Алый огонь нашей пылкой любви

" Куй кузнец пока горяче, сердце в рëбрах вспыхнет свечей… "

Советская Москва. Осень. Начало шестого. Оба с самого утра понимали, что между ними сегодня что — то случится. Что — то невообразимое, особенное, но о чëм обычно никому не говорят. А если и говорят, то только в откровенных вечерних беседах, осторожно и без мелких деталей, от смущения уводя взволнованный взгляд, поглядывая на тёмное — синее небо, стараясь найти в нëм покой. А понимали они вероятность того, что «что — то» случится, исходя из своих давних, известных друг другу, укоренившихся в душе чувствах, искренних и честных, а также из того, что запланировали вечерок провести вместе, в домашней обстановке, напрочь позабыв о том, что они вообще являются целыми огромными государствами со всеми вытекающими полномочиями и обязанностями. И «что — то» случилось. Произошло, свершилось… Свершилась яркая, пылкая кульминация всех — всех чувств, что теснили их сильные груди и сердца! Закатное солнце, пробивающееся сквозь бежевого цвета тюль. Тишина. Время затекло, затянулось как вязкая карамель, растягивая каждый жизненный миг… Иван расслабленно лежал на белоснежных простынях, немного свесив ноги с края кровати. Минуты назад на его бледном лице играла детская улыбка, он вёл непринужденную беседу с своим товарищем. Но что же сейчас? Его пухлые губы лишь слегка приоткрыты, глаза засверкали по — иному, а на мягких щеках вдруг залёг лёгкий, пока что едва заметный, румянец. Взгляд Ивана был направлен вверх, к прекрасному цветку пиона, который с каждым годом раскрывался всë больше и становился всë краше… Ван Яо. Он сидел рядом, возвышаясь. Его маленькая ладонь легла на грудь Брагинского, в стороне его сердца, словно хотела почувствовать ритм биения. Губы поджаты, глазки так взволнованы, а взгляд смотрит вниз, прямо на своего любимого… Встреча Янтаря и Александрита. Обладатель второго оттенка весь во внимании ожидал следующих действий от первого. Ван ненадолго отвёл взгляд, смуглые щеки начали постепенно наливаться краской. — Иван… Кажется, я очень сильно люблю тебя. — раздался голос с азиатским акцентом, осторожно выражающийся по — русски. — Мне хочется с тобой чего — то особенного. — голос дрогнул при упоминании «особенного». Яо взглянул на Ивана, полными любви и желания глазами. Черные ресницы дрожали. Брагинский улыбнулся Вану. Улыбнулся искренне. — Ах, Яо… Тайно грезишь о таких непристойных вещах, представляя в них своего русского товарища? — подколол его мужчина, и, хитро улыбаясь, незаметно скользнул широкой ладонью по тоненькой осиной талии, что при малейшем касании удивленно вздрогнула и выпрямилась. Яо смутился, покраснел, потупил взгляд. Его раскусили так быстро! Он был возмущён тем, что Иван иногда читает его как открытую книгу. — Да. — пробубнил взволнованный голосок. Брагинский усмехнулся. — Хочешь меня, верно? — продолжал дразниться мужчина, наблюдая, как смуглые щеки всё больше и больше розовеют. Ван вновь повернулся к партнёру. Он согнулся над ним, поставив руки по его бокам. Тёмные прямые волосы свесились с узких плеч, упали на широкие плечи русского, на его шею, закрытую тёплым алым шарфом. Китаец приблизился к уху любимого. — Хочу, Иван, хочу… — прошептал Яо пылко, прикусил мочку уха Ивана и поцеловал еë. Сейчас же вспыхнули уже щеки русского. Белые брови вскинулись вверх. Когда китаец отстранился, янтарь и александрит снова встретились. Оба полные одинакового сильного желания. В эту секунду внутри у обоих загорелся огонёк. Остались только они вдвоем в этом мире. Он и он. Любовь породила начало возбуждению и желанию. Желанию слиться друг с другом в страстной любви… Иван притянул к себе Яо ещё ближе, а тот приподнялся, раздвинул ноги и сел сверху, оседлав его бедра. Оказалось, так приятно ощущать тяжесть тела любимого человека на себе, от чего Брагинский прерывисто вздохнул… Впервые. Впервые его объект воздыхания так близко к нему, так интимно близко… Ван был таким худым, словно берëзка, таким изящным, даже когда изгибы его тела скрывала одежда. Хитер и красив, как лисица, но порой коварен, как змея. А Брагинский — полная противоположность: малость пухлая, но мускулистая фигура, но в ней присутствовала некая нежность. Нежность в этих широких плечах, больших ладонях, высоком росте…нежность, сравнимая с медведем — милая, но скрывает в себе опасную силу. Ивану всë нетерпелось раскрыть строжайший секрет, что так манил его. — Яо, прошу, позволь мне снять с тебя одежду… — после немого согласия русские руки потянулись вверх, стали медленно расстегивать тëмную рубашку из плотной ткани, раскрывая этим первые виды дорогого, красивейшего сокровища. Рубашка спала с узких плеч… Не описать, с каким восхищением Иван глядел на это тело… Не тело, а храм искусства! Такая же смуглая нежная кожа, ярко выраженные ключицы и кадык, тоненькая журавлиная шея, руки хоть и казались слабыми на вид, но в них крылась сила, изгиб талии был плавен, словно был выточен из дерева величайшим мастером, живот и бока были впалыми, такими, что можно было пересчитать рёбра, но не все, а грудь Яо была немного мягкой, на которой так любил лежать Иван, тайно вслушиваясь в сердцебиение возлюбленного. Пока Брагинский отдался любованию, Ван лишь краснел всё дальше, уведя взгляд и кусая губы. Наконец, он решил, что ему тоже пора действовать. Наклонился и захотел расстегнуть бирюзовую форму Ивана, но в ответ получил громкий влажный поцелуй в шею, а затем покусывание. С губ Яо слетел вздох неожиданности, а затем удовлетворенное мычание. — Ах! Иван…- Ван с удовольствием прижался к могучему телу под ним, Пухлые губы будто были созданы для того, чтобы целовать чувствительную шею. Иван оставил засос. Знак принадлежности. — Мой. — прошептал он на ухо китайцу. Яо потрогал место засоса… Странные ощущения, немного болит от укуса, но так приятно. Он ухмыльнулся и взглянул на Ивана, будто задумал что — то. Ван вошёл во вкус и поборол смущение, чему Брагинский был несказанно рад. — Ну наконец-то, Яо, ты стал собой! Узнаю эти хитрые глаза! — обрадовался он, как вдруг заметил, что не всё так просто. — Что ты заду- Русский не успел договрить. Китаец резко одернул его алый шарф и прильнул губами к его бледной шее, чтобы тоже оставить засос. Иван тихо ахнул. Кажется, это очень понравилось Яо, и он решил оставить второй засос, ещё дольше целуя и кусая кожу, заставляя любимого блаженно вздыхать. — Вдвойне мой. Полностью. Вдоль и поперёк. — прошептал Ван на ушко Брагинскому, тихо смеясь от довольства собой. Он отдалился, глядя на смущенного ошеломленного русского. Естественно, ведь Иван совсем не привык, чтобы его шею видел кто — либо, а тем более — целовал. Но ему это очень нравилось. Иван, не отводя взгляда от любимого, снял шарф и отбросил в сторону, стал расстегивать свою форму сам, а затем полностью снял её верхнюю часть и серую застиранную майку под ней. Яо опустил взгляд на оголенную грудь Ивана, приложил к ней руку, легонько сжав. Ах, как мягко! Брагинский, несмотря на своё удивление, позволил партнёру продолжать исследования и ласки одобрительной улыбкой. Ван положил вторую руку на грудь любимого, что была весьма не малых размеров. Конечно, ведь в ней теснилась широкая русская душа. Ван стал нежно сжимать и поглаживать грудь русского, трогать розовые соски, а затем руки вовсе ушли вниз, к торсу. Дыхание Ивана участилось. — Яо… Т-ты так искусен во всех своих движениях… Ещё немного, и на седьмое небо меня вознесешь. — усмехнулся Иван, блаженно вздыхая от удовольствия. А Ван реально решил вознести Брагинского на «седьмое небо». Своими тонкими губами он прильнул к телу чуть выше пупка, нежными поцелуям двигался вверх по торсу и чувствительной груди. По телу Ивана прошла дрожь, с его раскрытых губ слышались сдержанные стоны. Наконец, Яо поцеловал кадык, подбородок и жадно впился в пухлые губы. Русский принял поцелуй и углубил, прижал к себе партнёра, положив руки на его бёдра. Китаец немного смутился и даже растерялся от такого смелого жеста, но русский воспользовался моментом и сплелся своим горячим языком с языком любимого в французском поцелуе. После окончания, Яо отстранился, сглотнул, и снова впился в любимые губы. И ещё раз. Он всё не мог насытиться, а Иван лишь потокал его