Comfort and Joy

– Тебе здесь не будет скучно зимой? Теперь, когда тебе не нужно выключаться и имитировать спячку? Желтоклювик не уверен, что побудило его спросить об этом, но тем и прекрасны их прогулки с Роз, что спрашивать друг друга можно обо всём на свете, о важном и о мелочах. Здесь, на утёсе, на самой высокой точке острова и в одном из их не-очень-тайных любимых мест, холодновато, но, скорее, настолько, чтоб зваться "свежó", а не "зябко". И всё же близостью зимы и нового прощания дышит вся природа, золотистая листва блёкнет, иссушается, а небо чаще набухает тучами. Ему не страшно оставлять маму наедине с зимой; его беспокоит расставание как таковое, потому что год разлуки по-прежнему не отболел ни в ком из них, и побег домой оставил следы снаружи и внутри. А зима – время, когда напоминают о себе все старые раны, так говорил Финк. – Наверное, нет. Ведь многие из наших друзей тоже не будут спать. – Роз не размышляет над перспективой долго. Равзернув к Желтоклювику, примостившемуся на её плечевом шарнире, голову на чёткие девяносто градусов, она вдруг восклицает: – А знаешь, ты напомнил мне об одном интересном факте, что я узнала за год работы с людьми! Как раз про зиму и про скуку – или даже про её антоним... Встрепенувшись, Желтоклювик обращает к ней всё внимание. О людях они почти не говорят, и их почти не спрашивают, за что зверям огромное спасибо. Историю целиком знает только Финк, но и он чутко понимает, когда им не хочется возвращаться к этому, и почему что-то навсегда останется между ними двумя. Но раз уж Роз сама вспоминает какие-то детали с позитивной окраской... – И что же это? – Оказалось, что раньше в городах под куполами практиковалось создание так называемой "временной зимы", искусственной и локальной. Люди не хотели расставаться с ней... точнее, с некоторыми её элементами. В основном это был снег, иногда лёд. Они специально наполняли им улицы и снижали температуру, чтобы он не растаял быстро. – Да ну? Как кого-то может радовать зима? Как кто-то может желать воссоздать зиму? – Желтоклювика передёргивает от макушки до лапок, словно его тело пытается стряхнуть с перьев само воспоминание о холодной мороси. – Это же жуткое время. Им там что, острых ощущений не хватало? Может, и так: теперь-то они оба знают, какой была стерильная недочеловеческая жизнь на экоплантации и в городах, и какой суровой – вне неё, куда люди старались не высовываться и отправляли лишь сородичей Роз, притворяясь, что так было заведено всегда. Они, конечно, создатели Роз и всё такое, но после всего пережитого Желтоклювик едва привык думать о людях с опаской и подозрением, но хотя бы без нервной дрожи, а два слова на чужом языке, "Юнивёрсал Дайнемикс", лишь малый срок не воспринимаются как ругательства. – Я думаю, дело в контрастах. – Роз постукивает костяшкой пальца по подбородку, визуализируя работу мысли, потому что любит так делать, и потому что это происходит уже неосознанно, как невербальный тик. – Они жили со знанием, что эту зиму могут контролировать, она не настолько опасна, как бывает у нас на острове, и от неё в любой момент можно спрятаться. Совокупность этих факторов давала им чувство комфорта... – ...И создавала положительные ассоциации с зимой, – подхватывает мысль Желтоклювик, расслабленно приникает виском и щекой к её голове, чувствуя прохладный, но столь знакомый и приятный металл. – Нет, тогда они любили не зиму, а свою защищённость во время зимы. Тоже что-то не то. Так, щека к щеке, они сидят на краю утёса, слушая ветер и молчание друг друга – у кого-то стучит кровь в жилах и бьётся сердце, у кого-то шуршат сервоприводы и бежит по трубкам хладоген. Наконец Роз продолжает, но не с места обрыва, а словно немного по другой развилке с начала: – Кроме того, с зимой издавна были связаны важные для их общества традиции, какие-то памятные дни... праздники. Но, как я поняла, они не работали или работали не так без этого ощущения защищённости и частично потом исчезли из их культурного кода. Ну... – Она неуверенно мигает огоньками со спокойно-голубого в растерянно-жёлтый. – ...