Словоблудие
13 июня 2025 г., 13:12
Лето 1929 года.
Село Неверморовка находится в 50 километрах на юго-запад от Сталино, на правом берегу реки Вовчанка, и насчитывает три тысячи тридцать четыре человека постоянного населения. Основана Неверморовка британским предпринимателем Натаниэлем Фолкнером в 1791 году. По расхожей легенде, название села возникло, когда Фолкнер в сердцах воскликнул «Никогда больше не вернусь сюда!» и умер. В годы Гражданской войны жители Неверморовки проявили себя как людей идейных и последовательных: когда на Донбассе была провозглашена советская власть, неверморовцы принялись бить попов и помещиков, размахивать красными знамёнами и призывать к мировой революции и диктатуре пролетариата; с приходом гетманской власти, державшейся на немецких штыках, вчерашние неверморовские коммунисты выбросили красные тряпки и объявили о своей непоколебимой верности Скоропадскому; когда гетманат скоро пал под натиском петлюровцев, в Неверморовку вошли махновцы, тогда селяне вновь достали красные и чёрные флаги и вещали уже о безвластии, самоуправлении и советах без коммунистов; затем в Неверморовку вошли части белогвардейцев, неверморовцы вывесили триколоры и, вопя о единой и недилимой, клялись разгромить нелегитимное правительство большевиков; моральным метаниям несчастных селян пришёл конец с приходом и окончательным закреплением в селе красной власти. Неверморовцы достали красные, белые, чёрные и прочие разноцветные знамёна, порезали их, пошили из них праздничную одежду к такому случаю, отпраздновали окончание смутных времён и стали внимать, что же скажет партия.
Самое большое здание села находилось в самом его центре. До революции это была кулацкая усадьба, теперь же это дом собраний местной партячейки. В этот жаркий летний день внутри как раз проходило очередное партсобрание. В помещении, украшенном огромным плакатом «Комунiзм — есть власть советовъ, лiквiдация безграматности и электрофекация всей страны», собрались почти все коммунисты села. Была среди них и Анита Сенклерюк. Держа в руках помятый листок, она вышла в центр комнаты. Все в помещении устремили свой взор на неё и приготовились слушать.
— Товарищи! — начала Сенклерюк, говоря чересчур весело. — Сегодня на повестке дня стоит ряд вопросов, которые нам доведётся обговорить. Первый из них, — молодая девушка расправила листок, вглядываясь в корявые буквы, — это проблема пьянства та незаконного оборота алкоголя!
— Ооо, алкоголь! — радостно загудела толпа.
— Алкоголь — это плохо! — громко сказала Сенклерюк, топнув ногой.
— Фууу, алкоголь! — толпа на ходу поменяла своё отношение к обсуждаемой теме.
— Дело в том, — продолжила Сенклерюк, — шо с самогоноварением не удаётся разобраться путём ареста самогонников. Милиция успешно ловит этих злочинцев, але на смену им приходят новые! Как вы знаете, спрос рождает предложение, и докуда на селе иснуют алкоголики, вороги народа будут гнать сивуху да травить рабочий люд. Как проблему будем решать, товарищи?
Пару слов об Аните. Эта весёлая и жизнерадостная белобрысая девчонка является главной затейницей любого движа на селе. Хоть она не служит ни на какой высокой партийной должности, она всё равно занимается почти всей партийной деятельностью по причине недееспособности нынешнего секретаря партячейки. Когда дело касается идеологических вопросов, все считают её негласным лидером. И это неудивительно, ведь Анита — пламенная коммунистка, верою и правдою служащая идеалам Ленина. С происхождением ей не повезло — родители её были кулаками, но она успешно донесла на них, тем самым заслужив уважение сопартийцев.
— Пропоную розстриляты всех алкоголиков, — послышался голос позади Аниты.
Блондинка развернулась и взглянула на того, кто предложил такую идею. Это была Уилла Адаменко. Уилла — молодая, бойкая, загорелая чернобровая девушка. Самая умная на селе — помимо украинского и русского также владеет немецким и итальянским. Читала Маркса в оригинале. Детей не учит грамоте лишь оттого, что они почему-то её до ужаса боятся и при одном только её виде начинают рыдать. С незапамятных времён Уилла с Анитой находятся в контрах. Никто даже не помнит причину их вражды. Как и Анита, родители Уиллы тоже были кулаками. Но мерзкий слушок про девушку ходит, будто бы своих родителей она укрывала от правосудия и помогла им перебраться в Румынию.
