Всё будет, но не сразу

«Мы — это завязанные в узел изъяны…»      

      Рома Зверь ещё в нулевые пел: «И нигде и ни во сколько, повстречались и забыли…», Игорь же так и не сумел — забыть.       Не помогли ни напитки покрепче, ни слова покороче, ни даже звонки без ответа — проще и легче не стало. Игорь ставил точку, Петя пририсовывал ещё две — получалось многоточие.       Нет, поначалу Игорь очень старался Петю вытянуть за шкиряк из мрака. Разговаривал, водил по психологам, наркологам, неврологам и прочим «ологам» — в общем, с прилежным усердием спасал. Вот только сам Петя помощи никогда не просил и спасаться особо не хотел. Петю всё вполне устраивало.       Петю крышевал в ментовке папочка, предусмотрительно сплавив всратую сыночку подальше от столицы — в Петербург, догнивать на северных болотах, где сама атмосфера наталкивала на мысли не то сторчаться, не то удавиться. Особенно с ноября по март. Петя давно выбрал первое. Игорь давно считать перестал, сколько раз майора ГУНК МВД России силой вытаскивал из всякого рода блядюшников — обдолбанного в хлам. Сколько раз умывал ледяной водой в сортирах клубов, вытряхивая тут же его карманы, смывал белый порошок в раковине. Сколько раз буквально на себе тащил бессознательное тело с центра к себе домой, на Петроградку.       Они давно не следили, сколько времени уже были вместе, а сколько провели порознь. Вторая зима это была или уже четвёртая — никто не считал. Они, как всегда, неизменно встречались в отделе в понедельник, а Петя был свеж, бодр, и работал за семерых, и неизменно терялись в пятницу, когда Петя сознательно выбирал не Игоря.       В выходные он пропадал в никуда, не выходил на связь, а Игорь с наступлением ночи прочёсывал бары на Думской. Иногда выцепить нанюханного вусмерть Хазина удавалось, а порой он объявлялся только в воскресенье вечером, скоблился в дверь, обрывал телефон, наматывая сопли на кулах, и чуть ли не на крови клялся, что завяжет, если Игорь — клянусь, Горь, это в последний раз, я брошу, честно! — впустит его на порог.       Игорь когда-то неизменно впускал. Игорь когда-то ещё беззаветно верил и в Петю, и в исцеление их нездоровой любви, и в блядское светлое с ним будущее в суровых российских реалиях. Он злился, кричал в пустоту, сбивал костяшки о стены, убеждая себя отказаться от Пети: не искать ночами, не вправлять мозги, не спасать. Не слушать стон телефонных гудков, не ставить позорно отслеживание по геолокации на смартфон. Не тосковать ночами в холодной постели, не представлять его пьяное дыхание на своей шее и кусачие поцелуи по возвращению из загула. Не любить. Отказаться насовсем. Но потом всё равно начинал выть от тоски и вызывал такси на Думскую, чтобы повстречать Петю где-нибудь вновь.       Спустя годы веры не стало. В конце декабря две тысячи двадцать четвёртого Игорь впервые не набрал Петин номер в ночь с пятницы на субботу и остался дома. В воскресенье вечером впервые не пустил, едва не рыдающего Петю на порог. В понедельник Хазин впервые не вышел на работу, смской сбросив генералу Прокопенко краткое: «Ф.И, сегодня не выйду — траванулся». И Фёдор Иванович, и Игорь понимали: «траванулся» Петя ещё в Москве, когда впервые попробовал.       В Новый год они впервые не поздравили друг друга. В конце января две тысячи двадцать пятого Петя впервые взял отпуск на тридцать календарных дней и умотал обратно в Москву, пропав без вести. Игорь не знал, где он был, и с кем. Игорь начал учиться отпускать и прощаться.       Время тянулось голосом сквозь города: он позвонил сам спустя две недели после отъезда Пети, испугавшись вдруг до смерти, что эта зима окажется для них последней. Петя привычно каждый созвон пиздел, что завяжет, что ляжет в рехаб, Игорь привычно верил. Но обратно не звал, а Петя не просился. Он вернулся первым Сапсаном в конце промозглого, сырого февраля прямиком на порог к Игорю.       