Помнишь, я неделю молчал? — Да, славное было время… Слушай, мы ж на холоде, а это — металл. Я к тебе не примерзну? — Холод? Какой холод? Мне жарко. Тебе холодно? Так сейчас я тебя отогрею, ледышка ты моя! Изольда… Изо льда… Сейчас ты у меня таять начнешь. Местами.       Я бы что-то умное точно ответила, но в моей мудрости тут явно не нуждались. И снова заткнули поцелуем. Я зарычала, но в этот звук не легло ни ноты агрессии. Больше похоже на урчание довольного кота, которого накормили и чешут за ушком. Уши у меня самой подрагивали от удовольствия, и ловкие пальцы тут же принялись массировать их острые кончики. Мое мурчание приобрело ритм и некую мелодичность. Мягкие губы соскользнули с моего рта и прижались к шее. Раньше это было щекотно. Сейчас — приятно. Урчание перешло в хрип. Как могла, я сдерживала голос. А как хотелось самой впиться в его шею! Белую, гладкую, пахнущую медом. Наверняка вкус слаще запаха… Как у варено-копченой куриной грудки… Но нельзя. Нельзя… Я не сдержусь, челюсти сомкнуться, зубы вспорят это пряное мясо. И все. Я буду неуязвима. Но совершенно несчастна.       Он спускается все ниже. Продевает руки под одежду и мнет мне спину. Уже знает, что и как я люблю. Знает, что кожа сбоку от пластин самая нежная. Он сам когда-то вскрывал меня именно там. И прижигал мои внутренности своими слезами. Дрожу, выгибаюсь. Вдавливаю хвост в землю чтобы не захлестнуть по спине. Когти зарываются в складки плаща, скрипит рвущаяся подкладка. Нельзя, нельзя его трогать. Люди такие хрупкие. Только любоваться. Только смотреть когда хочется растерзать на части и сожрать. И вот так каждый раз. Смотрю, как целует мои шрамы. Белые, почти не видны на белой же чешуе. Целует так пылко, будто надеется, что от этого они исчезнут. Впрочем, в чем-то он прав. — Прости меня. Я не хотел. Ты ведь знаешь, знаешь, что не хотел. Не выбирал ту работу, не выбрал ту боль. Я мечтал помогать, а не калечить. Ты же знаешь? — Доколе мне слушать твои извинения? Минуло столько времени. — Но шрамы же остались. И напоминают обо всем. — Послушай, Сбыжек… Нет. Танрис.       Вздрогнул от звука старого имени и поднял на меня глаза. Хотелось зарыться пальцами в светлые волосы, потрепать по голове. Да только с моей ловкостью я скорее скальп сниму, чем утешу. Мне и простые объятия давались с трудом. А при такой близости я и вовсе не контролировала свое хищное тело.       Почти каждый раз эта грусть. Обязательная прелюдия. Но чему же удивляюсь? Он буквально тычется носом в следы собственных изуверств. И мне было бы страшно, будь он к ним равнодушен. — Послушай. Ты давно залечил все мои шрамы. Твои собственные, чужие. Все в порядке.       Что сказать. Соитие — вообще процесс типовой, сводится в итоге к одним и тем же примитивным действиям. Что мне придираться к одной и той же его грусти, стоит только приметить очередной старый шрам. К грусти столь же стандартной и неотвратимой, как ласки и некоторые телодвижения. Хотя, если быть честной до конца… Эта его трогательная впечатлительность, его сожаления и извинения нежили мою душу. И мне нравилось.       А он уже целовал покрытый пластинами живот. Пришла пора моего ритуала. Каждый раз смущаться как в первый. И было бы чему. Все интересное скрыто под пластинами. В целом я могла бы ходить голой и совершенно никого не смущать. Но каждый раз как чувствовала его дыхание внизу живота, хотелось отползти куда-то подальше, прям на лопатках. Вот же срамота! Я стиснула зубы и сомкнула колени. Нет, никогда я к этому всему не привыкну!       Он же попытался задрать мне юбку, как вдруг вздрогнул всем телом. А затем принялся брезгливо тереть ладонь об подкладку плаща. Полез в поясную сумку за антисептиком. — У тебя подол весь в земле! — А ты думал? Я по твоей милости полчаса в засаде сидела! — Знаешь, это натолкнуло меня на мысль. Хочу, чтобы ты сама передо мной разделась. — Что, не так сильно ты меня любишь, боишься руки замарать? — Не в грязи дело. Тебе страшно меня обнять — это понятно. Я помню, как ты взмахом хвоста перебила мужику позвоночник, я сам немного в ужасе. И я сам все сделаю, это не проблема. Но иногда мне кажется, что передо мной все еще парализованное тело на хирургическом столе. А я — чертов некрофил. Хочется знать, что ты все это хочешь, а не лишена воли. — Я хочу, но. Но так стыдно. Когда все делаешь ты — то я как бы не причем. А так я… Как будто хочу быть с кем-то… И ведь правда, хочу же. Но я стесняюсь… Себя, тебя — всего. Зря я это сказала.       