Антро львиная проза: Священная Стрела (2021-2025)

Что Мауна увидела: почти пустая комната, письменный стол, возле него прямо на полу сидела Амая, на огромной шкуре, да ещё с кучей подушек кругом, прямо у небольшого, северного окна. Подсвечники она расставила прямо по шкуре, или они так и стояли, не поймёшь. На шкуре — кроватный столик с короткими ножками, на нём — большой поднос с чём-то янтарно-зелёным. Вот это янтарно-зелёное Амая и ела. Да, и ещё: она была просто в нижнем, в шемизе, сбросив весь декорум с пласисом рядом, хвост её лежал прямо на всём этом. Сирна воткнута в поднос, в янтарно-зелёное. — Нашла меня. Таки да, — сказала Амая, глядя на неё и увлечённо жуя. — Тебя, лису, прислали за мной разнюхивать. Я так и знала, — подняла она палец, и взяла себе ещё. — Я не похожа на лису, — Мауна присела подле на лапы. — Нет? На! — словно и ждала этих слов Амая, и прямо рядом, прямо на подушке рядом, валялась маска лисы, ну словно театр, как на заказ, ну прямо, так ж не бывает. Бодро подползла на коленях и уверенно, бесцеремонно она одела маску на Мауну, откинув накидку, да ещё затянула ремешок, облизывая пальцы. — Хочешь? Садись, нямкай, — показала на всё своё, сев обратно. Мауна поглядела и медленно вытащила сирну из этой тянущейся, очевидно сладкой (по запаху и виду) штуки. — Пахлава, очень вкусно. Кафнская штука, эти мои новые служанки делают. С ума сойти. Одна из них умеет, когда-то была в Семье Сэнзи. Мауна рассматривала липкое лезвие сирны Амаи. Сирной невольно резать пищу и есть с неё, кроме самой крайней необходимости — так прописано в Кодексе. Очевидно, крайняя необходимость настала. — Это Ваалу-Сэнзалли? — Мауна взяла платок из-за пояса, что носит с собой любая андарианка. Им тоже нельзя вытирать абы что без необходимости, но такая необходимость, очевидно, настала. — Она, родимая. Ну? — протянула ей Амая кусочек прямо под нос, и Мауна осторожно приняла, придерживая ладонь под мордашкой, храня сирну обратным хватом. — Сладко. Очень, — отметила. — Конечно. Орехи, мёд. Жрякай, займись делом. Будем двое обжираться. Ты будешь ещё толще, и у тебя будет дистанция о-го-го. Мауна без проблем пропустила обиду меж ушей, это она умеет. Её, вообще-то, очень многому научили наставницы, если разобраться. — Я пришла кое-что сказать. — Что, тоже уезжаешь? — выдохнула Амая, утираясь тылом ладони. — Правильно. Я бы тоже уехала, блять. Но куда от себя уедешь. — Нет, не уезжаю. Я только что узнала, что произошло две недели назад, — Мауна глядела на сирну, вытирая. — А… Только что? — навострила уши Амая. — Мне Мелим рассказал. — Тебе это, что, ничего Нэль не говорила? Мауна пожала плечами. Нет. — Ага, угу, — чуть задумалась Амая, а потом продолжила есть. «Куда в неё это всё влезает, Ваал мой», — подумала Мауна. — Как тебе, не? — Амая показала на пахлаву, облизывая пальцы, когти. — Вкусно. Очень сладко. Амая, мне так жаль. Я не знала. Пожалуйста, расскажи мне по порядку: что случилось? — Ещё ничего. Сейчас случится. А пока я жру. — Я о твоей Семье. — А, это. Да нет Семьи. Ну, собрали другую, с Империи по нитке. Сёстры бесконечно добры ко мне, всё и всех мне сюда прислали, быстро. Всех. Все — отличные, все — с опытом. Я уже их люблю. Ешь уже. Мне одной, что ли, жирной ходить? — Амая, ты худая. Ты очень стройная. Ты очень… худая, — отметила истину Мауна, сложив ладони на сирне, которую устроила на бёдрах. Вестающая смерила ученицу взглядом, давая понять, что такая чудовищная ложь недостойна её. Мауна глядела на