Часть 1
31 января 2025 г., 15:08
После того, как небо перестало гореть, Враг изгнан, а вопрос выживания отложен, для Мы главным приоритетом становится научиться мурлыкать.
— Ты просто делаешь это, — говорит Бубенчик, сбитая этим вопросом с толку.
— Вибрация идет от твоих костей, — объясняет Замбомба. — Ты должен делать это всей грудью, — он садится и демонстрирует.
Мы пробуют, копируя позу Замбомбы. Сородичи смотрят, переплетают хвосты и хихикают.
— Это было очень хорошо, — тянет Бубенчик. — Великолепно.
Обрадованные, Мы возвращаются в подвал «Эльфийской песни», и показывают свой новый навык своему любимому спасителю, своему Другу.
— Ты в порядке? — спрашивает Друг, и из его разума исходит холодный укол беспокойства. — Ты заболел? — он переводит взгляд на Императора. — У пожирателей интеллекта бывает простуда?
— Нет, — Император не отрывается от своих бумаг.
— Мы вполне здоровы, — заверяют Мы. — Мы заводим много новых друзей, которые показывают нам, как быть котенком — как подкрадываться, нападать и мурлыкать.
— О. Очень хорошо, — отвечает Друг, наклоняясь к ним и дружески поглаживая. — Не перерабатывай. Ты уже лучший котенок в мире.
И Мы разбухают от любви.
Кира — которая живет в «Ласке Шаресс» — советует Мы держаться подальше от Бубенчика и Замбомбы.
— Эти двое — хулиганы. Ленивые. Плохие мышеловы. Тебе не стоит слушать ни слова из того, что они говорят — о технике мурлыканья или о чем-либо еще.
— Но они наши соседи, живущие наверху, — отвечают Мы. — Мы должны вести себя дружелюбно со своими соседями. Наш Друг сказал нам быть дружелюбными со всеми, чтобы мы не нажили себе врагов, чтобы на нас не напали.
Кира взмахивает хвостом.
— Чушь. Ты ведешь себя как собака, что так стремится всем угодить. Так ты ничего не добьешься. Ты должен продемонстрировать, что ты достоин уважения, ведя себя так с самого начала: это люди должны хвалить тебя, а не наоборот!
Такой подход надолго озадачивает Мы: котики этой планеты — хитрые и быстроногие хищники, достойные подражания, но еще Мы знают, что они также являются существами, живущими колониями. По своей природе живущие вместе котики охотятся сообща, следят за потомством друг друга и спят вместе, чтобы было теплее. Так же, как…
Но Мы больше не часть колонии. Вечная радость коллективного разума ушла — ее отняли. Просто так сложилось.
Не то чтобы Мы были так уж недовольны. Они не девианты. Это Абсолют был девиантом, Абсолют решил стать Врагом, и это был выбор Врага отрезать Мы от их песни. Теперь Мы поют новую — и это хорошая песня, и вряд ли их вина, что Абсолют не смог распознать этот факт. Кроме того, если Мы — девианты, это значит, что и Император девиант.
Возможно, во Вратах Балдура недостаточно котят, чтобы сформировать колонию, думают Мы. Они разбросаны по большим зданиям, и знают друг о друге лишь понаслышке. Котята не поют песни вместе — большинство существ этого мира не поют.
Так же, как и Друг, чья песня разума стихла после смерти Абсолют. Мы спрашивают об этом Императора, и иллитид отвечает, что выбор Друга привел к отрешению от гласа разума. Упущенная возможность, неспетая песнь. Император не хочет об этом говорить.
И это серьезные, безрадостные новости. Как без песни Мы покажут Другу, что он любим? Что его великий акт спасения никогда не воспринимается как должное, что Мы любят его больше, чем всех тех великих и могущественных господ, что были им обещаны, когда они родились на борту наутилоида? Друг сильнее их всех.
Это весьма огорчительно. И с этим ничего нельзя поделать, но Друг, кажется, очень любит котят. Мы смогут стать лучшим котенком — по крайней мере это им по силам.
— Трагедия, — урчит Мальта, когда Мы рассказывает ему об этом. Мальта — очень мудрый кот, который участвовал во многих приключениях, а на это он качает головой, словно проблема Мы — худшее из всего, что он видел. — Как ужасно. Самые близкие друзья, встретившиеся при чрезвычайных обстоятельствах, теперь расстались, потому что приключение завершено. Теперь, даже когда они рядом друг с другом, они остаются столь далекими. Разделенными барьером, который воздвигнут самой сущностью каждого из них.
И это также источник разочарования Императора, не так ли? Врата Балдура (Города Лжи, как его называет Мальта) переполнены таким количеством разумов — больше, чем Мы могли услышать даже в колонии в Лунных башнях. Но этот гул такой тихий, потому что никто не поет их песню вслух — никто, кроме Мы и Императора. Это слабый фоновый шум, как нити маленьких пауков, как шуршание крысиных лапок в канализационных туннелях — едва слышный.
На данный момент этого должно быть достаточно.