Кусачие поцелуи на шее — привычно. Пьяное дыхание на губах — тоже. Игорь, суматошно сбросив, отсыревшее пальто с острых плеч, тянет Петю вглубь квартиры, запинается об тумбу, царапает предплечьем древние косяки, пачкаясь в штукатурке, но Петю из рук не выпускает. Истосковался, изголодался, измучился — потом, всё потом: и разговоры на повтор, и допрос, где главная тема под грифом «где ты всё это время был, Петь?», и обсуждение общего хлипкого будущего. Сейчас Игорь глушит в себе топкую тревогу и абстрагируется от внутреннего голоса, что навязчиво цепляет за ребро, нашёптывая: «да какое будущее у вас, Гром… в этом будущем недалёком у вас два пути: или оба избавитесь от своих зависимостей, или однажды в очередные пьяные выходные ты найдёшь его хладный труп где-нибудь в люке».       Игорь жмурится от тупой боли в лопатках, когда Петя с силой толкает спиной в стену и сразу падает на колени, торопливо расстёгивает ремень и рывками стаскивает джинсы вместе с бельём. Потом, всё потом. Сейчас Игорь снова не слушает голос разума, не видит очевидного, не говорит о наболевшем. Сейчас Игорь смотрит на их пыльное отражение в большом окне, в очередной раз убеждая себя, что всё будет хорошо. Петя горячо дышит где-то в районе тазовой косточки, покусывает, тут же зализывая укусы, ладонями массирует бёдра и ягодицы и, чёрт его знает, о чём думает. Щёлкает ремнём и лезет рукой к себе в брюки, сжимает себя, глухо выстанывая в пах Игоря.       У Игоря глаза на мокром месте, хотя, казалось бы, взрослый мужик с постсоветским воспитанием нюни распускать не должен. Но у Игоря внутри рушатся принципы, убеждения и моральные устои. Игорь месяц убеждал себя отпустить и забыть. Игорь должен сейчас оттолкнуть, дорвавшегося до тепла Хазина, вышвырнуть его на лестничную клетку и больше никогда-никогда не впускать это безумие в свою реальность, где честный мент просто не может задыхаться от прикосновений пропащего нарика. Игорь сжимает веки, пряча предательскую влагу, остервенело захватывает русые патлы пальцами и вжимает Петю в себя, насаживая ртом, на уже болезненно стоящий член.       Петя горячо выдыхает, сглатывает судорожно, и вибрация от его утробного стона волнами расходится по разгорячённой коже. Он берёт глубже, а у Игоря под прикрытыми веками мелькают неоновые вспышки, расплываются в черноте, как расплываются радужные бензиновые пятна в лужах, и пальцы на ногах поджимаются. Петя заглатывает его так, будто боится, что Игорь в самом деле сейчас отберёт свой хер и вышвырнет его за шкирку на улицу. У Игоря рука поднимается только затем, чтобы пальцами по лихорадочно-горячей щеке погладить, да кромку аккуратных губ обвести, пока Петя, надрачивая ему, преданной псиной в глаза заглядывает. — Я без тебя не могу, Горь… — в глазах его мазутных такое раскаяние плещется, что сердце сбоить начинает. — Я пытался. В Москву эту блядскую уехал, чтобы жизнь тебе не ломать. Я же конченый наглухо, Горь, я тебя в пропасть за собой тащу. Игорь хмурится: такие исповеди от Пети он слышит впервые. Но сконцентрироваться практически невозможно — рука Хазина всё ещё у него на члене, подушечка большого пальца лениво растирает вязкую влагу по головке. — Я же полное говно, Горь, конченый эгоист — ты же меня знаешь. Но я тебя люблю — насколько вообще умею — люблю. Просто мне дико страшно… Игорь не перебивает. Молчит, впитывая, пропуская через себя вот такого Петю — незнакомого, другого, откровенного. Честного. — И я без понятия, что мне делать дальше. Люди ведь как-то меняются ради других людей. Становятся счастливее… — он замирает, смотрит