Львица-катастрофа
31 января 2025 г., 13:53
— Фус, боже… не «пока». Почему «пока»!? — ошалело спросила себя Тоя, забежав по коридору угла дхаарок (как его тут называют, ну обычай такой — у дхааров всегда угол; никогда не дом, никогда не комната, или жилище, или обитель, или что) к себе в комнатку.
Да, у неё даже есть своя комната. Надо ценить прислужение у Вестающей.
Закрыла всем телом дверь. Погляделась в большое зеркало, которое ей недавно подарили тётушки Селестина (все Сунги обычно звали её «Селе» или «Сели») да Бастиана (Басти) — две Семейные львицы-дхаари; дорогущая вещь. В подаренном зеркале обнаружилась львица-катастрофа.
Надумавшись, побежала в коридор, чтобы хоть как-то отмыться из кадки, но не тут-то было. Она успела лишь раз сплеснуть мордашку водой; услыхав шаги, Тоя юркнула обратно к себе в комнатку. Нет, это точно тётя Селе.
— Тоя! По всему хозяйству ловлю!
Она сейчас зайдёт. Возрастосильная дхаарка услышала её суетню. Как некстати! Как всё ужасно некстати!
Селе действительно открыла дверь, и обнаружила смиренную юную львицу (дочь ветреного, холодного, сырого, приморного Мрамри) на коленях подле символа Ахея.
— Тоя! Не время молитве. Идём, работа есть.
Торопливые кивки головой, мол, сейчас-сейчас. Но Селе не понравилось, что Тоя как-то отворачивается к окну, поправляя накидку на голове. И вообще, что за странности?
Дальше всё было быстро и страшно. Несколько шагов от тёти Селе:
— Что ты грязная такая вся?
Потом ещё два шага:
— Что у тебя вином так воняет?
Потом:
— Где это ты пропадала?
После ещё нескольких вопросов, которые перешли от требовательных до испуганных, тётя Селе сама сняла ей накидку и увидела буро-взъерошенную львицу-катастрофу.
На причитания сразу явилась тётя Басти.
— Ты пила вино? Как возможно? — обескуражились они.
— Тебя побили? — Басти осторожно трогала ей уши, затылок, шею, скулы.
— Я не пила, — жалко солгала Тоя, уже стоя перед ними.
— Ты вся им воняешь. Ты вся грязна, — обвинила тётя Селе, и так двусмысленно: чем «им»? кем «им»?
— Я… Я… — уселась она на кровать, сцепив руки перед собой.
Повидавшие жизнь, львицы-дхаари начали подозревать, откуда дует ветер.
— А если тот, новый… — посмотрела Басти на Селе.
— Да, вернулся сегодня… — посмотрела Селе на Басти. — Тоиа. Таамлианна. Он взял силой?
Они сели подле неё, по обе стороны.
— Нет, — заотрицала Тоя головой, сильно.
— Ты сама сдалась льву? — нажала тётя Селе. — Или он тебя бил и поил, а потом взял?
Это был такой сложный вопрос, что Тоя аж зажмурилась:
— Я не сдалась. Я не сама. Мы… Я… Не бил, — прижались её уши, когти царапали ладони. — Мы немножко пили вино.
— Если не сдалась, так взял силой, Тоя, — разумно заключила тётя Басти, погладив её по лапе.
— Как его имя-то… — нахмурилась Селе.
— И я забыла, — махнула рукой Басти.
— Он меня не бил, — сказала правду Тоя.
Но старшие дхаари не особо слушали. Толку-то.
— Тоя, это он, новый? — утверждающе спросила Селе.
— Да, — помедлила юная львица. — Но он меня не обесчестил, — подумала. — Нет. Всё хорошо. Я грешна, я очень согрешила, — утёрла она тылом ладони влажные глаза. — Но Всевидящий видел, почему. Он взял вино, и кровь, и…
Тоя говорила, держась за левую щеку.
— Фус-фус-фус… Ляг на спину, — нажала на её грудь тётя Селе.
— Я выпила вина, но я честна, — начала ложиться Тоя. — Ахей, помилуй меня.
— Нет, погодь, — возразила Басти, — пусть снимет платье.
Делать нечего, Тоя долго и муторно снимала его через голову; их взору предстало прежде светло-серое исподнее (юбка, рубаха) — всё в винных потёках, пятнах и Ахей ещё знает в чём. Со знанием дела тётя Селе залезла Тое вниз, прошлась где надо и всюду, и со вздохом поглядела на тётю Басти.