неё, неподвижная, ровнодышащая, в маске лисы, уже невидимые миру чёрные точки дистанции под её глазами, струи подвесок по шее, струи накидки по спине. — Красиво. Ты бы вышла отсюда. Сейчас будет некрасивая часть, — Амая отставила столик подальше. — Не уйду, — напрочь отказалась Мауна. — Нет, уйди. Я — твоя наставница теперь. Всё! Буду из тебя верёвки вить. Как там… Теперь именуй меня наставницей. Это, с этого дня, Ваалу-Мауна, из рода Нахт-Сераи, становится ученицей Ваалу-Амаи, из рода Аргаи, этой ещё подданной Внутренней Империи. Восславим этот день, Ваал. «Наставница»? Ладно. В это время, в это месте — Амая взяла и сказала это. — Нет, не пойду. Вестающая пожала плечами, а потом махнула, ну его всё. — Ладно, что. Свидетельствуй. Амая встала и разделась, догола. Ну, почти — оставила амулет Ваала. — Амая-настав… — по привычке сказала Мауна, и прикусила клыком уста. — Это как, игнимара будет? — молвила торопливей, чтобы она не заметила этого предательски-преступного, даже подхалимного «наставница». Только сейчас Мауна начала думать, что «наставница»— слово преступное и подхалимное; она так ждала наставничества, а тут вот такое вот, это всё. Раньше в этом слове были и уважение, и страх, и всё такое, и всё такое… Искренний смех Амаи, ей действительно смешно. Она вообще не заметила преступления. — Ага, игнимару зажгу. Игнимара от наставницы, зацени, — весело ответила. — Зачем? Она силы крадёт… — осторожно заметила Мауна, удивлённо наблюдая, как Амая берёт из-за стола вместо чаши Ваала какой-то таз, в котором обычно бельё стирают, носят, всё такое. — Чья бы мычала, эмпатка ты наша. — Наставница, а эмпатия крадёт силы посильнее игнимары? — вдруг спросила Мауна о практичном, решив всё же решив увидеть в Амае наставницу: и из реального интереса, и чтобы направить всё в русло дискурса получше. Вместо ответа Амая, поставила таз перед собой, и возвратилась сидеть на коленях и на полу, церемонно и вполне грациозно. Мауне подумалось, что она хорошо танцует, должна быть хороша во всех танцах, что полагаются для всякой Ашаи-Китрах: фромал, сунгмтари, может даже ааш. Ей бы подошло. Того, что последовало дальше, Мауна совершенно не ожидала, и просто застыла. Она вообще особо не ожидала ничего, любопытствуя, но вот такое. Какое? Такое: Амая взяла, засунула себе пальцы в рот, глубоко, страшно глубоко, и начала блевать в таз. Обычно блюют громко, Мауна ненавидела и боялась блевать, даже слышать боялась; такое с ней бывало, когда болела или ей давали лёгкую сому или сильно надышаться аррой, ну это обычное дело для учениц Вестающих, им иногда (часто) надо, это ведь путь Вестающих, и… Амая делала это очень тихо, аж неправдоподобно, и как-то даже легко, словно и делала такое каждый день, не было никаких растерянных движений или ненужных заминок, всё чётко, выражение спокойное. Самое главное — методично; отдых и дыхание — рассчитаны, темп предприятия — ритмичен. Не закончила, пока всё не вернулось. Да, словно и делала такое каждый день. Потом Амая отпила воды из кувшина, прополоскалась, выплюнула. Мауна глядела то на неё, то в таз. Сплюнув ещё раз, Амая жестоко (к себе? к ней? к миру?) поглядела на Мауну. — Я ж говорила: здесь ты ничему хорошему не научишься, — тихо сказала она, и со силой отодвинула таз. — Уезжай, пока не поздно. Не ответив, Мауна взяла платок, он прячется в самом поясе; надо сказать, у каждого андарианского платка, у каждой львицы свои узоры, и у каждой провинции Андарии свои узоры, у каждого уголка земли этого