Оборотни — не люди. Мы одиночки. И внутри сверкает гордость. Здорово видеть всех этих слабых, зависимых людишек. Унижающихся ради крох чужого тепла. И чувствовать себя более сильной. Не ластиться, не искать одобрения. Нравится быть именно такой, лишённой человеческих слабостей. И так трудно признать, что кто-то нужен. Пусть не как обед из трёх блюд для голодного, как это у людей. Скорее как закуска под сериал. Чипсы, сухарики, вобла. Бесполезная еда. Скрасить время. Порадовать рецепторы. Вполне можно обойтись.       И я могла обойтись без него. Встать и уйти жить в лес. Пресной, невкусной жизнью. Да и с метафорой я не очень угадала. Другие люди были горькими, пересоленными, приторными, а чаще — протухшими. А он был моим лакомством. Он старался ради меня. Постоянно. И я разрывалась между удовольствием от общения и гордостью одиночки.       Взгляд его делается задорным. Скрестил руки на груди, снова склонил голову на бок. — Ах стесняешься? Меня? — Тебе тоже хребет сломать? — И правда, стесняешься. Это даже мило.       Я своих чувств решительно не понимала. Каждый раз одно и то же. Каждый раз этот стыд. И он тоже мне нравился. За это я себя особенно ненавидела. Мои лапы мягко положили на кнопки на поясе. Юбки я шила сама, огромная черная ткань пару раз оборачивалась вокруг тела и держалась на кнопках. И я пожалела, что поставила здесь альфа-кнопки. Вот тут нужна омега. А лучше — зашить армированными нитями. И пришпилить к телу строительным степлером. Когти обвивают металл. Щелкает замок. Медленно отвожу один край в сторону. Это только первый слой, видна в лучшем случае часть бедра. Кладу лапу на вторую кнопку. Снова щелчок. Когти впиваются в ткань. — Не могу. — Знаешь, ты такая красивая. И ходишь в этих балахонах, зимой для меня твои запястья — уже что-то непристойное. Мне порой неловко даже смотреть на тебя без твоего разрешения. Так сейчас можно? Пальцы комкали черную ткань. Я медленно сдвигала лапу. Тихий шелест. Прохлада по коже. А я горела изнутри. Его пальцы уже скользили по брюшным пластинам. Я уставилась на него. Он же смотрел на меня. Серьезно, собранно и немного завороженно. Как тогда. — Красивая. Какая же ты красивая. Ты ведь любишь меня? Любишь?       Его ладонь скользнула мне между ног. Он продолжал смотреть мне в глаза. Я зажмурилась, щелкнула зубами. Пальцы мяли и массировали упругий щиток. Первое и величайшее открытие юного практиканта Танриса — где спрятаны гениталии оборотня. Он никому о нем не рассказал. А мы чудесно провели время. Половая моя система совершенно точно не работала, у нас вообще партеногенез. Но внизу живота все стягивало. Я чувствовала, как из-под пластин течёт влага. Я рыкнула, выгнула спину. Сомкнула колени, плотно прижала хвост. — Что это за дела? Раздвинь ноги. Как мне прибавку к зарплате отрабатывать? — Тебе надо — ты и раздвигай, совсем обленился… — Ну мало ли, может тебе не хочется, может я тебе вообще разонравился. Я тут же все прекращу и уйдем отсюда. — Только попробуй! Штраф наложу! Без премии оставлю!       