люди хотя бы пытались их сохранить. Это же хорошее стремление? Возможно, колеблется Желтоклювик. Термин "праздник" затерялся где-то в глубинах его мысленного билингварного словаря, но "традиция" звучит как нечто более ясное и близкое. – Это твоя человеческая мама тебе рассказала? – Он вспоминает пожилую самку, без которой они ни за что не выбрались бы с большой земли. Роз утвердительно кивает, аккуратно, чтоб не шевельнуть при этом ни шеей, ни корпусом, и чтоб его лапки не соскользнули с её плеча: – Доктор Молово, верно. Когда мы были у неё, я нашла в её файлотеке информацию о нескольких календарных праздниках... Но вообще-то, – она коротко, мягко смеётся, – я и до этого догадывалась, что нечто подобное у них было. Ведь у нас тоже сформировались зимние традиции, так что это, наверное, естественный процесс. Желтоклювик всерьёз призадумывается над последним тезисом. – Неужели это можно назвать традицией? Это просто... поиск безопасного места. Коллективная память о безопасном месте. Звери приходят, потому что когда-то вы с Финком дали им укрытие, и надеются получить его вновь. Всего-то. – Во всяком случае, это похоже на традицию?.. Финк сказал, что в прошлом году они собирались в Гнезде не только в сильные морозы, но и просто так ("А Репейник вообще остался там на всю спячку", припоминает Желтоклювик). Интересно будет проверить, как пойдёт в этот сезон. – Ну, тебе виднее, – хмыкает он, не желая спорить, но сталкивается с удивлением Роз: – Разве тут есть единственно правильный ответ? Иметь разное мнение – нормально, – Она осторожно, одним пальцем, гладит его по рыжему хохолку (на её пальцах больше нет многочисленных засечек и мелких шрамов, но для него они всегда были одинаково мягкими что тогда, что сейчас). Он подставляется ласке, поколебавшись только едва-едва, потому что до сих пор, два сезона как разрывается между "я уже взрослый серьёзный вожак стаи, ну зачем это всё?" и "это компенсация за наш пропущенный год, дайте ещё!" С перевесом в последнее, впрочем. – Зима – не самое безопасное время года, – признаёт Роз, голос её словно слегка отдаляется, как если в её голове происходят несколько вычислений сразу и воспроизводится что-то с большим объёмом памяти. – Но при этом... удивительно красивое. Желтоклювик готовится было это оспорить как особь, за два с половиной года не повидавшая от зимы ничего хорошего – и замирает с открытым клювом, наконец дообработав информацию и вспомнив, что Роз вообще-то не так уж часто использует слово "красивое". Не говоря уж о том, чтобы прибавлять к нему "удивительное". – Ты... правда так думаешь? Роз поднимает линзы на осеннее небо, привычно сумрачное, но не грязное – не такое, в котором очень трудно лететь, каждый удар сердца опасаясь ледяных вихрей и тяжёлых капель. – Да, пожалуй. Два года назад я застала её только мельком, зато теперь будет шанс приглядеться к деталям. Знаешь, я... не перестаю поражаться тому, насколько природа переменчива. Хранить в файлах данные о преобразованиях – не то же самое, что воочию следить за каждым этапом. Что-то щемит в груди, когда Желтоклювик слышит и осознаёт последнюю реплику. – Ты ведь это не только о сезонных переменах говоришь, – понимает он, даже не спрашивая – утверждая. Ответом-согласием ему становится долгий взгляд, в котором полосы кодов, извечно пребывающие в движении, частично перекрашиваются в оранжевый и розовый. – Я не научилась бы видеть их красоту без тебя. В клюве замирает дыхание и десятки непроизнесённых слов – молодой гусь, ошеломлённый, вовсе не знает, какому чувству отдаться, как реагировать. Только Роз может смотреть... и звучать так одновременно – тепло и серьёзно. – Это ты всё детство глядел на мир распахнутыми глазами и изумлялся всему. И вслед за тобой я начала присматриваться к вещам... иначе. Ты стал для меня примером не меньше, чем я для тебя. Может, даже чуть-чуть больше. Она протягивает к нему руку вновь, и Желтоклювик, совершенно растроганный, молча трётся о её пальцы. Этот день, эта прогулка, этот разговор – очередное напоминание, насколько они оба выросли. Насколько уверенней стали говорить о том, что на душе, насколько окрепла их связь, лишившись горьких недомолвок. И всё же – это ведь по-прежнему его мама; теперь у неё на теле нет узоров, "номера" и "штрихкода", зато из особых углублений на спине по её воле выдвигаются крылья, прочнейшие крылья, и любовь к небу получилось разделить, принять вдвоём. А шкура снова каменно-серая, будто Роз – такой особенный оживший валун, непоколебимый снаружи и пухово-мягкий внутри. Он ведь помнит Роз всю жизнь, с первого запечатления, и что бы там ни изменилось в её теле, как и в его собственном, сколько бы раз она ни сбрасывала настройки, а он ни редактировал свои, суть остаётся прежней. У неё в глазах – сияние жизни, вечное быстрое течение, как в ручье; пальцы испачканы глиной, или землёй, или травяным соком, и всегда тёплые; переливы цвета прочитать так же просто, как встопорщенную шерсть Финка или раскинутые крылья случайного гусака из стаи. Перемены – прекрасно, но в постоянстве комфорт, очень важно иметь такую опору. Как бы там ни было, они даже говорят по-прежнему на одном языке, смеси животного с роботическим – животного в нём стало больше, когда молодой