aftercare

      Ладонь скользит по ладони — взгляд рассеянно блуждает в пространстве перед Кейтлин, ни на чём не задерживаясь, пока она растирает крем, проходясь между пальцев, чуть массируя сердцевину каждой ладони и поглаживая плавными круговыми движениями тыльную сторону.       Она не помнит, когда последний раз делала это.       Или, что ближе к истине, она не помнит, когда последний раз делала это… так.       В доме тихо, но не той пустой тишиной, когда воздух неподвижно стоит, точь-в-точь стекло, дребезжащее при любом движении, прозрачный настолько, что каждый вдох ощущается прохладным, пробирающим до мозга костей. Это другая тишина — точнее затишье, краткая пауза перед тем, как снова раздастся глухой звук ударов о боксёрскую грушу или беспорядочное и далёкое от мелодичности поигрывание фортепиано, свидетельствующие, что Кейтлин здесь не одна, и компанию ей составляет не учтивое мелькание слуг, а кто-то выпуклая, равная, громкая.       Близкая.       Даже родная.       — Готова? — раздаётся голос Вай, и одновременно кровать со вкрадчивым негромким поскрипыванием прогибается под её весом, когда она опирается коленом о край и переползает через неё поперек — никогда не обойдёт и не сядет на край рядом с Кейтлин, после перебираясь к ней за спину, а всегда именно так, через всю кровать, сбивая покрывало и оставляя за собой след из складок.       И Кейтлин обожает это, как и её едва слышные напевания себе под нос, пока они готовят или отмокают вместе с ванной, привычку оставлять на запотевшем стекле в ванной сердечки и даже забывчивость, когда Вай ставит не на своё место сахарницу или книгу, которую в очередной раз берёт с полки, чтобы в течение нескольких дней пытаться листать, а затем вернуть на полку, прочтя в лучшем случае пару страниц.       Всё это служит постоянным напоминанием, что Вай находится рядом с ней, на расстоянии если не протянутой руки, то пары десятков шагов, преодолеть которые не так уж сложно ради возможности обнять её, крепко прижавшись и уткнувшись носом, в любой вздумавшийся момент.       Кейтлин кивает, больше машинальностью, чем из действительной необходимости продолжая растирать давно впитавшийся крем, и прерывается только в тот момент, когда Вай кладёт руки ей на плечи, мимолётно поглаживает и поддевает кончиками пальцев края пеньюара, спуская— и Кейтлин послушно отводит руки, позволяя снять его, по очереди выпутывается из скользких шёлковых рукавов и поневоле ёжится от прикосновения воздуха к коже, хотя на деле в доме тепло, потому что они постоянно растапливают камины, обе неспособные никак согреться, кроме как, пожалуй, о кожу друг друга.       Пеньюар едва соскальзывает с плечей, как Вай уже оставляет на одном короткий поцелуй, затем ведёт кончиком носа вверх по шее Кейтлин, потирается за ухом и выдыхает с улыбчивой теплотой в голосе:       — Ты чудесно пахнешь.       Уголки губ Кейтлин вздрагивают и приподнимаются, а грудь упоительно сдавливает, и хочется повернуть голову, притеревшись к Вай в ответ, потому что этот комплимент — самый лучший, разительно непохожий на всё то, что ей когда-либо говорили, желая польстить. На приёмах ей говорили о том, как она прекрасно выглядит, как расцвела во взрослении или как потрясающе показала себя на соревнованиях по стрельбе; немного позже — о том, что её мать гордилась бы тем, какой лидеркой стала Кейтлин.       И только Вай с первой же встречи говорит ей, что она сладкая.       И горячая.       И теперь, когда они изо дня в день находятся рядом друг с другом, встречая и провожая дни неизменно в одной постели, перепутавшись руками и ногами, постоянно роняет что-то в этом роде — о том, что Кейтлин прелесть, выбирая для этого тот самый день, когда у неё уже три дня нет сил помыть голову, так что волосы собраны в максимально тугой пучок, а по пятам преследует ощущение себя совершенно уродливой, и после услышанного хочется единомоментно как зарыться лицом в ладони, издавая невнятный вопль, так и обхватить Вай крепкими объятиями.       Это всё про её отношение и чувства к Кейтлин.       Вай тем временем отодвигается — пускай не намного, на несколько сантиметров, а всё равно становится зябко, словно между ними пролегают километры, и хочется отклониться назад, прижимаясь обратно, но Кейтлин не делает этого, а собирается развернуться, чтобы взглянуть на неё, в который раз полюбоваться на то, как смотрится её женщина — от одного осмысливания своего права так думать подводит низ живота — в её постели.       На полуобороте, даже меньше, половина от половины, она застывает, потому что чувствует осторожное прикосновение к затылку, там, где давит узел глазной повязки, и сердце пропускает удар, срывается и стремительно несётся вниз, врезается то ли в кость, то ли в соседний орган, потому что в животе, чуть ниже рёбер, отдаёт тупой испуганной болью. Это первая попытка Вай снять с неё повязку — прежде они и разговора об этом не заводили, словно её неприкосновенность шла по умолчанию, и Кейтлин была признательна за то, что Вай освободила её от необходимости объясняться, унизительно вскапывать себя перед ней, выставляя наружу слои глупых сомнений и неуверенности, которые не должны быть ей свойственны.       