— Вам может и смешно, товаришка Адаменко, але секретарь райкома смеяться не будет! Алкашня саботирует работу колхоза, урожаи падают!
— А я й не смеюся, — насупившись, фыркнула Адаменко. — Шлёпнуты тунеядцев и дело с концом.
— Да? — Сенклерюк подошла к своей извечной сопернице, руки в боки, и смерила её насмешливым взглядом. — И хто же их шлёпать-то будет? Вы лично? И у вас под полою, мабуть, наган завалялся для сего дела?
— А може й завалявся! — Адаменко скрестила руки на груди и даже не удосужилась встать, демонстрируя своё неуважение к оппонентке.
— А давайте просто народу пиво пить позволим, и никто сивухой не будет травиться! — раздался голос с другого конца помещения, прерывая зарождающийся спор.
Инициатором такой идеи оказался Виталий Галькин. Примечателен Виталий был лишь своим недостойным настоящего коммуниста пристрастием к алкоголю. Один из главных пострадавших от сухого закона, неудивительно, что именно он это предложил. Отдельного упоминания заслуживает отец Виталия — Данила Галькин, местный чекист. Козёл и мудак, каких поискать надо, но в годы продразвёрстки лишь благодаря нему село не разграбили продотряды, с которыми он не побоялся вступить в конфликт.
— Товарищ Галькин, вы в своём уме?! — возмутилась Сенклерюк. — Это ещё шо за идеологическая диверсия?! Вы селян споить намереваетесь?!
— Да нет же! — начал оправдываться пучеглазый паренёк. — Я из благих побуждений же предлагаю! Народ всё равно бухать будет, хоть плетьми ты его бей, а так хоть не шмурдяк всякий, а всего лишь пиво!
— «Всего лишь пиво»?! — взвизгнула Сенклерюк. — Споить хочешь трудовой народ, споить! — настаивала она на своём.
— Сухой закон! — раздался хриплый голос позади неё.
— Очень сухой, товарищ Ходунко! А вы, товарищ Галькин, больше не смейте такую контру предлагать!
— Сухой закон! Сухой закон! Сухой зако-о-он! — разорался товарищ Ходунко.
Без Нобеля Ходунко не обходилось ни одно партсобрание. Оно и понятно, формально Ходунко является секретарём сельской партячейки. Нобель — самый старший из присутствующих здесь, бывший комдив, герой Гражданской войны, участник похода на белополяков. В ходе битвы за Варшаву был ранен в голову, демобилизован и устроен на должность-синекуру. Вследствие ранения серьёзно тронулся умом.
— Очень, очень, очень сухой, товарищ Ходунко! — успокаивала его Сенклерюк. — Вам налить сухой воды?
— Да-а! Давай!
Анита быстренько поднесла к товарищу Ходунко металлическую кружку с его любимым лакомством — песком с берега речки. Он принял кружку из её рук и принялся хрустеть песком с довольным видом, не обращая внимания ни на что вокруг.
— Я считаю, шо виршение цией проблемы не в нашей компетенции, — сказала Адаменко. — Ни ресурсов, ни повномочий. Оставим це виршать Центру.
— А то шо урожаи падают?! — опять возмутилась Сенклерюк. — Совсем начхать, так? Решили отмахнуться от проблем, так?!
— Якщо хтось чересчур шумиты будэ, просто шлёпнем алкоголика, казала ж.
— Ладно, потом с этим разберёмся, — махнула рукой Сенклерюк. — Следующий вопрос на повестке дня... Это ликвидация безграмотности... Эх, ну шо це таке? — Анита разочарованно ударила по листку ладонью. — «Безграмотности» через «о» пишется! Какой дурак это писал?
— Ну я, — подал голос паренёк, сидевший на скамье неподалёку от Аниты.
— Стыдно, товарищ Петрополус, стыдно! Настоящий коммунист должен быть грамотным да образованным! Как вы собрались ликбез проводить, якщо сами писать не умеете? Поди с плаката слово переписывали? — Сенклерюк указала пальцем на полотнище позади себя, на котором была допущена та же ошибка. — Товарищ Торфов, знаете ли, теж не пример образованного человека!
— А я то шо! — начал оправдываться товарищ Торфов. — Як мне Аякс сказав, так я и намалював!
— Слова не малюют, а пишут, товарищ Торфов! Аргх! — прорычала Сенклерюк. — У нас не партячейка, а какой-то дурдом!