вожак в спешке переучивал себя нормально-гусиному, но и Роз к тому времени переписала свой словарь, и связь их не потерялась. Не потеряется никогда. – Я так бы хотел показать тебе наши зимние гнездовья! – вырывается из клюва, а кажется, что прямо из груди. Созывать стаю ему через три-четыре дня, если не придут ветра, а это – почти мечта, почти детская, неосуществимая. Роз весело прищуривается, мерцая голубым: – Стая гусей в воздухе – обычная картина, а вот летящий с ней робот – уже не очень... – Но голубой перекрашивается в розовый, она, не продолжая шутку, приглаживает пальцами перья на шее и спине, как он это любит. – Не переживай так. Ты же знаешь, у нас здесь и у вас там всё будет хорошо. Желтоклювик даже не шутит нервно про "хотелось бы верить, а что мне остаётся?", потому что и впрямь знает – больше, чем верит. Полумеры и сомнения остались в мятущемся прошлом, не без колоссальной помощи Роз, они выучили друг друга и то, кто на что способен, достаточно хорошо. И одна идея как у второй-год-как-вожака, изучившего лётный стиль каждого вида птиц на острове и вечно импровизирующего с собственным, у него есть. – Ну, может, хоть круг почёта? Роз слегка зависает движениями и зрачками. Медленно, обдумывая что-то, уточняет с настороженностью: – А я... не собью вам клин? Желтоклювик мотает головой. С ноткой веселья представляет округлившиеся глаза Гортензии, но... ему ли не знать, что взглядом всё и ограничится. – На этот счёт не беспокойся! Ты не можешь сделать что-то неправильно... или, по крайней мере, непоправимо. Роз смеётся снова, а затем – встаёт, подтянув ленты-конечности, и Желтоклювик, встряхнувшись, топчется на её плече, расправляет крылья, ждёт, пока она – резко и шумно, зато надёжно – не активирует свои. Домой они явно полетят наперегонки, и ещё неизвестно, кто кому решит поддаться – просто так, потому что азарт есть азарт, но проигрывать и побеждать в их недо-гонках одинаково весело. * Весной у Желтоклювика всегда много новостей для своей семьи, потому что когда ты вожак, каждая новость стаи отчасти становится твоей. Чувство всё ещё непривычное, но хорошее. "Интеграция в социум была произведена успешно" на языке роботов. Мир, даже ограниченный маршрутом миграции, огромен, новые знакомства и старые, открытые с другой стороны, программируют его на новые мысли и поступки. И этими мыслями тоже так и тянет поделиться с теми, кто растил его, с радостью встречал каждый шаг и каждое стремление. И что даже ничуть не поразительно – им ведь в самом деле интересно. Если Финк и не зафиксирует где-то в памяти, что у Белопёрого, славного малого из клина Желтоклювика, скоро будет с его парой гнездо и птенцы, или что старушка Большое Крыло наконец оправилась от старой травмы (Финк никогда не охотится на гусей острова, это известно всем, и он не стремится запоминать их слабости и уязвимости), то он выслушает потому, что это важно Желтоклювику, и прислушается к его реакции и настроению, и если даст совет, то он всегда будет дельным. Что уж и говорить про Роз, как мох влагу впитывающую каждое слово, каждый новый бит информации, с кем и чем бы она ни была связана. (А вот что на самом деле их обоих коснётся, и про что они ещё засыплют его расспросами, так это про Блёстку, и про него-и-Блёстку, и про его окончательный переезд, до которого всё равно дошло бы рано или поздно – ведь если взрослый самостоятельный вожак ещё может жить на два дома, то влюблённый вожак, всерьёз призадумавшийся о своём продолжении, уже должен что-то с этим сделать. Но тут... он скажет чуть позже, когда обдумает каждое слово. И не сомневается, что его поймут, и всё будет в порядке, особенно когда они все перезнакомятся) Остров пахнет молодым цветом, быстрой водой, сладостью – возвращение домой сладостно само по себе, Желтоклювик вспоминает все тропы, поляны, лесные опушки, хотя далеко не всё зима оставила нетронутым, и где-то он недосчитывается дерева или куста, а где-то и гнезда, свитого на нём. Но это – печальная редкость: голоса птичьих знакомых звенят знакомым хором, и на пути то и дело встречаются друзья, занятые обычными своими делами. Поприветствовать его уже успели и Громовержец, и Шерстинка с семейством, и Плескун, и даже выспавшийся Репейник, но он точно знает, где закончится сегодняшний полёт. Там, где всё как прежде – дом, сад и ручей, и, оставив пока свою суетливую стаю, юный вожак впархивает в Гнездо, давно оттаявшее от морозов и зазеленевшее внутри. Ему был обещан какой-то "сюрприз", а ему ли не знать, что Финк с Роз горазды на сюрпризы. Хитро усмехаясь и перемигиваясь, каждый на свой лад, эта парочка объявляет, что презентует ему "новый формат знакомства с