сквозь Игоря, будто мысль вдруг теряет. — Я сейчас сумбур какой-то говорю, но тут главное вот что — я хочу меняться ради тебя, Горь, потому что ради себя — не могу. Я же себя ненавижу, блять! И жизнь свою поганую ненавижу, и семью свою — тоже. Но я не тупой — понимаю, что мне рядом с тобой — таким правильным — не место… — Петь… — у Игоря голос срывается и хрипит, но Петя всё равно ничего сказать не даёт, продолжая свою исповедь. — Я много косячил перед тобой — знаю. Но ты же меня как-то вытерпел. От родаков моих отвязались, считай, которые против нас были, Прокопенко нас приняли… в остальном прорвёмся, да, Горь? Игорь такому Пете — во взгляде которого сейчас плещется отчаяние и мольба о принятии, — готов пообещать и выполнить всё. — Я же понимаю, чем это всё однажды кончится, — голос его ломкий, на надрыв, словно Петя долго-долго молчал, копил не высказанное, а сейчас решил всё разом на бедовую голову Игоря сбросить. — Я или сдохну где-нибудь в подворотне, как псина брошенная, или сторчусь и всё равно сдохну: тут без шансов. У меня будто только один выход, Горь — туда, — Петя кивает на потолок. — На тот свет. Хотя я и тут никому нахер не сдался, а Богу и подавно… Игорь не выдерживает этой волны истины. Подтягивает Петю на ноги, наплевав, что стоит без штанов, сжимает в объятиях, зарываясь пальцами в мягкие растрёпанные волосы на макушке. Петя судорожно вздыхает и зарывается лицом ему в плечо, дышит глубоко, со свистом, втягивая ломаным носом их общий запах. — Господи, блять, я думал с ума сойду за этот месяц без тебя, — признаётся, стискивая бока Игоря в объятиях. — Как неприкаянный по Москве скитался, родителей всеми правдами и неправдами избегал, потому что в глаза матери смотреть — который год стыдно. На батю похуй — он-то во мне разочаровался, ещё когда я пешком под стол ходил, хер его знает только, что я тогда умудрился не так сделать. Потом уже, как данность принимал: сын — позор рода, и это — блядская аксиома. — Петь, — Игорь невесомо прижался губами к прохладному лбу: Петя едва ощутимо подрагивал — теперь его знобило. — Хочешь, я с тобой к психотерапевту пойду? Давай вместе выберем врача, с которым тебе самому комфортно будет, потом постепенно, глядишь, до больнички дойдем, когда готов будешь, да? Петя весь сжался в его руках, становясь сразу крошечным и беззащитным. — Страшно, что пиздец, — вздохнул тихонько. — Страшно слезать… Сказал, наконец. Игорь только этого, кажется, все годы и ждал от него — признания проблемы и нежелания в неё идти. Игорю тоже страшно было. Страшно — однажды не найти в выходные Петю в одном из баров. Или найти его — что ещё страшнее — в передозе, уже окоченевшим. — Я уже пытался когда-то — не вышло. Сбежал из рехаба при первой возможности, надавив на мать манипуляциями и угрозами. Меня выпустили с позволения отца, потому что я им выбора не оставил — чуть не удавился на батарее простыней. Медсестра случайно зашла и… Петя вдруг встрепенулся, выпутался из рук Игоря и доверительно заглянул в глаза. — Но тогда всё иначе было. Тогда тебя у меня не было. Ни любви, ни тоски, ни жалости не было, — он обхватил лицо Игоря прохладными ладонями. — Сейчас не так. Сейчас ты — мой маяк, Горь, крючок, который меня на плаву удерживает. Ради тебя я хочу оставить всё это и нормально жить: работать вместе, вместе в Ашан ебучий ездить по воскресеньям и жить вместе хочу. Я с тобой не могу эгоистом быть. — Хорошо, родной, — Игорь мягко улыбнулся, кивая, погладил Петю по затылку. — Всё будет хорошо. Игорь знает о наркотиках и наркоманах всё. Игорь меняет четвёртый десяток, не первый год в МВД служит, неплохо разбирается в психологии наркоманов и за годы вместе неплохо разобрался в Пете. Игорь слишком хорошо понимает: Петя