Пожалуй, колени мне развели слишком порывисто. Как и пластины. В принципе меня можно было уже не трогать, на этом моменте мне хватало просто понимания, что меня там разглядывают. Лицо и плечи запылали, я запрокинула голову и хрипло, рычаще выдохнула. Вдохнуть, увы, не получалось. А он неторопливо забирался пальцами под раздвинутые чешуи. — Ты руки хоть хорошо помыл, бесстыдник? — А то ты меня не знаешь! — ответил он мне буквально в самое нутро, — Я и душ принял, и зубы почистил, без антисептика вообще из дому не выхожу. А не сидел, как некоторые, в грязной луже, пяткой в крысе. — Эй! Ты что себе по…       Тут он себе и позволил. Вообще все. Он вообще любил меня целовать и пожалуй ему было все равно, куда. Я подавилась собственной мыслью, из горла вырвалось натужное кряхтение, а тело мое изготовилось завязаться в узел. Стратегия отползти на лопатках показалась действенной, я даже к ней прибегла, но больно приложилась макушкой о дерево, в корнях которого мы угнездились. Звездочки в глазах пестрили и до удара, а после ощущения мои наполнились небывалым многообразием. Он же лежал на моем хвосте, уперся локтями мне в ноги. — Короче, я придумал, — воодушевленно донеслось снизу, — в следующий раз надо взять домкрат! Столько сил трачу чтобы просто тебя удержать. А мог бы на что-то более полезное…       Впрочем, на полезное сил хватало. И я бы даже об этом сказала. Я даже попыталась, выдавив из себя придушенный хрип. Странное чувство. Хотелось извернуться, выскользнуть из его рук. Но в то же время хотелось прижаться сильнее. К его пальцам, к его языку. Позвоночник извивался, покачивались бедра. Дергался и хвост, придавленный чужим телом. Сбросить не получалось. Я попыталась сесть, посмотрела вниз. Как золотистые его волосы рассыпались по моим ногам. Как пальцы распластались по бедрам. Как он целовал меня, там, внизу.       Каждый раз как в первый. Этот раздирающий стыд. Так близко, так хочется прикрыться, одеться. Чтобы никто не видел моего тела. Я повалилась на спину и закрыла лицо лапами. — Ну нет, так не пойдет. Изольда… Объект «и30л2»… Посмотри же на меня.       Меня трясло. Верхнюю половину — от стыда. Нижнюю — от причины этого стыда. Я свернулась, зарылась пальцами в волосы, попыталась поджать под себя ноги, обернуться хвостом. Что же, это мой ритуал. И я не знаю, чего мне больше хотелось. Спрятаться? Или чтобы он запретил мне от него закрываться. Был рядом, не оставлял одну.       Теперь он перехватил меня за запястья и отвел лапы от лица. Смотрел в упор. Один и тот же ритуал. Мы его проходили. Но сейчас что-то во мне оборвалось. — Да, посмотри на меня! Хорошенько! На рожу мою клыкастую! Я — чудовище! Химероид, дракон, оборотень. С атрофированной половой системой, которая вовсе не используется. Ты что, правда меня хочешь? Тебе правда не противно? Касаться меня? Целовать? Смотреть на меня? — Нас учили, что вы — дьяволы, бесы, нечистая сила. Но я помню, как впервые увидел живого оборотня. Тебя. Такую же как сейчас. Голую, в той огромной колбе. Все это тело, полное неизъяснимой грации. Творение профессионального художника, а не дикое порождение хаотичной природы. Я тогда решил, что в жизни не видел ничего красивее. Мне было шесть лет. И я до сих пор так считаю.       Руки стискивают поясницу и я вскрикиваю. Дальше идет запрещенный прием, пальцы скользят по моим ягодицам. Оглаживает их изнутри. Проводит по основанию хвоста. Я задыхаюсь и хриплю, перекатываюсь, не в силах замереть. Я просила его так не делать. Потому что слишком приятно. Потому что в голове разрывается тротил и я перестаю соображать. Конечно, этот гад меня не слушает. Судя по шороху внизу, сегодня мы таки дойдем до конца. Снова перехватывает мои бедра, удерживает их на месте. — Что, уже? Я уж думала, до темноты не успеем, так и будем тут валяться, пока ты не окоченеешь… Твою ж дивизию!       Это было скорее неожиданно. Он никогда не причинял мне боли. Даже в наш первый раз. Даже когда резал — колол двойную дозу анестезии. Другие вообще ей не пользовались. Он понимал мое тело лучше, чем я сама. Да, той попытки обойтись собственными силами я никогда не забуду. Скучно и неприятно. Странно, что не разодрала себе нутро когтями. А с ним… С ним это все действительно имело смысл. И сейчас я тяжело и громко дышала. Он же аккуратно лег на меня, приобнял, зарылся пальцами в гребень гривы. Склонился к уху, затрепетавшему под его дыханием. — Тихо, тихо, дыши. Все хорошо… Все в порядке. Не спешим, все хорошо, отдышись. Вот так. Тебе удобно? Точно удобно?       