старого прайда Империи. Она взяла Амаю за шею, надёжно, и ей утёрся подбородок, уголок рта, утёрся нос, внимание уделилось шее с амулетом Ваала; потом она мягко положила платок в безвольную ладонь Амаи. Для андарианок это жест; наверное, Амая не совсем оценит, она ведь не андарианка (это точно), она ведь… «Хм, а кто она по прайду, действительно?», — подумалось Мауне, когда глядела ей в глаза. — Не научусь. Но, по крайней мере, помогу кому-то утереть мордашку, — сказала она, спокойно и серьёзно. Всё это, оказывается, изумило Амаю ещё больше, чем Мауну — экзерсисы её новой наставницы. — Только не говори, что ты тоже вытворяешь эту херню, — вдруг резко, встревоженно сказала Амая. Редко когда Мауна слышала такую встревоженность, и впервые — насчёт себя. Насчёт неё мало тревожились. На неё можно положиться, она старательна и пытается делать всё правильно. Так всегда было. — Я в первый раз такое вижу. Я даже никогда не слыхала о таком. Знаю, что при отравлении… Зачем это? Амая сразу поверила, и вмиг успокоилась. Конечно же, взяла свою трубку и закурила. — Хорошо, — выдохнула. Надумавшись, Мауна встала, осмотрелась по комнате. Заметила на шкуре ножны, взяла их, и вогнала в них сирну Амаи, и заткнула её сбоку на своём поясе, потому что сирны не любят лежать вот просто так, без хозяйства Ашаи-Китрах. Амая наблюдала за ней. Затем Мауна показала наставнице «сиди, не двигайся» и пошла к двери. — Служанку сюда, — сказала телоохране, приоткрыв дверь, и захлопнула. Вернулась и снова села, как сидела. Амая, действительно повинуясь, сидела и ничего не делала, даже не одевалась, только валялась на подушках, грызя трубку. Служанка пришла очень быстро, это оказалась Тайра. От своей Ренаи Мауна слыхала, что та очень закрыта и малоразговорчива; юнианка, возраста силы, и у неё есть куча детей, и часть тут, а часть уже в Баше, и она не замужем и никогда не была; думали, что она немая, как вот Маунина служанка, Шэзи, но нет. Полезно, полезно, это полезно. Тайра не удивилась, что Мауна в маске и превратилась в лису, и тому, что Амая — нагая, и тазу тоже не удивилась. Опыт служения Вестающим не даст чересчур удивляться. — Это — убрать, — показала Мауна на таз. — И принеси две чесалки: крупную и мелкую. Тайра кивнула в полупоклоне, ушла. — Так что же случилось, Амая? Я об убийстве Семьи. Что, как, зачем, что дальше? Давай это рассмотрим, — безжалостно говорила Мауна, требуя. Вестающая закрыла глаза, её исказила боль. — Я не знаю… — пораженчески ответила. — Я даже не знаю, моя ли вина. Не надо идти дальше, поняла Мауна. Сейчас не надо, ничего об этом не надо. Неправдоподобная на скорость, Тайра возвратилась и протянула Мауне, именно ей, всё что потребовалось. Мауна села сзади Амаи, на что та никак не отреагировала, и начала её чесать крупной чесалкой, оставив меньшую у её лап. — Когда я что переживала, то мама меня чесала, — отметила Мауна. — Лиса ты, Муниша. Лисуня. Всё-то ты знаешь. Привяжусь я к тебе. Не отцепишь… Подумай, зачем оно тебе… Ты поступи как-нибудь правильно, что ли… Захотелось отметить и попорицать все эти штуки Амаи с обжорством и тазиками; Мауна этого не понимала до конца, никогда не видела такого и никогда не слыхала о таком, но суть (Ашаи-Китрах же) уловила — нервное, расстройное, тоска, ловля ускользающих удовольствий и мгновенное самонаказие со страхом. Но Мауна не стала отмечать и поучать; так-то её саму за сегодняшних клиентов можно отметить и порицнуть, но Амая ж не. Она же, Амая, ничего не говорила, и только