врёт. Наркоманы слёзно обещают завязать, а потом обчищают до нитки собственную семью ради дозы. Наркоманы сами собой не управляют и врут всем вокруг, но в большей степени, конечно, врут себе. Игорь тоже наркоман, тоже завязать не в силах и тоже врёт всему миру, но больше — себе. Только зависимость его — Пётр Хазин. — Если ты уйдёшь от меня — я просто вскроюсь, — Петя одной фразой только подтверждает мрачные мысли. Игорь смотрит в его глаза и, если честно, в черноте расширенного зрачка видит лишь пустоту, да дымку наркотического дурмана, будто Петя уже давно покинул своё тело. — Ты и сейчас не трезвый, — не вопрос — утверждение. Игорь и не ждёт ответа. — Прогонишь, — Петя тоже не спрашивает — констатирует факт. Прищуривается, моментально надевая защитную броню, ощетинивается, смотрит теперь волком. Игорь смертельно устал и очень соскучился. Потом, всё потом…       Мажет губами по приоткрытым губам Пети, сразу втягивая нижнюю, вжимает, вплавляет в себя его тело. Целует так, чтобы у обоих все мысли из головы испарились, чтобы в черепной коробке осталось только блаженное ничто. Петя мычит приглушённо и прикрывает веки, пряча холодный взгляд, ладонями по груди поглаживает, футболку через голову стягивает, на мгновение от губ Игоря отрываясь. Игорь его бадлон рывком отправляет следом и тут же из брюк Петю вытряхивает, потому что, ну, сколько можно одному с голой жопой стоять?       Кадык ходуном ходит под ладонью: Игорь чужое горло пальцами сжимает и за шею ведёт обнажённого полностью Петю к дивану, наступая на него. Чёрные, как мазут глаза напротив смотрят остро, всю душу выворачивают то ли колдовским, то ли наркотическим маревом: Игоря самого штырит на грани передоза — так хорошо, что аж плохо.       Петю он на диван рукой в шею толкает, а сам нависает сверху, коленом упираясь в диван между длинных, стройных ног. Носом притирается к острой скуле, жарко выдыхая, кусает за подбородок, сжимая гладкую кожу зубами, а Петин член в пальцах. Петя на это шипит змеёнышем и извивается под ним, руками Игоря за задницу хватая, разводит ягодицы в стороны, мнёт в ладонях, прикусывая нижнюю губу. Игорь на это его действо здорово залипает, у Игоря аж губы зудят — так целоваться хочется. — Дядь, не спи, — улыбается Петя, задиристо посматривая из-под чёлки. Игорь её пальцами с глаз убирает в сторону, чтобы лицо полностью открыть для обзора. — Такой красивый… Петя до похвалы охочий, жадный — Игорь знает. — Так скучал я без тебя, — Игорь откровенно любуется, одной рукой бедро Пети сжимает, подтягивая его ногу выше, другой — по прессу гладит, слушая тихие вздохи.       Петя раскрывается перед ним, ноги свои невозможные шире в стороны разводит, взглядом жадным облизывает каждый мускул на теле Игоря. Игорь знает, что Петя вмазанный сейчас — да, и когда только успел, на вокзале что-ли? Но Игорь и сам ничем не лучше. Сидит на игле имени Хазина и бросить эту вредную привычку — не находит в себе сил.       Он не отводит взгляд, смотрит Пете прямо в глаза, когда мокро облизывает собственные пальцы, распределяя слюну по костяшкам, и не предупреждает, сразу касается под мошонкой. Входит самыми кончиками, отлетая от протяжного стона Пети. — Игорь… — Пете хорошо, Пете очень хорошо — это кожей чувствуется. Он на длинных пальцах Игоря весь сжимается, сладко выдыхая, губы свои манкие кусает, изводя терпение Игоря. — Игорь, не томи. Тебя хочу, а не пальцы. Игорь сыто улыбается, проворачивая руку, разводит пальцы внутри Пети, а в благодарность слышит томный вздох и отчаянный всхлип. Петя просяще глядит из-под опущенных век, губы приоткрывает. Игорь целует его сразу глубоко, языком язык оглаживая, а пальцами волосы на макушке в кулак стягивает. Петя едва не хнычет.       