Бессмертны

— Не зря я не люблю карусельки. — говорит Нам Гю, натягивая рукава поглубже, пока механический женский голос зачитывает правила. Он ответственно не слушает — с утра в ушах жутко гудит, а правая нога нелепо дергается, не переставая. Он не волнуется, нет, — инстинкт самосохранения сдох от передоза где-то в далеком двадцать первом году, взяв на себя нелегкую участь. Вслед за ним отмерли чувство собственного достоинства, совесть и самодостаточность. Остался голый похуизм и желание кому-нибудь вмазать (и вмазаться следом). Может, это и есть нужная кондиция для выигрыша, кто знает? В любом случае — Нам Гю не волнуется. Просто бывают странные дни, когда ты ещё не слишком обдолбан и пока в состоянии смеяться с тупых шуток про члены от Таноса, но уже глючишь всякими трупами в углу комнаты, появляющимися на долю секунды. Плывешь в непонятной пелене, да еще и с дрожащими от холода руками. Пограничное состояние Нам Гю не любит. — Когда выберемся, сгоняем в Диснейленд. — говорит Танос, подхватывая его за руку, — и полюбишь. — Прямо как тебя? Или как таблетки? Нам Гю кусает губы. — Мин Су, ты с нами. Несчастный мальчонка поднимает на них глаза Бемби и неловко улыбается. Мямлит что-то типа: — Если… — А? — Танос нагибается к нему, и Мин Су горбится ещё сильнее. — Ну, камон, репит плиз. — Не слушай их, — говорит девчушка, и Нам Гю красноречиво закатывает глаза, — а вы заткнитесь — игра почти началась. — Почему мы её ещё не выгнали, а? — Потому что она симпотная. И Нам Гю закатывает глаза снова. Закатил бы ещё сильнее, ещё глубже — почти горловой. Танос бы оценил — нуна-то так сто процентов не умеет. А у Нам Гю опыт. — Если. — повторяет уже чуть громче Мин Су, когда рука девчонки ложится ему на плечо, несильно встряхивая. — Если мы выберемся, а не когда. — Так ты у нас гордый пессимист, выходит? — Это реалист называется, неудачник. Глубже, глубже. Почти сто восемьдесят градусов по вертикальной оси, почти миллиард и девятнадцать тысяч вон на их счету. Вместо порошка за отсосы в грязных туалетах «Пентагона» все-таки стоило брать деньги. Кто ж знал? — Если ты выживешь сегодня, я благородно придушу тебя в туалете. Мальчонка лишь сильнее притискивается к этой: — Н-но… — И тебя за компанию, не переживай так. Вместе пойдёте. — Тихо-тихо, гёрлз! — Танос прерывает их переглядки-перестрелки, обхватывая Нам Гю с девчонкой за плечи, прижимая к своему пышущему как печка телу. Интересно, у него повышенная температура из-за наркоты (как его собственный озноб, только наоборот, знаете), или он всегда был таким горячим? — Нам Су, не начинай. Ты разве забыл? С вот этим, — улыбается он, смотря ему в глаза, держа перед собой злоебучий крестик, раскачивая им из стороны в сторону, точно гипнотическим маятником, — с этим мы бессмертны. И вся наша дружная команда тоже! Паниковавшая было сбоку старушенция понимающе кивает, поддерживающе начинает шептать под нос молитву, заставляет сложить руки вместе и своего бездарного сынишку. — Слышал, прохиндей?! Как ребята правы, пусть Господь нас всех спасёт! — Ну ма-ама… Нам Гю фыркает, закрывая рот руками, пока Танос самозабвенно оставляет цепочку поцелуев на своём крестике, а затем проходится по холодному серебру языком. Нам Гю следит, не отрываясь. — Он просто очень набожный. — поясняет старушенции, несчастно округлившей глаза на это представление. Самому нестерпимо хочется пройтись языком за ним, оставить свой скользкий след в истории их религии, но наконец начинает играть музыка. Мы бессмертны, — повторяет про себя Нам Гю, смотря, как Танос начинает дергать руками под незамысловатую мелодию, — бес-смерт-ны. Ну и ну. Нам Гю его словам безоговорочно верит и присоединяется. Он, знаете ли, самый преданный фанат, самый верный последователь, самый-самый-самый. — Четыре! А вот Кен Су, подозрительно молчащий всю дорогу — нет. И Танос, вышибающий его одним ловким ударом ноги, с Нам Гю в этом согласен. — Кен Су?.. Ну, какое-то время точно… — Кен Су?! — Пиф-паф-плюх. Плюс сто миллионов вон, минус один фанатик. Бывает. — Кен Су!!! Танос рыдает. Нам Гю сочувственно хлопает его по горячей спине, параллельно отбивая неровный ритм засевшей в голове чечетки, полярно отбиваясь от обвинений в том, что Кен Су бросил умирать там именно он. Ах, если бы… Танос воет, как последняя сука. Танос отплясывает с ним под детскую мелодию, счастливо улыбаясь. Жизнь Нам Гю, вообще, до жути похожа на эту карусельку. Кружиться и ржать среди размазанных по подиуму луж крови, а потом триповать под хуячащие в череп огни — самое то. Нам Гю не на что жаловаться (кроме как с каждой секундой усиливающегося онемения в пальцах. Холодно, блять, как же холодно). На механическое «три!» они вместе с Таносом превращают Мин Су в Иуду, пока девчушка потерянными глазами смотрит на выставленные им ножницы. Пока сам Мин Су не осознает, какую хуйню натворил. Но они уже тянут его за руки в свободную комнату. «Вообще-то, я уже попросила кое-кого ко мне присоединится» — он гадко перекручивает в голове надоедливый девчачий голос. Вот так и помогай этому бездарю, да? — Прощай, неудачница! — кричит Нам Гю мелочно, отсыпает ей остатки своего внимания. — Надеюсь, больше не встретимся! Встречаются, конечно — только глазами, как только трупы оказываются вывезены из зала в симпатичных черных гробах через пять минут. Почти лучшие пять минут в его жизни… — Ряды наших единоверцев тают… — печально говорит он Таносу, пока тот растерянно глядит на бывшую пассию на другом конце хорды этого круга жизни. — Но, Мин Су, ты ведь с нами до победного конца? — Д-да… Мин Су, живой лишь их стараниями, от страха чуть ли не падает в обморок. Танос, уже успевший позабыть про свою тёлку, на это блеяние лыбится: — Что за вопросы? Конечно, с нами! Ю вил би сейф, ма бой! Когда кончается музыка, и роботизированный женский голос как металлом режет слух цифрой «два», Нам Гю с интересом смотрит на Таноса. Что теперь, ма бой? Ебанашка Танос смотрит на него в ответ, а затем подмигивает (или же это эпилептический свет мешается с таблетками и неловко скачет по его черным зрачкам) и переводит взгляд на Мин Су. Протолкнуть появившийся комок в горле внезапно становится очень сложно. У Нам Гю на подкорке сознания выжжено — он точно выберет меня. Выберет, как раз за разом выбирает быть долбоёбом. Выберет, как очередную шлюху в толпе сотен таких же. Как сам Нам Гю сейчас выбирает Таноса, в конце концов. Выберет ведь? Нам Гю смотрит, как под заходящиеся в припадке огни Танос целых две с половиной секунды считалочкой мечет взгляд с него на Мин Су. И этих двух с половиной секунд с головой хватает на то, чтобы раз двести поменять своё мнение. Потому что, ну, это Танос. О нем Нам Гю знает только то, что ничего не знает. С Таносом нужно чувствовать. Иногда раздражение, иногда восхищение, иногда… просто. Просто чувствовать, наконец, давно окоченевшие кончики своих пальцев, когда они оказываются в плену спасительно горячей ладони, и смотреть, как сужаются от ужаса зрачки бедняжки Мин Су. Танос хватает Нам Гю за ледянющую руку и тащит в сторону свободной комнаты. Чужие горящие ладони — почти уровень иглы в вену. Таблетки под язык. Так тепло, так хорошо. Трупы, вспыхивающие иногда под ногами, больше не кажутся такой уж проблемой. И Нам Гю лыбится как дебилоид, пока за волосы оттаскивает от розовой двери какую-то тёлку, а Танос в это время благородно даёт по яйцам мешающемуся мужику, отбрасывает его подальше и проскальзывает внутрь небольшой комнатушки, захлопывая её на замок. — Айм соу сорри, сеньорита! — кричит он, пока тётка нещадно верещит и лезет своими противными когтями в глазной проём, пытаясь достать до его бесконечно-черных зрачков, — Но