зимними хрониками", и это уже звучит интригующе, хотя Желтоклювик довольно быстро угадывает суть. Стоит просто вызвать в памяти кое-какие факты, обработать информацию, мысленно воспроизвести два-три флешбека из детства, и вот уже становится совершенно ясно, почему одну стену тщательно очистили от мха и талой воды, и почему Роз и Финк садятся напротив, приглашая и его присоединиться к ним. Уютно устраиваясь между ними, сложив крылья, Желтоклювик замечает: – А я думал, весь остров сбежится смотреть. Тут же будет много действующих лиц, верно? – Это всенепременно, но потом, а сейчас – вип-показ спецом для тебя, малец! – Финк кончиком хвоста ерошит ему пёрышки на голове, улыбаясь по-лисьи тонко – его усы слегка поредели, а шерсть потускнела, но уложена волосок к волоску, и о летящих годах никто не хочет думать. Роз сосредотачивается, переключает что-то у себя в голове, вызвав несколько знакомых с детства механических трелей, устремляет взгляд в стену – и голограмма вычерчивается на ней неоновыми линиями. Окно в прошлое, отрывок из маминой памяти. Перед Желтоклювиком раскрывается зима, но незнакомая – безопасная, не способная ужалить холодом на расстоянии. Вот в поле зрения Роз попали первые снежинки, и камера фиксируется то на одной, то на другой, пока те в воздухе, и когда они опускаются на её пальцы. На чёрном покрытии они кажутся полупрозрачными, и среди них, острых и пушистых, нет двух одинаковых. Смена кадра: куда-то спешит по своим делам заяц, клочками перелинявший из серого в белый. А вот и белка Болтушка прячет под деревом припасы, через каждый удар сердца подозрительно зыркая по сторонам – из солидарности Роз быстро отводит взгляд, чтоб не показывать, что заметила тайник. А это – снежный и в меру морозный день, слишком белый для непривычных глаз Желтоклювика, так что приходится проморгаться, чтоб не слепил свет. Детёныши бурундуков, опоссумов, куниц и рысей носятся по снегу сперва не ясно с какой целью, галдят, валяют друг друга в снежной крупе – не атакуя, без когтей, у кого они есть – но картина проясняется в переносном смысле наравне с прямым, когда к беготне подключается Роз. Кажется, никого вообще не беспокоит холод и обилие снега, не только её. Катание с сугробов, перетягивание лозы, битва снежками – малыши веселятся, выплёскивая энергию. Роз, принимая участие в играх, действует вполсилы, в четверть, в одну десятую силы и предельно аккуратна каждый раз, импровизируя с материалами для игры, сама строя игру вокруг себя, позволяя лезть к ней на голову и скатываться по рукам – Желтоклювик узнаёт многие-многие жесты и идеи, только впервые смотрит со стороны, каково это – когда в таких играх участвует много зверей. Умилительно, радостно за детёнышей и за маму, немного ностальгично, слегка даже завидно. Время бежит, видео проматывается вперёд, и вот момент, когда Роз сдаёт уставшую, вдоволь наскакавшуюся компанию родителям всех видов: в Гнезде пылает очаг, возле него греются взрослые, самки и самцы, дремлют, вылизываются, болтают друг с другом, враз оживившись при виде своих детей; кто-то идёт к маме сам, кого-то, кто давно уже спит одним глазом, Роз несёт на плечах и сгибе рук. – Это и правда сработало! – шёпотом удивляется-восхищается она, дойдя до пригревшейся в укромной выемке матери-опоссумихи. – Ну ещё бы не сработало, с такой затейницей, как ты! – Довольная Шерстинка принимает у неё сонную гроздь детёнышей, каждого бегло обнюхав и устроив рядом с собой. Её острая мордочка вытягивается в доброй усмешке: – А после активного отдыха на свежем воздухе они так хорошо спят... Переход спустя с линзами словно что-то случается: обзор сузился до крохотных точек, остальное как будто залепило что-то плотное и одновременно рыхлое – вроде снега. В точках, тем не менее, можно разглядеть несколько раскиданных по холму, подозрительно знакомых силуэтов, составленных из снежно-белых шаров разного размера – головы, плечи, туловища... А ещё – жарко спорящих малышей-опоссумов: – ...