Савелий Торфов и Аякс Петрополус — друзья — не разлей вода, даже с учётом порою вспыхивающих между ними перепалок. Савелий — художник-соцреалист, это он все плакаты для любого мероприятия рисует. Папаша Савелия, Вано Торфов, раньше был обыкновенным мошенником, но с недавних пор стал нэпманом и сбежал в Москву прожигать свои нечестным путём нажитые деньги. Сава положил глаз на Уиллу, но та взаимностью ему не отвечает — ну правда, кто взглянет на такого уродца и нытика, как он? А Аякс Петрополус — из приазовских греков. Бывший махновец, в 1919 году переметнувшийся на сторону красных. Как и Сава, Аякс тоже жертва безответной любви — Аните этот любитель попыхать гашиш нахрен не сдался.
— Мелкобуржуазный национализм! — заорал товарищ Ходунко с набитым песком ртом.
— Очень мелкобуржуазный! Ну, шо скажете, товарищи? Сельское хозяйство — не буржуазная мелковонючка, и урожай сам себя не вырастит.
— А вот тут вы неправы, товаришка Сенклерюк! — заявил молодой кучерявый паренёк по имени Женя Отенко. — Выведем особливый вид пшена, автоматизуем сбиранье урожая, и будет он сам себя собирать! Нам только в рот закидывать готовый хлеб и останется!
— Про еду всё думаете, товарищ Отенко? — усмехнулась Сенклерюк, впрочем, не подразумевая серьёзного упрёка.
Женя Отенко — самый младший из присутствующих, ему лишь на прошлой неделе исполнилось восемнадцать. На поле работает, однако, не покладая рук. По его инициативе была внедрена инновационная система орошения почвы, позволившая достичь рекордных показателей урожая! Изучал труды начинающего учёного Николая Вавилова, мечтает отправиться на учёбу в Москву.
— Индустриализация Донбасса ударными темпами! — вновь завопил Ходунко.
— Индустриализация плюс генная модификация сельхозкультур плюс автоматизация сбора урожая! — сказал Отенко.
— Не-ет! — едва не плача, возмутился товарищ Ходунко. — Индустриализация Донбасса ударными темпами! Индустриализация! Индустриализа-а-а-ация!
— Ну а я шо говорю?
— А-а! Кулак и батрак! Кулак и батрак! Угнетённый батрак!
— Чому угнетённый-то? — Отенко зачем-то принялся дискутировать с Ходунко, видимо, не совсем понимая, насколько тот не в себе. — Роботов понастроим и будут они за нас урожай сбирать!
— Ты кулак! Кулак!
— И правда, товарищ Отенко, какие-то кулацкие и мелкобуржуазные у вас идеи! — поддержала секретаря партячейки Анита. — Уж не идеологическая ли это диверсия?
— Да вы шо! Я ж из лучших побуждений! — начал оправдываться Отенко.
— Кулак! Кулак! Кула-ак! — никак не унимался Ходунко. Он принялся бить себя по лицу, к нему быстро подбежали Уилла и Анита и стали его удерживать. Отпустили его, когда тот успокоился.
— Якщо роботы будут пахать в поле, то и роботам будет принадлежать урожай, а на кой им еда? — обратилась к Жене Анита. — Средства производства мают принадлежать тем, хто на них работает. Так говорил Ленин!
— Тагаварир Ренин! — воскликнула со своего места темновласая девушка азиатской наружности. Все уставились на неё, отчего та смутилась. — Нани о мацигаттэ итта нодэсёу ка?
Это Йоко Танака — японская коммунистка, волею судьбы оказавшаяся в здешних краях. На Родине выступала против императора Сёвы, этой жалкой марионетки клики империалистов, из-за чего попала под преследование полицией мысли и была вынуждена бежать в страну победившего коммунизма, даже не зная местного языка.
— Так, шо там дальше... — Анита снова взглянула на листок. — Старорежимные бабушки... Скотоложество... Так, а это хто написал?!
Послышалось хихиканье с разных мест. Сенклерюк была готова взорваться от злости.
— Вы думаете, это смешно?! — она смяла листок и бросила в попавшегося под руку Аякса. — Чёрт вас побери, мы здесь серьёзным делом заняты! Мы коммунизм строим! Как так можно?! Дурдом!
— А по-моему, товаришка Сенклерюк... — Уилла Адаменко встала со своего места и вышла в центр помещения, к Аните. — Вы не коммунизм строите, а займаетеся демагогиею.
— Я? Демагогией?! Да как вы смеете?! Объяснитесь!
— Ваши слова — бред сивой кобылы и контрой пахнуть, так нам коммунизм в окремо взятой краине не построить!
— А это ещё чому?! Мы должны докончить эту пятилетку, или вы станете возражать? — спросила Сенклерюк.