очень-очень тихо мурчала, но с страхом, что Мауна услышит (смешно, это ж ладонями чуется). Мауна чесала её внимательно, следуя взглядом за путешествием чесалки по спине, загривку. — Тогда вот что: почему мне ничего не сказали о гибели твоей Семьи? — нарушила ученица тишину. — А кто должен был сказать? — Нэль, когда отправляла. Хирана, когда ехали. Твой вилиус, который сегодня убежал. Ты. — Я думала, тебя за мной следить прислали. Вот же какие: прислали такую, что ничего не знает. — Зачем за тобой следить? Амая пожала плечами. — Возможно, я лишь притворяюсь, что не знаю, — ирония Мауны. — Не… Неа. Я о тебе сначала одно думала. Теперь передумала. — Почему? — Ты меня зачесала, купила. Лисуня. — Теперь всегда буду носить с собой чесалки, и всех чесать. — Это только со мной работает, другим батонов подавай. Пальцем показывать не буду. — Слитки ушли в твою казну, — хмыкнула Мауна. — Вот же лисуха! — возмутилась Амая. Она повела плечами, и Мауна взяла её хвост, придирчиво осмотрев. — Нэль и Хирана, — живо продолжила Амая, — и все-все-все: а кто их знает, мутят-мутят, баламутят, так решили, что-то сообразили, забыли, наверное. Ты ж в ссылке, не забывай, а тут в ссылках и тюрьмах не пойми что творится, не? Бывала в тюрьмах? Та не бери в голову. Нермай — трус, всегда был таков. Стал бояться, что и его-де убьют, хоть мы уже в Империи, и никуда не едем. Пока… Я не знала, что ты не знала. А если бы и знала, что ты не знала, то… это… как это… ай, не бери в голову. Я не сильна во всём этом, Муниш. Я ничего не понимаю, кроме как вестать. — Я не согласна. — «Я не согласна!» — сказала хустрианская, эм… ладно. Я даже шутить не умею. Я не умею издеваться, не умею видеть интриги, не умею считать деньги, я даже не знаю, как приказать прислуге принести мне этой кафнской дряни с изюмом. — Наставница, а что с моим стампом делать на Вести? Я виновна. — Эй, я думала, это только я делаю абы что абы как. А зачем ты это сделала? Так-то не сразу и ответишь. Но Ашаи должна отдавать отчёт в том, что делает, и что не делает; потому Мауна разобралась: — Инсайтный порыв. Быстродействие, что не прошло через ум. — А. Ну значит, Ваал так велел, — легко согласилась Амая. — Всё, спеклась ты, Муниш, — повернула к ней голову, её мордашка в профиль. — Стамп на бумаге — клятва. В данном случае клятва — передать Весть. А ты что? А ты должна следовать своим клятвам, иначе никак. Ты должна следовать своим клятвам. Это очень важно. Она внезапно повернулась к Мауне. — Ты не понимаешь. Я имею в виду, я реально имею в виду, понимаешь? — смотрела наставница ей из глазу в глаз. — Это самая важная штука для Ашаи, она держит волю, а воля нужна для всего, что мы там делаем, Ремесло… — хмурилась она, подбирая слова; подбор давался ей как-то непросто. — Никогда не нарушай обеты, особенно Вклятву, — легонько забила её по груди. — Вклятва обязует защищать и беречь Семью, и гляди теперь: где — я, а где — они. Вместо того, чтобы быть, где положено, я что? Я валялась пьяная в дилижансе. Мауна выслушала, спокойная, а потом направила сидеть её снова сидеть хвостом, спиной. — Ты не виновата. Виноват твой прежний глава телоохраны, пусть обнимет его Нахейм, — медленно говорила, осматривая свою чесальную работу. — Он не должен был ехать без Гвардии Палаты, ему надо усесться там, расставить лапы, воткнуть меч в землю и требовать её. Или требовать кого-то из Легаты. — Я ценю твою попытку отбросить змей вины от меня. Но нет. Я уже укушена. Я виновна, — и снова Амая