тут занято! Сердце стучит где-то под горлом, руки нещадно мандражит, и Нам Гю закусывает губу, не в состоянии перестать улыбаться. Прислоняется к стенке, обляпанной чьей-то кровью, часто-часто дышит. Улыбается. Дышит. Натягивает рукава кофты, пытаясь удержать прилипшее к коже тепло. — Нам Су? — Танос размашисто вытирает нос, параллельно разминая плечи, и его радостный глубокий голос заглушает выстрелы и крики за дверью. Сам Нам Гю морщится — нахуя так верещать? У него, между прочим, мигрень. Никакого уважения в этом доме… А Танос всё смотрит на него, приподняв свои чудные брови. Нам Гю же на шаг впереди и уже слышит, как он поучительно говорит — вообще-то, та тётка за дверью явно старше девяносто седьмого, а значит уважительнее должен быть именно ты. Давай, ма бой, скажи — нуна, простите за то, что я выдрал вам клок волос. — Эй, ты тут? — Нуна, простите, что я выдрал вам клок волос. — повторяет он без всякого сожаления. Хуй там плавал. И Танос, конечно. Куда без него. — Мне?! Танос отчаянно хватается за голову, шарит руками по фиолетовым потрепанным волосам в поисках проплешины, а Нам Гю все ещё улыбается и думает, каковы эти цветастые пряди на ощупь. Он готов поставить левую прогнившую от дрянной выпивки почку на то, что они сплошная солома. — Ну не мне же. А на вкус?.. — Я думал, что мы с тобой друзья, Нам Су! — Танос трагически хватается за сердце, опускается рядом с ним на пол и утыкается носом в плечо. Тепло начинает орать, и Нам Гю не знает, трясёт ли его от осознания очередной легкой победы, или от усилий выдавить эту несчастную гласную на конце. — Бат ю стил э трейте-э-э-э-а-а-ар!!! Нам Гю в ужасе узнает мелодию и спрашивает: — О нет, это что, Джо-джо Сива?.. — А ты что, — Танос склоняет голову вбок, хитро щурит обдолбанные глаза, — сомневался в моём вкусе? Нам Гю на секунду вязнет в огромных зрачках, затопившей всю радужку, и почти говорит — да. Да, сомневался. Я не знаю, ты на вкус как электричество, или больше отдаёшь клубничной жвачкой, смешанной с бензином? Кожа на вкус как химический ожог? Волосы как пыльный пипидастр? Танос почему-то пялится на него целую минуту, а затем начинает ржать. Рад, наверно, что по крайней мере человек пятьдесят сегодня передохло. — Эй, — Нам Гю несильно толкает его в бок, когда смеяться в одиночку уже становится неприличным, — Да чё случилось? — Пи… Пи-пида-астр! — пищит это недоразумение через выступившие слёзы, не переставая хохотать. — Ты умеешь читать мысли? — Нам Гю даже не удивляется — они почти соулмейты, хоть какая-то польза от этого должна быть. Он заинтересованно смотрит на воющего обдолбыша. — Ама ледженд Танос, забыл? Я умею всё! И с какой стати я клубничная жвачка?! — Мне нравится клубника. — Пожимает плечами Нам Гю, несильно его толкая. Танос лыбится ещё шире, почти раздирая себе уголки рта. — А я? — Ты?.. Ты включай ментальную связь, лови нужную волну и сканируй мои мысли. Начнешь видеть мертвых дедов посреди комнат — не шарахайся, это помехи. — Саншайн, ты с карусели ёбнулся? — Танос заботливо проходится рукой по его ледяному лбу, и он осознанно льнёт ближе к пальцам, утыкается головой в ладонь, позволяя растормошить с трудом уложенные волосы. — Ну точно, ёбнулся. А я ведь говорил — не пей таблетки, овощем станешь… Чё теперь делать с тобой? — А ты что-то хотел со мной сделать? Танос дружелюбно фыркает. Быстренько оглядывает комнату, тычет факом в угловую камеру и перетаскивает Нам Гю к себе на колени. — С тобой я хотел грохнуть того пидора-криптовалютчика. — сообщает дружелюбно на ухо, пока Нам Гю, не раздумывая, цепляется за него всеми конечностями: тактильный голод, тёплый Танос, залетевший в голову адреналин и прочая поебота — у него много оправданий. — И первого — у меня синяк уродский остался на спине, пол татухи перекрыл собой… Горячие руки растирают ему спину, будто