— Потребно социалистичне соревнование проводить, шобы выполниты план, а вы тут влаштуваете собрания ни про шо! Болтология! Потребно учиты диалектичный материализм! — заявила Адаменко.
— Социалистичное соревнование?! А нишо тот факт, шо классовая борьба будет усиливаться по мере построения социализма?
— Це идеологична диверсия! Як нам быты без революцийной ситуации?!
— А на кой нам революционная ситуация, если она и так случилась и мы уже строим коммунизм?! Чи вы призываете к антисоветскому мятежу?! — спросила Анита, надеясь поймать оппонентку на слове.
— А тому, шо в капиталистычных краинах ще не случилося революции! — не растерялась Уилла.
— А какое нам дело до капиталистических стран, если мы живём здесь, в несчастной Неверморовке!
— А таке, шо мы маемо бороться с кулаками всеми доступнымы методамы!
— Хто бы говорил! Напомните, где сейчас ваши родители?
Адаменко зло посмотрела на свою оппонентку, посмевшую задеть эту тему. Хоть на её лице не дрогнул ни единый мускул, её ноздри яростно раздувались, как у быка.
— Ленинизм — это мощна основа революцийной науки, а не дегенеративне искусство! Социалистичный реализм, а не рабский труд робитныка в капиталистичных странах! — парировала Адаменко.
— Рабочая аристократия!
— Выродившееся робоче государство!
— Соцреализм!
— Диамат!
— А у вас ширинка расстёгнута!
— Полный бред вы несёте, товаришка Сенклерюк! Я считаю все ваши пустые речи, шо вы годами вырыгали на цих собраниях, не побоюсь цього слова...
— Уж лучше бы побоялись!
— ...словесным рукоблудием!
— Шо-о?!
— Да! Мастурбационистские высказывания!
— Да как вы смеете?!
— Смею й не таке! Ваши речи е словоблудие, а словоблудие означае словесное рукоблудие! Вы рукоблудите перед коммунистами и не стыдитесь! Мастурбационистские высказывания!
— Замолчи, контра! — заорала Сенклерюк.
Девушки стояли друг напротив друга в боевых стойках, готовые порвать друг друга. Анита угрожающе демонстрировала зубы и щёлкала челюстью, её глаза были налиты кровью. Уилла же сохраняла хладнокровие. Они медленно ходили по кругу, не прерывая зрительного контакта, пока Сенклерюк краем глаза не заметила, как на них пялятся. Она тут же вспомнила, что в помещении есть другие люди. Чуть успокоившись, она отошла от своей заклятой вражины.
— Партсобрание окончено, — махнула она рукой и пошла прочь.
***
Поздним вечером Анита Сенклерюк уже была в своём доме. Родителей здесь уже давно не было и она могла, некому не мешая, беспокойно ходить из одного угла хаты в другой. — Мастурбационистские высказывания, значит, — гневаясь, приговаривала она вполголоса. — Рукоблудю перед коммунистами, да? Сволочь! Опозорила меня перед людьми. Ну я ей покажу... Ну она у меня попляшет, курва... Завтра же... А почему завтра? Вот щас к ней и пойду! Посмотрим, шо скажет... Анита быстро оделась и вышла из дома, быстрым шагом направившись в другой конец села, где жила Адаменко. Дойдя до хаты, которую она уже успела возненавидеть за то, кто живёт в ней, Сенклерюк остановилась у двери. Собравшись с духом, она постучалась. Через несколько секунд дверь открылась и перед ней появилась Уилла. Анита смотрела на неё всё таким же озлобленным взглядом, стоя со сжатыми кулаками. Адаменко, не обращая на это внимания, выглянула из дома, осмотрела улицу, и схватила не ожидавшую этого Сенклерюк за ворот вышиванки втащила внутрь. — Ты шо творишь?! — воскликнула блондинка, пока Уилла закрывала дверь. — Тебя нихто не бачив? — спросила Адаменко, будто не замечая общего настроя Сенклерюк. — Слухай ты, товаришка Адаменко, я уж не знаю, шо ты задумала, но я пришла сюда, шоб... Анита не успела договорить, потому что к ней подошла Уилла, положила ладони ей на щёки и поцеловала в губы. Шокированная Сенклерюк опомнилась лишь через несколько секунд и в панике отскочила. — Ты... — она утёрла губы рукавом. — Ты шо творишь?! Брюнетка смерила её взглядом. И тогда Анита поняла, что весь гнев как рукой сняло. Она осмотрела Уиллу и только сейчас заметила, что та была одета лишь в одну рубаху, едва доходящую до бёдер. Сенклерюк