— Что? — спрашивает тётя Басти.
— Да что. Да всё.
— Тетя Селе, я честна. Была с ним, но не насиловал.
— Ох, Ахей, смилуйся, — тётя Басти тоже залезла и тоже уверилась, что как бы и да.
— Тоя, я тоже отнекивалась, когда мне впервой грех совершили. Все так делают, — вздохнула тётя Селе.
— Он мне не… он меня не брал, — растерянно сказала Тоя.
— Не обманывай, не обманывай, — строго сказала тётя Басти. — Ты там вся грязна и горяча, так только со львом бывает. А особо если насилуют.
— Правда, правда, — подтвердила тётя Селе. — А крови нет?
— А ну.
Поглядели. Нет. Хотя непонятно, всё красное от вина.
— Я не обманываю. Я честна. Так случилось, — смотрела Тоя в потолок, лёжа на спине. — Я грешна, я… Он просто… Я только…
— Если крови нет, значит… — почесала за ухом Басти, не договорила.
— Дерёшься — будет кровь. Смиришься — не будет, — поделилась опытом тётя Селе.
— Это все знают.
— Это да-да.
Тоя замолчала. Она теребила себе ворот. Глаза блестят от влаги, но всё спокойно. Даже мирно.
— Ну-ну. Всяко бывает. Со всеми бывает. И со мной было, и с тетёй Басти было. Сними всё, приведись в чистоту. А потом помолись, а затем полежи, полежи, — заключила тётя Селе.
Посмотрев на Тою и заключив, что её можно предоставить самой себе — не плачет, не проклинает, а тихонько переживает свои дела — тётя Селе и тётя Басти вышли в коридор, закрыв дверь.
— Что делать будем? — начала Селе.
— Да что тут поделаешь.
— Не насиловал, говорит, — тщательно определяла вещи Селе — Дала, значит.
— Не может быть, честная она. Оправдывает его, увязалась. Такое бывает по юности, особо если впервой.
— Может быть.
Подумали.
— Да поди разбери, дала или взял. Крови ж нет. И хвост не грызёт, — приходила к выводу Басти.
— Давала, — вынесла вердикт Селе.
Хмыкнув, махнула рукой и Басти:
— Давала.
— Вином напоил, ну и…
— Чего ж не убежала, не рычала, не царапалась?
— Ну ты его видела? — многозначительно спросила Селе.
— Это да, — ещё многозначительнее ответила Басти.
— А чего же вся-вся в вине? Чего он с ней делал? Всякое видала, такого не видала.
Обе пожали плечами.
Тоя вышла из комнаты, осторожно:
— Тётя Басти, тётя Селе. Простите мне. Пусть никто не узн…
— Мойся иди, чистой будь, — указали ей, и та ушла всё выполнять — становиться чистой.
Селе подождала, а потом задумчиво сказала:
— Надо хаману Хизае сказать.
— Кабы нам не влетело. И все знать будут. Слушай, Селе, не говори.
— А если она обременится?
— Ну что ж… доля её такая. Тогда замуж уже ни-ни.
— Не возьмут. Но, может, пронесёт-пронесёт — вздохнула Селе.
Кажется, пришли к выводу. Но нет. Всё не так просто в принятии выводов и решений, если за них берутся львицы:
— Но если не сказать, он будет к ней вхож. Что тогда? — нашла Селе слабину.
— Это да, обнаглеет. А ей тогда не прикажешь запретиться. Не послушает.
— Сдастся.
— Этой будет думать… — постучала себя по переду Басти.
— Вот что тогда? Тогда точно забеременеет, и точно замуж не выдадим.
Пришлось думать дальше.
— Будет как мы, — смирилась Селе. — А что. Нас тоже никто не спрашивал.
— Не спрашивал.
— И ничего, прожили.
— Прожили. И львят вырастили.
Казалось, дело решено. Но тут:
— Давай скажем, — предложила Басти. — Пусть хаману Реная пойдёт куда надо, и они там решают. Или сама с этим… как его… поговорит.
— Ты его видала? — зачем-то спросила Селе.
— Я таких страшно боюсь, помилуй Ахей, — закрылась ладонями Басти.
— Да, надо сказать. А то будет ходить к Тое, как домой.
Обе кивнули.
— Именно. Порядку не будет никакого, обесчестит её совсем, бояться мы будем, да ещё с нас спросят, чего молчали.
— Именно. Хотя им, наверное, всё равно.
— Наверное.