повернулась, резко. — Не говори, — вырвалось у Мауны андарианское, патрицианское (несогласие, запрет, обрыв разговора, отрицание). Тон невозможно передать, если ты не из Андарии и ты не высокого происхождения. Он уничтожающ. Сложно себе представить, какой ещё наставнице она могла бы сказать «не говори». Вообще любой Вестающей, или Предвестающей, или даже просто сестре. — Вот и не буду, — кажется, Амая не очень знала, что значит андарианское «не говори», или просто не заботилась. — Вот и пошлёшь Весть, ты ж сама свой стамп поставила. Теперь над тобой тоже висит меч нарушенных слов. Мы обе знаем, что слова — это сила, особенно там; слова — стрелы. Да, тут поскромнеешь, подумала Мауна. Всё верно. — Я попытаюсь, Ваал мой, дай мне сил. Тем более, я теперь открыла… Мауна вовремя поймала себя, она чуть не обмолвилась: «…свою эмпатию, дорвалась до неё, и оттого слабею». Слабость, трещинка, помарка, точка влияния, недоговорка и даже ложь, ведь Мауна доселе давала знать, что-де эмпатия у неё издавну, со времён найси или сталлы, как оно и положено Дару; а недоговорочки и привирания, они нехороши, дают иным возможность уцепиться; Амая, несмотря на всё своё, показала, что она может («Вот и пошлёшь Весть!…»). С иной стороны, думала Мауна, возможно, сказать правду здесь и сейчас будет правильным, практичным ходом: Амая может знать, что всё это значит, эта поздняя манифестация, и как не дать эмпатии сожрать все силы, и прочие практичные вопросы. — Ца, что-й открыла? — выждала Амая, причём долго. — Амая-наставница, я должна признаться, раз уж ты меня приняла в ученицы. — О, давай, всё давай, — заёрзала Амая, и как взмахнёт хвостом, и он прям шмякнул Мауну по лапе. — Ещё не всё вчера призналась? Давай. — Я эмпатию открыла, лишь когда приехала сюда. Открыла на тех двух дхаарках, в самом начале. У меня до этого не было никакого Дара эмпатии, я её не испытывала, и почти ничего о ней не знаю, кроме самых общих вещей. — Ты как, серьёзно? Мауна кивнула. Да. — Ух, ничосебе. И всё. — Наставница, есть советы? — выждав, спросила Мауна. Амая повернулась боком, растянула лапы по шкуре, мило задумалась, медленно почесала голую шею. Озадачилась, глядя в сторону и вниз, отражался свет настольных подвечников, что Амая без зазрения расположила на полу, и Мауна вдруг отметила её глаза, взгляд сновидицы, она теперь безошибочно и так ясно его свидетельствовала. Мауна пару раз слыхала от Хираны о взгляде сновидицы, и не только от неё: он важен, когда найси выбирают в ученицы Вестающих, его высматривают; но она никогда не ощущала, о чём речь, хоть и сама уж ученица Внутренней Империи (у неё должен быть такой!), и большую часть жизнь провела в компании Вестающих, так или иначе, тех или иных. — Не знаю. Я вообще с эмпатией не это, не ку-ку, — просто ответила Амая, легко. — Ты это, ты её не выпускай там очень, слабеть будешь. Вообще, пока за неё забудь. Не, совсем пока забудь. Нам сновидение нужно: вход, все дела, поиск, связь, вестание, — Амая говорила каждое слово трудно, задумываясь, не желая изрекать их. Вход. Поиск. Связь. Вестание. Мауна покрутила чесалки, посоединяла их так и сяк. — Да… И это то всё, в чём я не блистаю, кроме входа, он оценивался Нэлью неплохо. А теперь ещё эмпатия… Амая схватила шемизу и напяливала её через голову. — Тааак, ну всё, посерьёзничали и хватит, чё-то придумаем, — отозвалась она там, ещё не надев полностью, голос приглушился. — Ты уже стампанула, куда деваться, натянем лису на глобус, — вынырнула в мир, уже не