ну где тут можно спрятаться? Мы уже все кусты облазили, на деревья договорились не лезть, так у меня уже идеи закончились! – Она могла притвориться камнем. Опять. – Ты видишь тут хоть один камень, умник? – А может... Обзор вдруг отключается вообще, но перед падением в темноту можно успеть заметить, как мордочка самого громогласного детёныша разворачивается к камере, за чем следуют мгновения очень-очень задумчивой тишины. Желтоклювик, не сдержавшись, прыскает, окончательно всё поняв: а действенный же метод, прятаться буквально на виду! Особенно – когда тебя под маскировкой легко перепутать с твоей снежной копией. Темнота вновь сменяется светом – Роз рискнула подсмотреть пятью процентами глаз – а в записи тем временем появляется новое действующее лицо, рыжее и проворное, и опоссумы бросаются к нему с воспрянувшим энтузиазмом: – Фи-и-инк! Скажи нам, какая из этих снежных Роз – настоящая! – Да, подскажи! – Пожалуйста! – Не имею ни малейшего понятия, – самым честным своим тоном заявляет Финк. Однако после паузы шумно принюхивается к воздуху, уши его становятся торчком: – Хотя!.. Заметьте, малышня, я ничего не утверждаю, но... вроде бы во-он та как-то подозрительно блестит? Кивает при этом он куда-то далеко за пределы видимости, и компания, вглядевшись туда и немного пошушукавшись, начинает аккуратно, по шажку, подкрадываться к "настоящей Роз" – снежной фигуре, вылепленной слишком похожей на оригинал, что, вероятно, сейчас будет стоить ей целостности. Лис отворачивается от них и подмигивает прямо в камеру. – Финк, ну вот зачем так делать? – Камера вдруг трясётся, как дерево во время бури, и мир резко становится шире и светлее, а слева в динамиках бранчливо верещит свиристель, успевший устроиться на запорошенном снегом плечевом шарнире. Оказавшись под взглядом линз внизу, Финк ухмыляется: – Зато никто не сможет сказать, что я кому-то подыгрываю. – Ты подыгрываешь мне! – Но выкопавшаяся из-под снега Роз, несмотря на возмущение, смеётся, и детёныши немедля облепляют её корпус с радостным "Роз нашлась!", и даже свиристель меняет гнев на милость – "позитивное разрешение ситуации" как оно есть. – Ты неисправим, Финк! – смеётся и Желтоклювик, легко толкнув его головой в плечо. Финк лукаво щурится: – За это вы меня и любите, нет? – Не только. На другую половину – за то, что исправим. За сим следует сцена тактильных манипуляций на троих, возни, пофыркиваний и весёлого урчания, пока на голограмме открывается новый файл. Небо над лесом безоблачное, чистое и такое огромное, что в него можно нырнуть, как в озеро, а заснеженные верхушки деревьев – водоросли с пузырьками воздуха на них. Две родных стихии метафорически переплавляются одна в другую, масштаб ощущается даже через невеликого размера окно вывода. – Говоришь, снимаешь зимнюю хронику для Желтоклювика? – усмехается Громовержец кончиком клюва, переступая по руке Роз, глядя цепко, как всегда. – Тогда передавай ему привет! И пусть не забывает, как ловить крыльями ветра! И воздух вспарывает знакомый клич: наставник и друг срывается ввысь в это прекрасное небо – его силуэт ещё виден в нём, стремительный и свободный, когда по бокам изображение уже стирается, перецветая в новый день и новый фон. – Переправа из одного бревна это примитивизм! – Плескун восстаёт из кучи щепок, стружек, художественно обгрызанных деревяшек, резко различимых цветом и структурой на берегу незамёрзшего ручья. – Как этот лес вообще жил до меня? Я создам настоящий мост, и этот проект прославит меня в веках! – Уверена, что так и будет, – кротко соглашается Роз за кадром, наводя фокус то на одну, то на другую деталь будущего моста, и Желтоклювик вспоминает: а ведь тот действительно достоял до весны. Удобная переправа для малых ростом зверей, замечательная идея. Давно ли Плескун стал таким альтруистом? Следующий видеофайл, почти раскрывшись до нужного размера, вдруг зависает. Похоже на проскользнувшую помеху, ничего не значащую, но природа этой помехи и сам её факт – не то, от чего легко отмахнуться. – Всё нормально? – Желтоклювик с тревогой оборачивается к Роз. – Да, – отзывается мама с милисекундной запинкой, и трансляция возвращается к прежним параметрам. – Всё в порядке. Смотри дальше... И действие продолжается: погожий день, хоть и холодный, съёмка сверху – распушившийся на морозе Финк вьётся у ног, в руках у Роз – собранный валежник, дружеская беседа плещется в воздух с облачками пара. Сквозь деревья уже показывается озеро, как вдруг – приближающийся шум откуда-то со стороны заставляет замереть, насторожиться, навострить уши и динамики. Долго ждать не приходится. Сперва из кустов на лёд вылетает перепуганный заяц. За ним – оскаленная росомаха. Затем оба объекта неведомым образом исчезают с горизонта. То есть образ становится ведомым уже через миг: надрывный треск проломленного льда и тяжёлый плеск потревоженной тёмной воды демонстрируют всё кратко и бесповоротно. Вздрагивают и Желтоклювик, и голограмма, и Роз с Финком на ней, а в следующую же секунду к пролому устремляются две руки – сегментированные, бесконечно длинные, сильные – и на проекции разворачивается сумбурная цветная метель с выхваченным то тут, то там фрагментами: замороженное мелководье с погибшей травой подо льдом, рассыпанный хворост, мокрая бурая шерсть в близком фокусе, заснеженная рыжая в размытии, клыки, носы, много неба и