Я поняла, что действительно задерживаю дыхание. Медленно выдохнула. А задышала им. Этим сладким, медовым запахом. Принюхивалась, утыкалась носом — и не могла оторваться.       Вроде бы одни и те же действия, даже одни и те же слова. Вопрос «тебе удобно» звучал от него чаще чем признания в любви. И заменял их все.       Но каждый раз — так приятно. Совершенно не надоедает. Я сжала челюсти. Так хотелось просто взять его за руку. Почувствовать больше поддержки. Но его кости хрустнули бы в моей лапе как засушенные листья. И я сжала кулаки. До боли, до теплой крови под когтями. Но вдруг легкие его пальцы скользнули по моему запястью. Все еще влажные и немного липкие. Скользнули меж когтей, сплелись с ними. Я замерла. Страшно дышать, пугал стук собственного сердца. Вдруг дернусь, вздрогну, сожму лапу… А он, будто не понимая всей опасности, начал двигаться. — Тихо, тихо. Если надо будет остановиться — скажешь. Скажешь ведь? Изя, ты опять не дышишь. Давай, потихоньку. Расслабься, все же хорошо. — Не надо… Не держи меня за руку. Я же и сломать могу… — И сильно облегчишь мое чувство вины.       Мой хребет то сворачиваться, а то наоборот выгибался. Все дыхание сделалось рычащим. Старалась не шевелить руками, но хвост молотил по земле. Глухие удары. Шерох листьев. Чавканье грязи. И другие влажные звуки.       Секретарь мой дышал тяжело. Сердце его стучало будто о мои ребра. Упругий пресс жался к моему мягкому животу. Хотелось обвить ногами, но боялась сломать его кости. Зло рычу и запрокидываю голову. Калейдоскоп голых ветвей кажется мне неописуемо прекрасным. — Изя, я… Это, как его, того… — Звучит интригующе… — Знаешь, я… Я… Никого кроме тебя не вижу. Люблю на тебя работать, люблю с тобой жить и даже менять резину на твоих жигулях. — Спасибо, блин, про жигули вообще до слез торкнуло… Ах, черт! — Не язви. Чем больше тебя узнаю — тем больше ты мне нравишься. Как только остаюсь один — начинаю скучать. И даже в мыслях — о, это бы Изе рассказать, о это бы Изе показать, а интересно, а что она на это скажет. Ты не просто часть моей жизни. Ты часть меня. Как сообщающиеся сосуды… — В данный момент — буквально.       Трудно было не улыбаться. Кого-то разбирает на пошлости, ну а мне приходилось слушать сбивчивые монологи о глубине чужой симпатии ко мне. Возможно, других бы такое не завело. Но мой хвост молотил из стороны в сторону, со свистом рассекая воздух. — О, я гляжу, кто-то у нас отживел… — Нет, стой! Чтоб тебя!       Рука своевременно выскользнула из моей лапы, как из сработавшего капкана. Подлезла под спину и прижала к его груди. А вторая устремилась вниз. Вот тут я зарычала, действительно зло и громко. Послышалось карканье и испуганное хлопанье крыльев. Но это ни на что не повлияло. Он лишь сильнее надавливал на то, что лучше бы не трогать. Звуки я издавала жуткие, в самый раз для фильмов ужасов. Низкий рокот катился по земле, сплетался с шипением и каким-то хрипом. Человеческое тело бы так не звучало. Да ни один живой организм не нёс в своем голосе столько жути. На этом фоне вполне вменяемые человеческие стоны моего бесстрашного секретаря стали походить на крик ужаса поедаемой заживо жертвы. А потом я не выдержала, обхватила его лапами. Сцепила их замком, чтобы не впиться в него когтями. Прижалась лбом к плечу. Не удержалась — провела таки языком от ключицы до уха. Вкусный. А он все сильнее прижимал меня к себе. Моя грудь увлажнилась от крови из его царапин, щекотали горло мои же кулоны, подаренные ему.       