Игорь каждый раз думает, что очередное примирение — точно последнее. «Эта ночь последняя» — говорит он себе каждый раз. Но потом наступает день, Петя тянет его за рукав куртки в архив, а там вылизывает из него жалобный, изломанный стон, трётся пахом об бедро и ухмыляется гиеной, потому что — сука такая — знает, что у них будет и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Игорь сидит на нём плотно или Петя на Игоре — тут как посмотреть.       Сейчас — Петя. Сидит уже на его бёдрах, вжимая собой в диван, впускает в себя до основания, прогибаясь в пояснице, и так уместно, красиво и правильно смотрится у Игоря в руках, что аж дух захватывает. Его руки на спинке дивана по бокам от головы Игоря, а сам он двигает аккуратными бёдрами, поднимаясь, выпуская член Игоря из себя почти полностью, и сразу опускаясь обратно, до талого. Игоря ведёт. Игорь едва не рычит, сжимая талию Пети в руках, жмурится и старается дышать ровнее, чтобы не спустить раньше времени. У Пети брови на излом и мученическое выражение на лице — видимо, тоже на грани. Шутка ли — месяц в расставание играли.       Игорь краем перевозбуждённого сознания понимает: Петю он от себя не отпустит ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра. Игоря больше ни от чего в этом мире так не вставляет. Игорь никогда, ни с кем и ни от чего такого кайфа не ловил. Игорь никого ещё так не любил. Любовь — самая отборная дурь: подсаживает моментально, а слезть нереально, разве что через страшные ломки… — Горь, Боже, не останавливайся, — шептал Петя, как в бреду, красиво выгибаясь в позвоночнике. — Пожалуйста, только не останавливайся. — Петь, Петенька… — Игорь смотрел на него, как на чудо света — жадно, подмечая каждый изгиб, каждое плавное движение мышц и каждую эмоцию. Игорь только и успевал, что бёдра свои вскидывать навстречу движениям Пети, гладил его ягодицы, оттягивая в стороны, и пальцем поглаживал вход, чтобы ощутить, как плотно мышцы обхватывают его член. — Ты потрясающий, Петь. Красивый такой, самый лучший. Петю от похвалы выгнуло дугой, губы его подрагивали, а длиннющие ресницы склеились от влаги. Игорь обожал его до одури. Он Петю за талию обхватил, в себя вжимая, и несколько раз резко насадил на себя до конца. Петя от такого задрожал весь и подавился стонами, сжимаясь весь, и жмурясь, спрятался снова за длинной чёлкой. — Горь, я сейчас… блять, — у него на щеках лихорадочный румянец выступил — очаровательный донельзя. Петя неосознанно ладонь на его грудь уложил, цапнул случайно в тщетной попытке ухватиться за что-то, пока волна оргазма неизбежно наступала, накрывая с головой. Хотел обхватить себя, но Игорь его по ладони шлёпнул, мол, нечего тут самовольничать. Одним слитым движением обхватил за корпус, приподнял на руки, разворачивая их на диване, и подмял Петю снова под себя. Ноги его на свои широченные плечи закинул и сразу до конца вошёл, улетая в стратосферу от Петиного хныканья. Вбивался короткими, точечными движениями, не вынимая. Петю в предоргазменной истоме аж выломало всего: он пальчики на ногах поджал и головой куда-то под диванные подушки зарылся, чуть ли не завывая, когда Игорь сам его член в руке сжал и в такт толчкам начал Пете надрачивать. — Пиздец, какой ты — невозможный, просто невероятный, блять… — прошептал Игорь, отпечатывая на подкорке и вот такого Петю — открытого, ранимого, тонущего в собственном удовольствии.       