они слащавая парочка из корейских ситкомов, у которых из проблем только сгоревшая к ужину курица и непростиранное белье, а не героиновая зависимость и розовые квадратики-треугольники за дверью с оружием по спусковой крючок в крови. Будто это и не Нам Гю вовсе на вопрос «я или стафф» не задумается ни на секунду. Будто это не Танос на вопрос «за сколько ты меня убьёшь» ответит не «бро, ты бесценен», а «да секунд за семь? ты ж хлюпик». — Тогда и бабку-гадалку предлагаю по-тихому ночью кокнуть. — Нам Гю вдыхает запах пота и железа, пропитавшие чужую кофту, чуть ёрзает, устраиваясь поудобнее. Хихикает — боже, надеюсь это ружьё. — Сказала про тебя чё-то? — Танос невозмутим, и даже руки на спине не сбиваются ни на секунду, продолжая распахивать худощавую спину. — Не-а. — Не про меня. Про тебя. — Подводка стрёмная. — Согласен. Что бы не говорила гадалка — минус на минус даёт плюс так же, как и Танос раз за разом даёт ему цветную таблетку на язык. И они продолжают выигрывать. Жить. Комната все ещё закрыта на замок, а за дверью мелькают розовые костюмчики с черными масками, собирающие овощной урожай. Минуты три у них есть точно, так ведь? — Су Бон? — тычет он пальцами в чужие бока, и Танос поднимает голову. — М? Нам Гю сглатывает, потому что непривычно видеть чужие зрачки в такой близости. Красиво очень — фоткай глазами, как полароидом, пали над зажигалкой вместо экстази и кредиткой фасуй в каждую ноздрю получившийся пепел. — Я рад, что ты обнищал нахуй и приперся сюда. — Будь ты Кен Су, был бы уже мёртв. — Так он и без тебя… Хотя постой, как это без тебя?.. — Оставим прошлое в прошлом! — затыкает его Танос, лбом ударяя в переносицу, и нам Гю обиженно шипит. — Так с какой стати ты там рад, что я теперь отброс общества? — Я рад, что ты здесь со мной. — Нам Гю в моменте осознает, насколько блевотно это звучит, и чтобы округливший вмиг глаза Танос не напридумывал себе лишнего, добавляет. — Иначе мне бы пришлось отсасывать сотому деду, чтобы шляться с его компашкой. — Фе-е. А мне ты ничего такого не предлагал! — Танос высовывает язык в притворном отвращении, и Нам Гю собирает растрепавшиеся волосы, чтобы они не лезли тому в рот. — Полный ред лайт. — Ты представил, надеюсь? Нам Гю закидывает руки на плечи, чуть ослабляя хватку, и Танос, шмыгая носом, бурчит: — Спрашиваешь. Готовлюсь блевать. — Не знал, что я тебе настолько не нравлюсь… — Блевать и дрочить. — Обычная ночь в Пентагоне. — А мы и вправду с тобой виделись раньше? Ну, до игры. — А у тебя и вправду провалы в памяти? — спрашивает он сухо. Может, судьба Нам Гю была предрешена задолго до позавчерашнего дня. С самой первой встречи с Су Боно в ебучем клубе. И когда он год назад думал — фух, пронесло — Танос просто брал разбег, чтобы въебать по нему снова да посильнее. — Видимо. Мне кажется, что тебя бы я точно запомнил. — И мы бы сторчались вместе без всяких игр? — Свит дримс… Ещё успеем, не боись. Нам Гю и не боится — разучился беспокоится о своей жизни давным-давно, где-то между первым визитом «Пентагона» и жгущим отпечатком ладони на щеке среди Сеульских станций метро. Нам Гю не боится: наклоняется ближе к чужому довольному лицу, оставляя миллиметр между их губами — на подумать. Заправляет выбившуюся черную прядь за ухо, прочищает горло. Смотрит. Дышит. — Грин ла-айт. — шепчет Танос, нетерпеливо стирая этот несчастный миллиметр. Губы у него сухие, горячие. И Нам Гю выдыхает свой холодный воздух ему в рот, пальцами цепляясь за подбородок. У них точно не больше одной минуты, потому что оставшиеся четыре безвозвратно потрачены на болтовню. Но Нам Гю так плевать… Кажется, он ждал этого целую вечность. Говорила мама — Нам Гю, сынок, чтоб ты сдох. Как хорошо, что он никогда её не слушал. Танос кусает его за нижнюю губу, проходится горячим языком по передним зубам, руками лезет под