tell me pretty lies.

      — Соври мне!       Бомгю трясет за плечи Ёнджуна, кажется, трясётся сам. Горящие щёки устланы дорожками слёз, в голосе слышится отчаянная мольба, просьба, которую Ёнджун не в силах осуществить. Он сейчас вообще не в силах сделать что-либо. Даже поднять голову, чтобы посмотреть на парня, который вот-вот сойдёт с ума. Ёнджун, кажется, уже сошёл. Всё происходящее кажется нереальным, эфемерным. Ещё секунда — и всё растворится в воздухе. Больше всего жалко парня с глазами Бэмби — оленёнка, загнанного в капкан таким несостоятельным охотником, как Чхве Ёнджун. И зачем он только за ним увязался. У самого проблем по горло, так ещё и совершенно невинный человек оказался в них втянут. И плачет он сейчас тоже из-за него, и все беды в жизни — из-за него. Ёнджун не удивится, если Бомгю помрёт из-за него. Или ради него. Тут уже на его усмотрение. Ёнджун смилуется и предоставит ему выбор, если его спросят.       — Ты же знаешь, я не могу тебе врать, — язык заплетается, слова комкаются где-то в горле и до адресата доходит неразборчивое бормотание. Однако Бомгю всё понимает: он всегда понимал. Он — единственный, кто может различить, может вычленить суть и придать всему смысл. За такие страдания Ёнджун должен его отблагодарить по-другому, но приходится обходиться жалкими недосказанностями и сладкой ложью, приторной настолько, что хочется блевать. Но Бомгю ведётся. Ёнджун может обманывать его сколько душе угодно, он всё проглотит, довольно облизнётся и попросит добавки. Смертоносный выходит дуэт: один разрушает — другой разрушается. И все довольны. Жалкие придурки или счастливые дураки.       — Хотя бы один раз! — не сдаётся Бомгю. — Прошу тебя, пожалуйста!       Он чувствует в воздухе запах крови, смерти и первого снега. Зима пришла поздно, в середине января. Видимо, заранее знала, что её приход ничем хорошим не обернётся.Чтобы где-то пришло, нужно, чтобы где-то ушло— закон вселенной, который Бомгю выучил наизусть и который он успел возненавидеть за долю секунды. Потому что если уйдёт Ёнджун, он уйдёт вместе с ним.

***

      В утренней темноте всегда было проще спрятать самого себя. Эта мысль утешала, но Ёнджун не знал, соответствовала ли она его реальности. Если он — творец собственной истории, то обязательно должна. Иначе это означало крах всего и конец его собственной жизни.       Он стоял у школьных ворот и ждал. Ждал спустившегося с небес ангела, посланного самим создателем, чтобы осветить его путь. Ну или Чхве Бомгю, как его обычно называли. Спасение Ёнджуна и ночной кошмар многих. Всё его шугались, словно он был медузой-горгоной или богом подземного царства мёртвых. Никто не хотел смотреть ему в глаза, никто не хотел смотреть даже в его сторону. Все знали, что его аура покрыта гнойниками, из которых сочилась смерть и, кажется, конец света. В его глазах все видели нескончаемую ненависть и нечеловеческую злобу. Загадкой всегда останется то, как зашуганные глупые одноклассники и не менее тупые взрослые пришли к этому выводу. Ведь в сторону Бомгю никто даже не оборачивался. Но он, в целом привык. И Ёнджуну это было на руку. Потому что тогда он бы начал ревновать, а это страшно, особенно для него самого. Тогда бы подтвердились все слухи о том, что присутствие Бомгю приносит несчастья. Но вся правда была в том, что источником этих несчастий был сам Ёнджун.       Щёлкает зажигалка, в темноте загорается огонёк дешёвой сигареты. Не самокрутка — уже радует. Ёнджун медленно затягивается, пытается забыться в дымовом забвении и разогнать неприятно лезущие в голову мысли. Если Бомгю узнает, что его жизнь испорчена благодаря усилиям Ёнджуна, он его возненавидит. Ёнджун эту ненависть заслуживает, но всё равно обидно.       