И ведь странно. Как это все… Интересно. Эти объятия, эти примитивные движения, наполнявшие мое тело легкостью. Простое и бессмысленное занятие. Не книжка с захватывающим сюжетом. Не Интернет. Просто прикосновения. А оторваться — невозможно. Ждешь. Думаешь. Мечтаешь. А когда они случаются — охватывает сразу столько ощущений. Удовольствие и нетерпение под амальгамой покоя. Тело иначе воспринимает реальность. Телу она кажется волшебной. Даже моему. Потом спрошу у Сбыжека, что там вырабатывается во время процесса. И вырабатывается ли это у меня. Но это потом. Сейчас мне просто хорошо. Но вот мое тело обмякло. Мышцы разом расслабились, отяжелели. Блуждала идея, что надо шевельнуться, но совершенно их не касалась. Да и Сбыжек повалился сверху. Вздрогнула. Дернулась. Обняла его обессиленными, разодранными в кровь лапами. Уложила подбородок на плечо, зарылась мордой в волосы. Он осторожно гладил меня по спине, обводил пальцами чешуи. — Ты как? Что-то хочешь? Тебе удобно? Тебя укрыть? Оденемся и пойдем? — Сбыжечка, обожаю твою суету, но давай просто полежим. Посмотри, какое небо интересное, успокойся.       Небо действительно стало красивее. Оно целовало нас снегом. Крупным, белым. Растворялись деревья и звуки. Да весь мир вокруг растворялся. Департамент отрезан новой, третьей стеной. Его отчеты, его заговоры. Я зафиксировала мысль, что за тем охранником стоит проследить. Стоит действительно послать Сбыжека на чай. И пусть почаще носит этот плащ, вдруг кто еще из «старой гвардии» вспомнит былые деньки. Ведь многие избежали наказания. А я буду вспоминать очередную нашу глупую выходку. А не круглые лампы и звон хирургических инструментов. Да и одна из моих черных толстовок пропитается несмываемым сладким запахом и станет любимой. Но это потом.       Я действительно чудовище. Уродливая личина. Скверный характер. Я постоянно бубню. Когда я не бубню, то из меня лезет глупый сарказм. Но я патологически не могу сказать ему что-то ласковое. Нежное. То, чего он правда заслужил. Попсовое, затасканное слово «любовь» было так далеко от чего-то красивого, что медленно разгоралось в моей душе с тех пор как мы познакомились. Хотелось что-то сказать, но сгорали не то что слова — сами мысли. Все казалось мне глупым и пошлым, не достойным его. И я ничего не говорила. Кроме очередных гадостей. Хочется думать, что за всеми моими колкостями он слышит, как дорог мне. — Слушай, Сбыжек… Ты же это знаешь, да? — Конечно знаю! А что именно? — Что я… Что я тебя… Ну, того… Этого… — Любишь? — Да, именно, слово как-то из головы вылетело… — Это очевидно. Иначе тебя бы здесь не было. Это человеку нужно тепло и общество сородичей. Вы, оборотни, одиночки. — Да, все так. Но я так мало тебе говорю о своих чувствах. Мне право неловко. — Изя. Ты сварливая, скептичная и способна раскритиковать любую светлую идею. Иногда мне кажется, что я тебе нужен только чтобы ко мне придираться. Но ты рядом, ты верная, ты бережешь меня на заданиях и… — Не такая уж я критичная! К примеру я искренне считаю, что ты самый красивый мужик из всех кого я видела. И вижу, какого труда тебе это стоит. И ценю. А к себе я столь же жестока. И не понимаю, почему ты не мог выбрать кого-то получше. Симпатичнее. Приятнее. Проще. — Потому что дрессированная собака — это скучно. А я хотел дружбы дикого волка. — И получил...       Я неуверенно приподнялась на локте. Сбыжек смотрел на меня. Красные подтеки на веках, белые хлопья на ресницах, блестки и снежинки. Ласковая улыбка. Я выдохнула. И аккуратно приложила к ней свои губы. Я боялась разомкнуть челюсти, боялась задеть клыками. Это и поцелуем не назовешь. Так, прижалась. Остальное он сделал сам, мне оставалось только подставлять лицо. Но мне было спокойно. И я знала, что смогу себя сдержать. Аккуратно продела когти в его припорошенные снегом волосы. Расслабила руку. Ладонь мягко опустилась на его шею. Хотелось подогнуть пальцы, обвить ими. Но нет, опасно. Поцарапаю. Дышу так медленно как могу. Разворачиваю крылья. Большие, черные. И укрываю нас от снега. Он стучит по ним, аккуратно, как по зонту. А под перепонками так тепло от разогретых тел. Чувствую, как он бережно оборачивает пальцами мою вторую лапу. Гладит. Это безопаснее чем сплетаться пальцами. Греюсь лапой о тепло человеческой руки. Да, я не так чувствую холод. Но вполне ощущаю нежность. Жмурюсь от удовольствия. От пряных запахов. Пожалуй, был смысл отмечать этот дурацкий праздник. — Кстати, Сбыжек, а что у тебя в дипломате? — Как что? Пирожки! Хочешь?