А теперь Вай хочет снять с неё повязку, что ощущается в десятки, сотни, тысячи и ещё множество степеней интимные, чем обыкновенное раздевание.       Захлебнуться в панической атаке из-за снятой повязки будет нелепо.       — Вай, — окликает Кейтлин и изумляется тому, как твёрдо и ровно звучит её голос, хотя у корня языка трепещет склизкая хлипкость, которую не получается ни сглотнуть, ни скашлять, — не надо.       — Ты же не думаешь, что я разлюблю тебя, если увижу без повязки, кексик? — приглушённо смеётся та и наверняка качает головой в этот момент, поскольку права — они успевают пройти через многое, даже чересчур, с избытком для того, сколько знакомы, и знают друг друга тоже совсем разными, в том числе непривлекательными во многих смыслах этого слова, чтобы иметь возможность не переживать о таких вещах. — Напоминаю, что в тот де…       Кейтлин известно то, что она хочет сказать, и это имеет смысл, ведь Вай и правда видела её только-только раненой, держала её лицо в ладонях, всматриваясь в выколотый глаз, и стирала большим пальцем потёки крови со скулы, и как итог вместо этого размазывая её сильнее — просто смысл был отнюдь не в этом, а в огромном всепоглощающем сожалении о случившемся, о невозможности откатить всё назад и предотвратить или исправить.       И всё же заживлялась Кейтлин исключительно самостоятельно, за закрытыми дверьми с врачом, ни разу не обрабатывая глаз в присутствии Вай и точно так же никогда не снимая при ней повязку.       До нынешнего момента она не задумывается над причинами, по которым вела себя так, и не то чтобы хочет думать об этом — вполне достаточно нарастающего гула тревоги, от которой начинает мутить, чтобы повторить:       — Вай, — голос твердеет в полёте, собираясь по частицам вплотную друг ко другу, чтобы стать не отрезвляющей пощёчиной, но предупреждающим грозным сжатием невидимых зубов вокруг её запястья.       Вай улавливает разницу.       Её руки послушно замирают, а затем Кейтлин отчётливо чувствует, как, снова придя в движение, чуть более медленное, точно Вай боится быть неправильно понятой и спугнуть, перевязывают узел, возвращая ему прежнюю крепость, и дальше опускаются ей на плечи приятной надёжной весомостью.       — Ты ещё не готова, — и то, что здесь отсутствует малейшая вопросительность, отдаётся тёплым покалыванием в сердце, так что Кейтлин запрокидывает голову и упирается затылком ей в грудь, прикрыв глаз и расслабившись всем телом в абсолютной уверенности, что она выдержит и удержит. — Но, серьёзно, Кейтлин, — слышать своё имя из её губ, да ещё в такой форме, всегда заставляет немного напрячься, так что она сглатывает и вопросительно мычит, не открывая глаза. Вай вздыхает и, уложив ладонь ей на горло в ничуть не угрожающем, скорее нежном придерживающем жесте, наклоняется, прикасаясь губами ко лбу в лёгком поцелуе: — Я никогда не отвернусь от тебя из-за того, как ты выглядишь.       Это само собой разумеется — сказать подобное в такой ситуации, предусмотреть всё, что может остаться неозвученным или попросту необдуманным до такой степени, чтобы стать осознаваемым, и тревога привычно всколыхивается в Кейтлин желанием проговорить, что Вай не обязана это говорить и тем самым обещать то, что они, живые, подвижные, изменчивые — неизбежные в этом — не в состоянии гарантировать. Кейтлин успевает вобрать до переполненного скрипа воздух в лёгкие и разомкнуть губы, чувствуя, как скачут по языку, нетерпеливо лопаясь взрывной карамелью, эти слова, однако в итоговом счёте ни одно не произносится — вместо этого она изворачивается в руках Вай, заглядывая ей в лицо, и сердцебиение учащается от того, что их зрительный контакт никак не прерывается, всё длится, длится и длится, и Кейтлин не уверена, что одна из них умудряется хотя бы раз моргнуть за это время.       Лицо Вай выглядит знакомым до мельчайшей чёрточки — они доходят до той точки, когда трудно сосчитать количество раз, когда Кейтлин тормозила поцелуями на засечке шрама на её верхней губе или оставляла особенно трепетный на скуле поверх татуировки. Количество веснушек тем более остаётся неизвестным, и, может быть, они изначально по задумке мироздания не должны поддаваться подсчёту, однако Кейтлин всё равно неоднократно предпринимала попытки сделать это, невесомо дотрагиваясь до них пальцем, чтобы вскоре перейти на подсчёт кончиком носа, а затем — смазывая поцелуями, пока они валялись в постели, лениво перекатываясь друг через друга, то путаясь в одеяле, то нечаянно сбрасывая его.       Вай в целом вся настолько знакомая, практически выученная наизусть, что Кейтлин и сама удивляется сомнению, которое возникает в ней.       — Я знаю, — с улыбкой кивает она, сглотнув, и поднимает руку, укладывая её на щёку Вай, чтобы в очередной неизвестный по порядковому номеру раз провести большим пальцем по татуировке у неё на скуле, а затем резко выдохнуть, когда она льнёт ближе и поворачивает голову, оставляя у Кейтлин на ладони поцелуй.       В голове наступает неожиданная ясность от мысли, что дело не в присутствии Вай в доме, а в том, что она и есть дом.