почувствовала, как внизу живота будто натянулся узел. Она сама подошла к Уилле и поцеловала её. Дальше для обеих девушек всё было как в тумане. Уилла прижала Аниту к стене и, не стесняясь, запустила руку той под вышиванку, хватаясь за грудь и заставляя ту издать стон. Она действовала, словно так и должно быть, исследуя тело блондинки под одеждой своей рукой. Брюнетка вцепилась губами в шею, нежно покусывая и оставляя следы, которые завтра наверняка станут синяками. Её рука переместилась Аните в штаны, та ещё сильнее застонала от несдерживаемого возбуждения. Сенклерюк положила свои руки Уилле на ягодицы, пока та снимала с неё штаны. Обе девушки будто забыли о своей давней вражде. Адаменко помогла избавиться своей гостье от вышиванки и её взору открылось неописуемое зрелище. Нежная, белоснежная кожа, которая так органично сочеталась с грубыми, не боящимися труда руками (вот уж кем, а белоручкой Аниту не назовёшь), изящные длинные ноги, вздёрнутые розовые соски, пушистая дорожка на лобке... — Шоб мене черти утопили, ты будто сошла с картыны эпохи Ренессансу. Анита не успела что-либо сказать, Уилла толкнула её на кровать и залезла сверху. Сначала они долго целовались, соприкасаясь языками, потом Адаменко переключилась на её шею, где уже краснели будущие засосы, затем опустилась к груди, нежно её целуя и посасывая соски. Она оставила дорожку из поцелуев на животе, ведущую вниз, исследовала своим языком её пупок... Адаменко спустилась с кровати на пол, оказавшись у Аниты между ног. Она посмотрела на красную, как помидор, блондинку снизу вверх и на её лице появилась хищная улыбка, от вида которой Анита взмокла ещё сильнее. Ничего не говоря, Уилла наклонилась и прикоснулась губами к клитору, отчего у Сенклерюк перехватило дыхание. Сначала нежно посасывая клитор, а потом действуя всё агрессивнее, размазывая своим языком слюну и смазку по всей промежности девушки, брюнетка заставляла ту издавать громкие стоны, будто никого из них совсем не беспокоило, услышит ли их кто. Быть может, прямо сейчас за ними подглядывает чекистский доносчик, но кого это волновало? Всё, что заботило Уиллу сейчас — это своим языком доставить удовольствие блондинке да самой насладиться истекающими из неё соками. Анита же думать ни о чём не могла, она была полностью погружена в процесс, концентрируясь на испытываемых ощущениях. Лишь проблеск мысли из глубин её подсознания заставил её на миг вспомнить, где и с кем она сейчас находится. Сенклерюк посмотрела вниз, где находилась голова Уиллы, сжимаемая бёдрами её самой. От вида черновласой головы, находящейся в самом интимном её месте, Анита достигла пика и выгнулась в спине, сотрясаясь от нахлынувшего на неё удовольствия. Когда это кончилось, Сенклерюк упала на кровать, тяжело дыша. Уилла выпрямилась, утёрла рот рукой и легла на бок рядом с Анитой, кладя ладонь на её щёку, чтобы повернуть её к себе и увлечь в поцелуй. Отдышавшись, Сенклерюк положила руку на плечо брюнетки и толкнула её, переворачивая на спину. Анита села и поставила пару пальчиков на коленку Уиллы, медленно шагая ими вверх по ноге. Она хитро взглянула в глаза брюнетки и сказала: — Рукоблудие, значит? Щас я тебе покажу рукоблудие... — Анита запустила руку Уилле между ног, где уже было очень жарко и влажно. — Щас я тебе отомщу...***
Девушки лежали в обнимку на маленькой кровати. До восхода солнца оставалось всего ничего. — Про шо ты думаешь? — спросила брюнетка, глядя на задумчивую Аниту. — Как то это... неправильно, — неуверенно ответила Сенклерюк. — Чому це? Невже тоби не понравилось? — Нет, шо ты, мне дуже понравилось. Но ведь это... мужеложество. Уилла, усмехнувшись, молча взглянула на свою любовницу. Та стукнула себя ладонью по лбу. — Женоложество, — поправила себя блондинка. Адаменко приблизилась к лицу Сенклерюк и поцеловала её в тысячный раз за эту ночь. — Памятаеш, шо казав Ленин? — ласковым голосом спросила Уилла, находясь в миллиметрах от лица Аниты. — Нам е чему поучитыся у суфражисток. Даже запрет на однополую кохання мае буты снят.