Петя по дивану елозил, метался, выстанывал что-то приглушённо, насаживался сам, прогибаясь в пояснице. Игорь его за бёдра приподнял, меняя угол. — Давай, мой хороший, маленький. Умница, Петь. Петя сжался сильнее, а у Игоря едва искры из глаз не брызнули. Он содрогнулся весь, ныряя в упоительный спазм, и кончил, пачкая кулак Игоря молочными подтёками, содрогнулся, каждый спазм освобождения задушенным стоном подкрепляя. Игорь нырнул в собственный оргазм секундой позже, чувствуя ладонями, как мелко подрагивают бёдра Пети. Кровь в ушах зашумела — аж оглушило. Игорь голову откинул, вытягивая шею, чувствуя, как напряжённые мышцы сокращаются от неги, что тёплой карамелью разливалась сейчас по телу.       Петя зашипел снова, когда Игорь осторожно выскользнул из его тела, приподнимая таз за бёдра. Игорь нежно чмокнул косточку на ступне и медленно опустил ноги Пети на пол. Петя тут же рукой по спинке поводил в поисках пледа, стянул на себя и закутался, как нахохленный воробушек. Было заметно, как он подрагивает — пока не попускало ни от оргазма, ни от ранее снюханной дорожки.       Реальность металлической тяжестью навалилась на плечи, когда Игорь сверху вниз посмотрел на довольный оскал Пети, который, прикрыв веки, нежился в остатках ускользающего кайфа. Удовольствие от воссоединения схлынуло, оставив после себя пустоту, которую теперь стремительно заполняла, нарастающая тревога. Иллюзия правильности всего происходящего ушла. Игорь будто резко пробудился от сладкой дрёмы и сейчас потерянно смотрел на свою никчёмную, серую, беспросветную жизнь: вот это твоя реальность — на, бери. Живи эту жизнь, как хочешь. — Дядь? — Петя, распластанный на диване, глянул на него одним глазом. — У тебя такое лицо, будто ты сейчас про раздавленного отцом хомячка вспомнил. Игорь сглотнул и спешно отвернулся, чтобы найти боксеры.       Да и ладно — чего уж там: Игорь иллюзий больше не питал. Надо просто продолжать плыть — кажется, так учила рыбка Дори, — просто продолжай плыть. Авось однажды выгребешь. Сейчас Петю надо спать уложить на пару часиков, чтобы протрезвел, а дальше — дальше Игорь прекрасно понимал, что будет. Петя выспится, а его память, одурманенная наркотической мглой, услужливо искоренит и их утренний разговор, и его, Петины, кровные клятвы, и слёзные обещания. Петя встанет свежим, бодрым, готовым вновь освещать мир своей роскошью, а на все переживания Игоря махнёт рукой, привычно бросив: «гоу ту нахуй, дядь, не еби мозги хоть сегодня со своими мозгоправами». И Игорь послушает, убедив себя, что обязательно подумает обо всём этом завтра, или послезавтра, или послепозлезавтра. — Горь, — позвал Петя, вытянувшись на диване во весь рост, и закутался в плед, как в кокон. Игорь тут же обернулся на его голос. — Не насилуй свой мозг, прошу тебя, всё норм будет — отвечаю. Я всё понял. Мне умирать теперь не так страшно, как жить вот так — без смысла, без веры, без тебя. Не знаю… считай, что месяц без твоего волшебного хера мне мозги вправил. Поищи там пока мозгоправов на свой вкус, — он широко зевнул и закрыл глаза, мягко улыбаясь. — Ты главное верь в меня, Игорёк…       Игорь тяжело вздохнул, наблюдая, как Петя моментально проваливается в сон. Он вдруг вспомнил, как Хазин любил в начале их отношений говорить: «всё будет, но не сразу». Они тогда ещё скрывались от всех, переживали оба за совместное будущее, но уже тогда не сомневались в своём выборе.       Всё будет, но не сразу — тогда эта простая фраза помогла им обоим выйти из шкафа и пройти с гордо поднятой головой все испытания, которые за этим признанием последовали: от сокрушительного гнева отца Пети, до принятия их отношений четой Прокопенко.       Петя считал, что тянет Игоря на дно. Игорю нравилось думать, что он помогает Пете выйти на свет. Как известно: достигнув потолка — выйдешь на дно следующего уровня. И так до бесконечности. Впереди их обоих ждало долгое исцеление, но Игорь верил, что однажды они обязательно справятся.       Всё будет, но не сразу — эта фраза — Игорь точно знал — поможет пройти все испытания им и теперь.