голая. Мауна даже поискала взглядом глобус по комнате, вдруг есть? Его не оказалось, но лиса — вполне; оказывается, она сидела всё это время в маске. Даже взяла зеркальце, чтобы увериться. И правда, всё правда. — Как тебе твои новые покои? Спится хорошо, входится хорошо? Шум, иглы есть? Воздух, как дышится? — деловито осведомилась Амая, собирая свой декорум обратно в нестройную кучку: зеркальце, пояс, пласис, стамп, венец. — Спится хорошо. Игл не заметила, шума — нет. Подушки отличные, постель мягковата. Я не входила ещё, держу три дня. Воздух хороший, запахи не вязнут в носу. «Иглы» — это всё, что мешает спать. — На самом деле, нормальная обитель, наспанная, люблю её. Если сплю, то как дохлая, — Амая что-то искала по шкуре, на полу рядом, а потом начала трясти пласис. — Хвостня, где моя сирна? В пахлаве забыла, что ли. Мауна молча вытянула её из-за пояса и протянула, всё ещё сидя на лапах. — Прошу. Не теряй, пожалуйста, сирна не любит теряться. — Ай, Мяуниша, сирна — это просто ножик. Главное, чтобы моя лисуня не потерялась, — постучала Мауну по длинным, красным лисьим ушам. Мауна закрыла глаза. — Я сделаю всё, что смогу, — тихо молвила она, больше себе, чем ей. Но не тут-то было: Амая безошибочно определила, о чём речь: — Муниша, Ваал мой, — беззаботно надевала она пласис, в добром настроении, — не бери в голову. Я ж те сказала: расслабься, а то порвёшься на этом самом глобусе. — Это я всё-таки лиса, значит. — Ну ты в зеркало-то смотрелась-то? Это ж не овца там, не корова. Амая продемонстрировала её отражение в своём зеркальце. Всё так. — Ты, короче, спи и балдей три дня, никаких эмпатий, никаких аумланов. — Аумлан — сборка метанойи, концентрация, — попробовала Мауна защитить свою медитацию. Ей аумлан нравится. — Да ничё он не даёт для твоего дела, мёртвому припарки, — расправляла Амая подол пласиса, крутилась на лапах. Застыла, затягивая пояс: — Эй, стой. Стой! Какое три дня, тебе сегоночь надо отправить Весть. Тот судья так-то торопился, ему срочно, деньжищи уплочены. Поторописька! — взмахнула она руками, а пояс не затянула, и тот упал. — Ну ты даёшь, Муня. — Это вне моих сил, и мы обе это знаем. — Мы обе знаем, что ты пошлёшь и сдохнешь, или там заболеешь, — весело говорила Амая, нагибаясь за поясом, — что поделать, у тебя нет выхода уже. Ты всё ищешь-ищешь, ищешь-ищешь: как от этого убежать, как стать предвесточкой. Есть большааая разница между: попытаться что сделать, а потом квакнуть, что не получилось; и вот прям действительно взяться и сделать то, что надо сделать. Подошла, застёгивая стамп на поясе и глядя сверху вниз, аж озорная: — Ты себя уже знаешь, ты хорошая Вестающая. Просто надо квадратное в квадратную дырку засунуть, а не в круглую, не в круглую, ладно? — управлялась Амая с непослушным зеркальцем на поясе. Начала ходить по комнате, занятая, что-то брать, что-то искать. — Я те помогу как-нибудь там. — А как? — поднялась ровно Мауна. — Та не знаю, я ж не имела учениц, я ж говорила. Будем это, пилить телегу на ходу, или как там правильно сказать… выпиливать колёсики и прикручивать… не знаю как. Трубку взяла, та выскользнула из руки, еле поймала; а второй что-то отчаянно поправляла в ушной подвеске, и там ей всё запуталось. — Думала здесь отсидеться, в Предвестающую жабу превратиться? Не выйдет. Мы всем покажем, и сдохнем. У Амаи всё одно: все то что-то жрут, то дохнут, никак иначе. — Так, уже под вечер дело. Идём, займёмся, — уставила она руки в бока. — Чем именно, наставница? — Дров наломаем.