много снега. Испуганное сердце стучит беспорядочно, почти аритмично, но знакомая тяжесть ладони опускается на спину, Желтоклювик толкается ей навстречу (мама здесь, мама рядом, "мама" равнозначно "безопасность"), и встопорщенные перья ложатся в покое снова под бережным перебором пальцами. Одновременно с тем наконец перестаёт метаться и запись: развязку Роз снимает, восстановив равновесие, выпрямившись, подняв руки на уровень глаз. Каждая рука держит по выловленному бедолаге. Живому, мокрому, дрожащему, глаза зайца совсем ошалевшие, а росомаха вяло пытается куснуть воздух, зато первая характеристика перекрывает все прочие – оба зверя живы. – Ну, тут всё ясно, – комментирует Финк, сопящий тяжело, словно оказывал поддержку не только моральную – впрочем, какой бы она ни была, она была, запись тому доказательство. – Охота закончилась, ледышки, выдыхайте и расслабляйтесь. Двигаем к теплу, я так полагаю? – Держись! – Его подхватывают с земли, устраивают на плечах, а ниже, за спиной, со щелчком распахиваются крылья, урчат моторы, сервоприводы пускают в механизмы импульсный ток (это не видно глазами, но Желтоклювик знает точно, как это происходит), и снег, и прежде далёкий, оказывается ещё ниже; Роз взлетает резко вертикально, но мчит вперёд в воздухе всем туловищем, как летают гуси. Поднявшись над деревьями, чтоб не мешали ветки, она торопится, аккуратно и крепко держа каждого из своих пассажиров, и в её линзах – небо, горы далеко на горизонте, прозрачный искристый воздух. Фон ещё не успел пойти рябью и смениться на уютный, знакомый с детства древесный ореол (полки с интересным находками, гравюры и связки трав – словно Гнездо никогда не сгорало и не отстраивалось всеми лесными жителями), запись только переплавляется по одному пикселю в другую, а юный гусиный вожак заново вспоминает, как дышать, и дышит спокойно, физически ощущая облегчение и что-то вроде гордости – за то, какая у него семья. Они всё сделали правильно. У него даже мысли не мелькает о том, что что-то здесь было не так, отсутствие этой мысли Желтоклювик замечает мимолётом. Помогать – так всем, не подыгрывая кому-то одному. А жизнь и без того слишком сурова, чтобы гибнуть от ужасных случайностей. (Блёстка согласилась бы, он знает – у неё светлое сердце, и, может, поэтому они понимают друг друга так хорошо) Изображение слегка дёргается, когда Роз, та, что снимала, садится на каменный выступ, наблюдая за неожиданными гостями. Недавние жертва и охотник лежат по разные стороны очага, безмолвно отогреваясь, лишь изредка один или второй двинет усами, ухом или лапой, и шерсть у обоих давно обсохла, истеплился лёд, оттаяло всё внутри. Потрескивает огонь, лениво глодающий ветки, за стенами без энтузиазма подвывает ветер. В динамиках шуршит справа – фокус съезжает на заскочившего на выступ Финка, который, балансируя на задних лапах, цепляется передними за гладкий плечевой шарнир. А устроив на нём морду, говорит негромко: – Заметь, насколько это удивительно: даже если мы сейчас уйдём, они ведь не нападут друг на друга. Проверено. Весь прошлый год никто не смел охотиться возле нашего дома, пусть даже там не было тебя. И с тобой – не охотятся. На границе рамки-окна изображения, где крутятся диаграммы и схемы, выстраиваются несколько новых: Роз размышляет, изучая поступившие данные со всех сторон, во всех измерениях. – Мы сформировали новый инстинкт? Финк закатывает глаза: – Ну, если чувство благодарности можно так назвать, то да. Он подтягивается, чтобы вскарабкаться на плечи к Роз, та отстраняется от стены, создавая ему пространство. Спустя пять-шесть секунд возни, пока он удобно укладывается на любимое место (Желтоклювик знает – вот какое его любимое, а вовсе даже не лежанка у водостока), запись регистрирует ещё десять-двенадцать секунд тишины. Но она прерывается вновь. – Спасибо, Финк. Лис поднимает морду, удивлённый: – Не понял, мне-то за что? – За то, что поддержал меня тогда. "Зона безопасности" оказалась не такой уж глупой идеей, верно же? В ответ – лёгкое фырканье, скрежет коготков в попытках устроиться удобнее, и в обзор, перекрывая очаг и зайца с росомахой, лезут бело-рыжие шерстинки хвоста, который Роз, усмехнувшись по-своему, передвигает пониже, не убирая совсем. Пиксели перестраиваются в новую картину. В хижине прибавляется зверей, на насестах птиц, а на стене теней, подле друг друга устроились олени, барсуки и рыси, где-то различим даже сонный, разомлевший от тепла Репейник, похожий на здоровую кучу хвороста. Настоящего хвороста в Гнезде тоже хватает, скопилось у очага – от веточек, что легко принёс бы в клюве дрозд, до целых стволов, притащить которые под силу лишь медведю – любопытное разнообразие, Роз обычно выбирает брёвна среднего размера – а на поленнице, сложенной в виде ступеней для удобного подъёма-спуска, восседает Финк, и отблески огня красят рыжую шерсть ещё алее. – ...