Вторая затяжка, третья, четвёртая — Бомгю не вырисовывается даже на горизонте. Ёнджун начинает переживать. Неужели он умер раньше, чем ему предначертано? Всё-таки Бог оказался настолько жестоким? Разве Ёнджун был таким?       — Привет, — разносится со стороны где-то вдалеке, он даже не обращает внимания. — Эй, всё хорошо? — его берут за руку, слегка сжимают. Не самый действенный способ возвращения в реальность. — Опять ты ушёл от меня в свои мысли, — вздох, наполненный разочарованием и многовековой печалью. Ёнджун от него просыпается.       — Я уж думал, ты не придешь, — губы искривляются в подобии улыбки, остаётся только надеяться, что ему безусловно поверят.       — Ты же знаешь, я не люблю прогуливать, — снисходительно качает головой, не понимает, кого пытается убедить.       — Не знаю, — не жалеет его ни капли. А мог бы проявить хоть немного сочувствия.       — Ты жестокий, Ёнджун.       — А ты жертвенный ягнёнок, — надеется, что слова образумят Бомгю, но тот, кажется, путается в настоящем ещё больше.       — Ты обещал бросить курить, — нагло переводит тему.       — С этого момента честно бросаю! — распаляется Ёнджун и выкидывает давно потухший окурок куда-то в снег. Бомгю недовольно вздыхает, понимает, что Ёнджун неисправим и решает не читать лекции о необходимости бережного отношения к окружающей среде. Ведь если они умрут завтра, это перестанет иметь значение?       — Вот так бы сразу, — Бомгю крепче сжимает его руку, переплетает пальцы и делает шаг в сторону школы, утягивая за собой Ёнджуна.       Но он не двигается. Складывается пополам, теряется в приступе кашля и отчаянно пытается не задохнуться. Сплошной провал. Он опирается руками на колени, затем сдаётся и падает на землю. Его душат собственное самолюбие и несдержанные обещания, вставшие поперёк горла. Бомгю ведь предупреждал. Впредь он обещает быть послушным и не предавать его доверие. До тех пор, пока снова не сможет прямо ходить.       Бомгю, кажется, не сразу осознаёт происходящее, а когда до него доходит, начинает бешено стучать по спине Ёнджуна, не понимая, что ситуацию это не исправит. Нужно бежать за учителями, медсестрой — за кем угодно, кто сможет взвалить на себя груз ответственности за умершего подростка.       Ёнджун умирать не собирался, но никому не было интересно. Он делает глубокий вдох, радуется, что приступ закончился, слабо улыбается. На снегу виднеются капли крови. И это успокаивает. Настоящее подтверждение, что Ёнджун всё ещё человек и в нём всё ещё остались присущие виду хомо сапиенс черты. Если бы он расплылся лужей крови по всему школьному двору, выглядело бы убедительные. Но пока что приходится довольствоваться меньшим.       Бомгю выглядит так, будто с минуты на минуту выплюнет свою душу. Ёнджун относится с пониманием, не нарушает тишину принятия, вытирает рукавом рот, избавляясь от следов своего преступления и чему-то плотоядно улыбается. Улыбка сходит с лица сразу, как только из с Бомгю взгляды пересекаются. Он напуган, он хочет сбежать, укрыться, но ему не хватает смелости подняться. Он был верен Ёнджуну, поэтому бросать его — подло. Бомгю на такое никогда не пойдёт.       — А я говорил, что нужно бросать курить, — безразличнее, чем хотелось. Внешнее не совпадает с внутренним. У Бомгю это проклятие на костях выцарапано. Попытки их отшлифовать были неудачными, поэтому он перестал помышлять подобным. — Пойдём, мы итак уже на урок опоздали, — обречённо вздыхает, как будто опоздание было куда более серьёзной проблемой. Хотя Ёнджун и сам признавал, что именно так всё и было.       — Прости, — нехотя выдавливает из себя он. — Не хотел напугать.       — Не прощу, — категорично заявляет Бомгю. — Хотя, наверное, ты говоришь правду. Ладно, я подумаю, а сейчас идём, — он утягивает Ёнджуна за собой, всё ещё крепко сжимая его ладонь в своей — очередной способ показать, насколько он боится его потерять. Невербальные контакты всегда имели для Бомгю большую ценность, по-другому он и не умел. Язык ему вырвали ещё в далёком детстве, заталкивая ему в глотку обманку, чтобы одноклассники не дразнили. Здоровая забота образцовых родителей. Во всех семьях так.       Бомгю заводит Ёнджуна в туалет: они пропустило половину урока и смысла там появляться больше не было. Учитель не пустит. Да и они не горели желанием почтить своим присутствием алгебру, которая трактовала законы вселенной. У них вселенная была своя, и математика была не способна её объяснить.       — Смотри на меня, — приказным тоном говорит Бомгю и опускает руки на щёки Ёнджуна. Вертит его голову из стороны в сторону, осматривая на предмет новообразовавшихся ран и запёкшейся крови. Ему мерещится кровь из ушей и глаз, но он только встряхивает головой, прогоняя от себя навязчивое видение. Надеется, что не сбудется, молится безымянному богу и скрещивает с ним мизинцы.       Ёнджун клянётся про себя, что над головой у Бомгю — нимб, что он его ангел-похоронитель. Надеется, что оставит ему ещё немного времени. Попрощаться.       — Закрой глаза, — приказывает и Ёнджун без колебаний подчиняется. Затем чувствует на своих губах непривычное тепло и замирает. Вместе с ним останавливается время, искажается пространство и неевклидова геометрия войной перенимает власть на Земле.       Но всё заканчивается так же быстро, как и начиналось. Бомгю отстраняется и мир возвращается в своё прежнее положение. Ёнджун тоскливо вздыхает. Всё его тело, все нервные окончания кричат о том, как Бомгю ему необходим, но он себя сдерживает. Он никогда не будет действовать без разрешения мальчика-оленёнка, даже если от этого будет зависеть судьба всего мира. Он просто не посмеет нарушить данные ими тайные обеты.       Школьный день проходит без происшествий. Скучно, когда никто не носится ни за кем с копьём с воплями о кровавой мести, но это лишь означает, что на конец дня подготовлено что-то более интересное и Ёнджун этого с нетерпением ждёт.       Они идут домой, держась за руки, Бомгю считает падающие перед носом снежинки, а Ёнджун им любуется, рассматривает каждую черту, не дышит. Потому что знает: если сделает вдох, Бомгю исчезнет навсегда. Перед входом в дом Ёнджуна спотыкаются, едва не сватают свои носы с порогом, смеются и заходят внутрь. Вместо привычного тепла из встречает могильный холод. Или только Ёнджуну так кажется. Он не понимает и не хочет понимать: разберётся со всем потом, не в присутствии очаровательного ангела, сподвигающего на грехи. Ёнджуна пробивает осознание своего происхождения. Он — маленький бесёнок, бесстрастно ищущий путь к искуплению и нашедший его, не прилагая никаких усилий. Судьба это или злая шутка — вопрос нелёгкий, но ответа не требующий. Ёнджун в нём не нуждается.       В маленькой подростковой комнате всё ощущается иначе. Стены испещрены мозаикой цветных плакатов, окна расписаны подобием витражей, а прямо посередине белый ковёр, сильно выделяющийся на фоне всего остального.       