желаниям и тем временем незаметно расстегивал ремень Яо. Почувствовав слишком свободный пояс штанов, он закончил поцелуй и заметил, что его медленно раздевают дальше. И без разрешения. Возмутительно… Но он ничего не возразил… И вот, одежда уже на полу, выкинута так небрежно, как что — то совершенно не нужное. Два горячих молодых тела жмутся друг к другу с нетерпением и желанием. Вот вот это случится… Как же приятно, как же приятно! Спустя десятилетия, спустя столько встреч, свиданий, объятий, писем, букетов подсолнухов, поцелуев… Спустя стольких откровенных моментов, когда в свете ночного светила всё время ночи было предоставлено им на растерзание, но те не решались, боясь и смущаясь… Поверьте, любовь такая разная для всех нас. Любовь это не только нежность и подарки, не только забота и ежедневные встречи, не только безбашенные идеи и яркие воспоминания, но и становление единым целым. И душевно, и физически. Души Ивана и Яо сплелись, как китайский традиционный узел, как венок из полевых цветов русских полей. Слились в единое целое, через радость и горе. И вот — вот сольются тела… — Яо, ты готов? Если будет больно — обязательно скажи. — прошептал Иван и убрал с красного и очень взволнованного лица Яо немного взмокшие от пота пряди волос. — Г-готов. Начинай, Иванушка… — ответил Ван дрожащим голосом, от волнения и желания. Брагинский был сверху, держал ноги любимого под коленками, а сам расположился между них. Он сам уже изнемогал от желания, но терпеливо ждал, пока его партнёр точно будет готов. Сказать, что Иван волновался — ничего не сказать. Глядя на это маленькое худое нежное тельце, на хрупкую хрустальную вазочку, Иван очень боялся, боялся навредить в следствие своей неопытности. То и дело его сильные руки подрагивали. Но тут он получил одобрительный кивок, начинать. Ван затаил дыхание. Но тут же с его губ сорвался короткий прерывистый стон, дыхание утяжелилось… Как горяче, как узко и больно… Но приятно. Безумно приятно. С каждым толчком, с каждым осторожным движением, сопровождаемым тихими вопросами от Брагинского «Не больно? Всё хорошо? «, который пытался сдерживать вздохи и довольное мычание. Смущался. Комната наполнилась сладкими стонами удовольствия и слабым скрипом кровати. Яо дрожал, прогибаясь в спине и пылко говоря что — то на китайском, в те секунды, когда воздуха хватало, чтобы заговорить. Как горяче и быстро, как нежно и приятно! Хотелось ещё и ещё… Случилась, случилась страстная кульминация чувств! Брызнули слезы, тела обмякли, задрожали коленки. Разгорелся огонь! Разгорелась любовь и обожгла, больно обожгла! Ещё секунда, ещё несколько секунд!.. И животы наполнились теплым тягучим чувством. Иван устало лежал на кровати, головой на подушке, всё ещё тяжело дыша. Одна его рука была под головой, а другая нежно обнимала Яо, дрожащего и плачущего от счастья. Ивану тоже хотелось, но он не проронил слез. Он улыбался. — Ах, горе ты моё луковое, Яо. — ослабшим голосом сказал Иван и поцеловал любимого в макушку. Ван приникнул к груди Брагинского, тяжело вздохнув, и поцеловал еë. — Иван… 我爱你! (Я люблю тебя!)— чувственно сказал он и крепко обнял. — И я тебя, представляешь? — усмехнулся Брагинский и ещё раз поцеловал партнера. Они пролежали так долго, в объятиях и ленивых разговорах, не желая отдаляться друг от друга ни на милиметр. Золотое солнце сменилось закатом, закат — сумерками. Совсем вскоре, как только опустилась темнота, Яо стал засыпать. Лунный свет освещал комнату и нес с собой хорошие сны. Иван заботливо укрыл товарища одеялом, прижал к себе и тихонько запел, словно колыбельную песню. — Не слышны в саду даже шорохи, всë здесь замерло до утра… — плавно запел тихий, глубокий голос. Это была любимая русская песня Яо. Спокойная, нежная, и такая красивая. Ван прижался к Брагинскому по — крепче, улыбнулся уголками губ, медленно засыпая. А Иван продолжал — Ах, если б знали вы, как мне дороги Подмосковные вечера… — песня шла из самого сердца, любящего русского сердца, и несла эти душевные строки к любящему китайскому сердцу. Опустилась ночь. Кончилась песня. Окрепла ещё больше российско — китайская любовь.