Инстинкт выживания завыл у Роз в голове, словно сирена. Она бросилась прочь от патрульных, промчалась по пустой улице и свернула за угол. Там тоже никого не было. Казалось, город попросту вымер. Но затишье продлилось недолго: по канатам спускался целый отряд рослых, тяжёлых роботов! Стайка детёнышей, разношёрстная и разнооперённая, испуганно охает почти в один голос. Взгляд Роз отрывается от рыжего рассказчика лишь на несколько мгновений – реагирует на копошение у входа: запоздавшая парочка енотов прошмыгивает внутрь. И каждый держит в лапах несколько ветвей, которые они, прежде чем скользнуть поближе к Финку, спешат подбросить в кучу у очага. Мелкий, но трогающий сердце жест, что Желтоклювик не может упустить. Вот почему хвороста так много, вот почему он столь разнороден? Это... продолжение "традиции", доказательство её признания? Это всё-таки стало бóльшим, чем он думал? – Хворост – их инициатива? – Совместная. Всё получилось как-то... само собой, – Роз неопределённо разводит руками. – Я никогда не ставила это условием, честно. – И на меня не смотрите... хотя нет, смотрите, только на вон того меня! – Финк машет лапой на голограмму, где вещает его двойник: – Патрульные двигались как машины, а Роз – как дикое животное. Она пригибалась, петляла, огибала здания, пряталась в тени... Никто не сомневается, что Финк перескажет "Приключения Роз и Желтоклювика" лучше, чем они сами, и неважно, был ли он с ними тогда или нет, и неважно, сколько в этой истории будет выдумки – важно, что финал у неё самый лучший. Финк рассказывает голосом и телом, оживляя слова, вовлекая слушателей в стремительный и порой пугающий мир этих слов; из настоящего Желтоклювик наслаждается каждым звуком, понимая, сколько на самом деле в него вложено, благодаря и любя, потому что Финк – семья, и Финк – дом, тот, что роднее и прочнее древесно-каменного. – Беглянка оттолкнулась, перемахнула через переулок и зацепилась за стену дома напротив. Так она перебиралась всё выше и выше, пока не запрыгнула на одну из плоских огороженных крыш... Система мягко расцветает розовым – и у Роз на записи, смешав с ним стандартно-голубой оттенок окна файла, и у настоящей прямо сейчас, залив им швы и сегменты материи. Голова её не движется ни на миллиметр, чтоб не сбить ракурс, а рука протягивается за спиной её сына, чтоб приобнять и его, и Финка – так они и сидят втроём, глядя на запись, но замечая всё-всё, касаясь друг друга, сгрудившись тесно, будто замёрзли и ищут тепло, и Желтоклювик совсем расслабляется, слушая родной знакомый ритм сердец с двух сторон – быстрого сердца с одной и лёгкого жужжания моторов с другой. Ему даже жаль чуть-чуть, что он не владеет аналогичными индикаторами, достаточно наглядно отражающими внутреннее состояние – совсем внутреннее, глубже оперения, глубже плоти. Он делает иначе: вжимается в них ещё сильнее, чувствуя спиной нагретый металл и боком пушистый мех, чувствуя, как любовь накатывает волнами, щекочуще пенится внутри него, необъятная, несокрушимая. Перья переплетаются с шерстинками, обнимают механизмы, ощущение почти детской защищённости, уверенного знания, что твои близкие с тобой, пронизывает каждую клетку. Его семья здесь, они были и остаются вместе, и его новая дорога не уводит далеко от старой, а попутный ветер, лаская крылья, служит им подспорьем, а этим двум существам делает легче шаг. Всё хорошо. Всё будет хорошо. В мире голограммы история продолжается, рассказ проматывается вперёд на целые сцены – ничего страшного, ведь каждое слово Желтоклювику известно, и Финк явно не прочь повторить ещё и ещё, была бы публика. А ещё там, в зиме, иногда вставляет что-то и Роз, иногда – меняя голоса, трансформируя тело, играя роли, чтобы раскрасить представление ещё ярче. Один раз увидев, не забудешь. Эта традиция точно не погибнет, как отмерли человеческие (и Желтоклювику не хочется, чтоб она исчезла): в крайнем случае она изменится, приспособится, как умеют приспосабливаться сами звери, но до этого не дойдёт, пока есть зимы, укрытия, камины, истории и Роз. Ни один из этих элементов не может куда-то пропасть из естественного течения жизни. В особенности Роз. – "Но если я теперь не РОЗЗУМ 7134, то кто же я?" – задаёт она настороженный вопрос в воздух и переключает роль; ответно спрашивает саму себя слегка дребезжащим, но всё ещё звучным голосом доктора Молово: – "А ты разве не знаешь?" Финк оглядывается на неё, смотрит прямо в глаза-линзы-камеры, и смотрит так, будто и сам жаждет включить визуальные индикаторы поярче, если б такие были. И непременно розовым. – ...