светлую футболку, царапая рёбра. Приятно кружится голова, и Нам Гю улыбается. Несильно царапает его за шею в ответ, оставляя белёсый след, своим языком цепляет чужое нёбо, заставляя отрывисто выдохнуть. — Ну и как там мой вкус? — рука под футболкой перетекает на живот, заставляя его втянуть, и Нам Гю только сильнее сжимает ноги за спиной Таноса. — Клубника или бензин? — Пепельница. — Таблетки и кровь, на самом деле, но говорить об этом Нам Гю не собирается. Много чести. — Знаешь, могло быть и хуже. — Я оскорблён! Ты не распробовал — там есть и древесные ароматы от олд спайс! Он снова наклоняется, оставляет мокрую дорожку поцелуев на скулах, кусает мочку уха, и Нам Гю плывёт. Касается губ в ответ, дёргает за короткие волосы, притирается бёдрами к твёрдому животу. Танос шипит сквозь зубы: — Хорошо, что я с моста тогда не сиганул. Нам Гю отвечает: — Плохо, что я к деду не пошёл… — Ой, заткнись-ка лучше. Крестик всё ещё у меня. Танос смеётся и лезет оставить засос на открывшейся ключице, но Нам Гю невовремя глючит. Правда, в этот раз вместо мертвой бабки в углу он видит мёртвого Су Бона. Так работает мозг: дед — пепельница — кремация — чужой труп с пустыми глазницами. Нам Гю сжимает веки, левую ногу сводит судорогой, и он дёргается, заезжая Таносу в нос. — Блять… — Фак! — тот возмущённо вскрикивает следом, но Нам Гю пока не в состоянии открыть глаза и посочувствовать. Нет, спасибо, ему и в темноте заебись. Бывают странные дни, бывают стрёмные картинки. Такие картинки по визуалу громче, чем реп Таноса в туалетной кабинке и истерики того чокнутого дядьки про неправильность происходящего вместе взятые. Танос обеспокоенно тычет пальцем ему в щеку: — Эй, Нам Гю?.. Он не должен этого делать. — Нормально. — Нам Гю отталкивает от себя чужую руку, шипит, — Нормально. Вскакивает на желейные ноги. Дышит. Дышит. Осторожно открывает глаза. Смотрит на крестик. На Таноса. — Скоро они там? — спрашивает, перекидывая взгляд на дверную щёлочку. И Танос неуверенно пожимает плечами, приглядываясь к его дерганым рукам. — Скоро. Чё это было? — Мин Су на твоём месте представил. Чуть не кончил — пришлось сбегать. Штаны-то одни, жаль пачкать. Танос прыскает, подходит ближе, опускает тяжёлый подбородок ему на плечо а руки на пояс, в карманы, и тоже смотрит наружу. Грузят последнее за сегодня тело, закрывают последний на сегодня гроб. — Мы будем грустить по Мин Су? — спрашивает через некоторое время, за пару секунд до щелчка открытой двери. — Мы будем рыдать. — кивает Нам Гю. — Да? Я готов. Устроим прощальную панихиду, отберем у квадратиков тело, захороним под твоим матрасом. — Почему это под моим? — Как почему? На память. — Вау, спасибо, ты так щедр. — Ю а велком. — Танос лыбится. Последний раз касается острыми зубами шеи — хватит до вечера — и добавляет. — С сотым больше не контактируешь. Ночуешь со мной. С остальным разберемся по ходу. Нам Гю суёт руки в карманы. И вроде бы больше не так холодно. И вроде бы есть куда возвращаться после всего произошедшего. Переживут ведь, да? Пусть они и не про бесконечность вместе. Так — чтобы было с кем забрать эти несчастные миллиарды и сторчаться на карусельках неделей позже. — Пообещаешь не тащить к нам левых девах, и я подумаю над твоим предложением. Бывают странные дни, но даже они не страннее Таноса. Не страннее самого Нам Гю. Не страннее вечеров, следующих за ними по пятам. В отражении лужи крови, натекшей из разодранного в мясо подбородка, Нам Гю поправляет выбившиеся волосы. Вытаскивает вилку из шеи. Говорит: — Бля, ну аккуратнее-то можно было? Мне теперь таблетки с твоей кровью жрать? Раньше девки помер, идиот… Дрожащими руками Нам Гю хватает испачкавшийся злоебучий крест и идет колоть оставшихся без разбора, пока треугольник-квадратики не оттаскивают его за шкирку. Бес-смерт-ны. Ну и какой долбоёб в это поверит?