Бомгю проходит вглубь, достаёт из-под завала свою любимую пластинку, проверяет её на наличие повреждений и затем вставляет её в виниловый проигрыватель. По комнате распространяются ненавязчивые ноты, кажется, джаза. Ёнджун ничего в музыкальных жанрах не смыслит, но ради Бомгю всегда готов подыграть. За это его награждают лёгким поцелуем в уголок губ и дальнейшим затаскиванием на кровать с бонусом в виде обвитых вокруг его корпуса ног. Он не жалуется, его всё устраивает. Ёнджун почти засыпает, как к горлу подступает очередной приступ кашля. Из-за чего сейчас — непонятно.       Он скатывается на пол и еле сдерживается, чтобы не проклянуть весь свой род и случайно самого себя. Белоснежный ковер окрашивается красным и Ёнджун с болью смотрит на своё творение. Смерть ходит за ним по пятам, он чувствует её дыхание у себя на затылке. Но он всегда готов прописать ей двоечку, ибо никому не позволено решать за него. Кроме Бомгю, конечно же.       Ёнджун поднимается с пола, с трудом передвигает ноги, выходит на улицу, не потрудившись накинуть на себя куртку. Волочит босые ноги по жгучему снегу, бежит от своего спасения.       Бомгю мирно сопит в чужой кровати, не замечая пропажи божьего агнца, не предвидя катастрофы. Ёнджун обещал не лезть в его сны, но ситуация другого не позволяла. Лучше будет, если он всё проспит и никогда ни о чём не вспомнит.       Ёнджун валится на снег от бессилия. Он не против умереть во дворе своего дома без свидетелей. Самосбывающееся пророчество нашло способ реализации через маленького невинного мальчика, которому до восемнадцатилетия ещё жить и жить. Целых восемь месяцев. Может, в этот раз его пронесёт и он через какое-то время вернётся в свою тёплую постель, где его ждёт его личное спасение.       Небо на удивление прояснилось, хоть и солнца нигде не было видно. Оно и к лучшему: так Ёнджун точно не испортит себе глаза. Он лежит, раскинувшись звёздочкой и по пальцам пересчитывает свои детские мечты. Надо было сказать Бомгю напоследок, что их любовь себя изжила, потухла, как утренняя сигарета. Жестокий тип обезболивающего, зато действенный. Ненависть в их случае — лучшее лекарство.       Глаза почти закатываются, дыхание замедляется. Ёнджун проваливается в пучину и медленно тлеет в пустоте. Юный суицидник добился своего: спас целый мир. Он не знает от чего, но точно знает зачем. Ради лучшей жизни для его всё ещё по-детски наивного возлюбленного.       Не успевает он обрадоваться, как кто-то за грудки вытягивает его на поверхность, обратно в серую реальность. А может, всё это — набор красочных галлюцинаций, чтобы скрасить неприятный физиологический процесс.       — Ёнджун! — родной голос выводит из транса, оживляет. — Ну же, просыпайся! — его трясут за плечи, похлопывают по щекам, еле сдерживаясь, чтобы не влепить настоящую пощёчину.       Он еле открывает глаза, пытается сложить из раздваювающего Бомгю цельный образ иоживает. Процесс воскрешения оказался гораздо более приятным, чем предполагалось. Может потому, что Ёнджун ранее упускал важнейшую деталь — его собственного спасителя.       — Знаешь, — начинает он сдавленно, как будто пытается перестраховаться на случай реальной смерти, — я тебя не люблю.       — Ты врёшь, — содрогается чужой голос.       — Я не могу тебе врать.       — Так соври, — снова приказ.       Ёнджун чувствует, как на него обрушиваются чужие слёзы, чувствует, дрожь в чужих пальцах, которые всё же держат его за плечи. Невольно улыбается, понимает, что хочет убить сам себя. Нельзя так грубо заставлять страдать человека с чистейшими чувствами и невинной любовью. Бомгю, кажется, кричит, но Ёнджун закрыт в вакууме и ничего не слышит, лишь отголоски прошлого, настоящего и будущего. Он заливается смехом, смотрит снизу вверх на недоумевающего мальчишку и сквозь слёзы произносит:       — Я уже соврал.