Электронный мозг робота быстро нашёл ответ. И в этом ответе не сомневается Желтоклювик, не сомневалось ни одно животное, пришедшее зимой на это представление, не сомневается и не сомневалась мама ни сейчас, ни тогда. – "Я — Роз." Но в конце концов заканчивается и эта история, а если она и сменилась другой – как это произошло в реальности – то на записи это не отразилось: перемотку спустя камера обводит уже затихшую, сонную хижину, где каждый на свой лад дышит, храпит, ёрзает, но никого вроде бы при этом не будит. Огонь горит слабее, и рука Роз, с лёгкостью достав до кучи хвороста, подбрасывает несколько сучьев в очаг. – Опа, – подаёт удивлённый голос Финк, подозрительно приглядываясь и почти принюхиваясь к проекции: – А этого я не помню почему-то... – Это было в восемь часов три минуты утра, ты спал после ночи историй. Кстати, вот ты где в кадре, – Роз вытягивает руку, мигом найдя на видео его версию из прошлого: та посапывает, высунув кончик языка, между Плескуном и группкой выдрят, потому что на собственной мягкой лежанке прикорнуло целое мышиное семейство. Спящие животные прижались друг к другу так тесно, что Роз приходится сделать два очень осторожных и очень широких шага, удлинив конечности, чтобы выйти на воздух, никого не потревожив. В мире на голограмме тихо и сонно, но не беззвучно: позвякивают сосульки, скрипят ветви и прутья Гнезда, в вышине изредка перекликаются птицы, сам предрассветный воздух какой-то удивительно звонкий, замёрзший до состояния "постучи и отзовётся с переливами". Снег густо, многослойно хрустит под мягкими шагами Роз, взгляд выхватывает цепочки маленьких следов, а значит, сегодня многие вышли из нор в ещё один день жизни. Снег кажется лёгким-лёгким, и даже если это обманчиво, ведь под его весом клонятся ветви, на записи он совсем как одуванчиковый пух, чихни и вспорхнёт. Удивительно – в самом деле. Желтоклювик всматривается, вслушивается, чувствует. Вот что мама имела в виду под "красотой зимы", и вот почему она начала показ не с этой стороны зимы, а с друзей: помнит их осенний разговор, помнит, как они рассуждали – можно ли любить этот странный, опасный сезон вне знания, что тебе есть куда вернуться с морозной прогулки, есть где обогреться, есть к кому прижаться; можно ли любить холод не только за то, что он помогает крепче возлюбить тепло. Обойдя дом, мама выходит к реке, ступая медленнее и осторожнее, замирая всякий раз, когда из-под снега слышится пусть даже слабый шорох. Приседает на колено у самой воды, аккуратными, лёгкими движениями счищает со льда снег, и лёд блестит матовым, тёмным блеском, оттеняя озёрную глубину – и отражая поверхностью ту, что склонилась над ним, и у Желтоклювика почти перехватывает дыхание. Впервые он смотрит на Роз линзами Роз и видит, как зима украсила её саму. Да она же сияет – вновь почти такая же белая, как во времена его детства, как в новом теле, но не только – иней разрисовал её звёздами, присыпал мелкой серебристой крошкой окуляры, сроднил с окружением. И эта сияющая, волшебная Роз в отражении медленно поднимает руку – и так же медленно машет ею, будто приветствуя кого-то. Всё ещё заворожённый, Желтоклювик снова поворачивает голову к своей Роз-из-настоящего: – Это ты помахала себе? Роз качает головой. – Я помахала тебе. Я ведь знала, что ты вернёшься и посмотришь эту запись. Финк кивает, довольный, глядящий на них обоих с теплом, и Желтоклювик ясно ощущает щипучее покалывание в собственных глазах – моргай, не моргай, чувство не прогонишь и влагу не втянешь; только понезаметнее крылом стереть, но кого он этим обманет, право слово. – Привет, – говорит Роз на голограмме, глядя в своё отражение и в глаза своего сына сейчас, улыбается так, как умеет лишь она – веками, огоньками, блеском линий кодировок в зрачках. – Привет, Желтоклювик. Смотри, какое хорошее сегодня утро. И поднимает линзы к горизонту, где медленно, лениво, но неуклонно выталкивается из малинового льда малиновое солнце. Дрожит и расплёскивается лучами, а те скачут по верхушкам деревьев, отсвечивая на замёрзшей воде, на снегу, на Роз, искрясь по-звёздному, перекрашивая ночь в утро. Это, может, и не самый яркий рассвет, виданный Желтоклювиком – он поднимался выше, он вёл свой клин прямо в рассвет и забирался дальше, чем грезилось в самых прозрачных и лёгких снах – но какое это имеет сейчас значение; этот рассвет, сошедший на мир много лунных циклов назад, он делит со своей семьёй. Он, гусь, сын робота и лиса, вернулся домой и обрёл в нём радость и уют, и это не забудется, где бы он ни оказался впредь.