***
— Ты не то чтобы плохо справляешься, пррросто… — Барсик задумчиво обходит Мы. — …боюсь, ты пытаешься добиться невозможного. Потому что ты не кот. — Расскажи нам, — говорят Мы. — Расскажи нам, что мы должны сделать. Определенно, должен быть способ. Мы должны сделать это для нашего Друга. — И вот момент, когда ты сбиваешься с пути, о искатель. Вот, когда ты сбиваешься с пути. Чтобы идти путем кошки, ты не должен жить ни для какого хозяина. Есть, спать, играть, охотиться, когда есть желание: настроение, как ртуть; когти, чтобы ударить в один момент, глаза — чтобы растопить сердца в следующий. Нам приказано радовать себя. Мы пируем! Мы танцуем! Вот, что делает нас котами. Так велит Кошка Счастья. — Мы не понимаем, — с грустью говорят Мы. — Мы желаем подчиняться и угождать, чтобы нас считали надежными! Мы не можем отменить приказ или жить ради своего собственного удовольствия. Мы не царапаем своих хозяев. — И вот, — торжественно говорит Барсик, — почему у тебя одна жизнь, а не девять. Наша госпожа Шаресс распространяет свою власть на всех, кто живет согласно ее принципам — даже двуногие могут лакать молоко ее бесконечной благодати — но величайшие из ее благословений предназначены лишь для котов. А ты, очевидно, не кошка. Жизнь очень хрупкая. Выглядит не очень правдоподобным, что Мы придется пойти и найти еще одну — не говоря уж о восьми — чтобы в достаточной степени доказать, что они котенок. Мы озвучивают это, заставляя Барсика излучать жалость. — Я буду молиться за тебя, — говорит он. Мы удваивают свои усилия. Они делают свою липкость неощутимой, делают себя мягкими, пушистыми на ощупь, делают себе лапки с мягкими подушечками. Они работают над своим мурлыканьем. И они продолжают бегать по поручениям, несмотря на то что сказали Барсик и Кира. Технически, Император не является хозяином Мы, но Друг любит Императора, поэтому Мы нравится Император. И больше никто не поет песнь. Император рад обеспечить Мы работой. Он отправляет Мы доставлять сообщения и подслушивать разговоры. Когда он уходит, он оставляет Мы поблизости, чтобы следить за «Эльфийской песнью» и за теми, кто может вынюхивать информацию неподалеку — словно им известно, что находится в подвале. Однажды Мы видит, как снаружи какая-то фигура скребется в окна кухни. Эта фигура умудряется открыть ее лапой, а затем впорхнуть внутрь, осмотрительно кружа вокруг люка в подвал. — Ты крылатый кот, — с изумлением говорят Мы. — Я не «кот», — говорит крылатая, излучая обиду. — Тав дома? — Нет. Мы не встречались с Тарой лично, но когда их всех связывала песня разума, волшебник — стенающий-больше-не-архимаг — часто думал о своем фамильяре. — Что ж, это неприятно. У тебя хотя бы есть догадки, где он? — Друг идет куда ему вздумается — как ветер, как шторм, разбивший Абсолют о берег. — Ну, «шторм» мог бы вовремя приходить на встречи, — Тара осматривает кухню и фыркает. — Полагаю, таверна — достаточно хорошее место, чтобы подождать. — Тебе вряд ли разрешат слоняться по нашей таверне, — Бубенчик припала к земле, а не растянулась на животе, как обычно. Рядом с ней скалит зубы Замбомба. — Не шипи на меня, — говорит Тара, с презрением отстраняясь. — Как неприлично. Это даже не твоя таверна. — Это наша территория. — Что ж, а меня пригласил тот, кто действительно платит аренду, так что я думаю, что мои права превосходят твои. А теперь кыш. Я не начинаю драки, но я определенно их заканчиваю! — Тара встряхивается, пока Бубенчик и Замбомба ретируются, а затем она шепчет Мы: — На самом деле, я понятия не имею, платит ли твой иллитид арендную плату или нашел какую-то лазейку. Законы о зонировании в этом городе кошмарны. О, я не хочу говорить подобно типичному глубоководцу. Ну? Собираешься оставить меня стоять здесь? Мы показывают ей свое любимое место среди потолочных балок — высоко над людьми, пьющими и едящими внизу. Возможно, Мы родились не на этой планете, но у них есть манеры. — Ты говоришь, что ты не кот. Но у тебя девять жизней? — спрашивают Мы, чтобы завязать разговор. — Дорогой, это суеверие, — отвечает Тара. — Возможно возникшее из-за того, что кто-то видел, как фамильяров волшебников «убивают», а затем вновь призывают без единой царапины. Полагаю, есть вероятность, что кошка получит девять жизней — в конце концов, существуют разнообразные магические трюки. Все, что угодно, если у тебя хватит амбициозности, — ее внезапно охватывает горькое чувство. — Но нет, у котов обычно не больше одной жизни, особенно у тех самовлюбленных созданий, что бездельничают на полу этажом выше. — Барсик сказал нам, что достойные возрождаются девять раз, прежде чем вернуться объятия Шаресс. Тара пренебрежительно машет хвостом. — Реинкарнация — это дело богов. Я планирую провести свое драгоценное время так, словно у меня есть только один шанс — если тебе интересно мое мнение, это гораздо более здравый подход. — Ты не возвращаешься, когда тебя убивают? Но ты ведь фамильяр, не так ли? Она вздыхает. — Нет, это совсем другое, — она задумчиво окидывает их взглядом. — В наши дни волшебники в основном призывают духов с иных планов, и один из них, например, может принять форму кота. Когда такое экстрапланарное существо убивают на Материальном плане, оно просто возвращается обратно на свой план, и таким образом его можно вернуть. Но не все фамильяры — духи. — И… из-за этого ты не хуже духа, являясь фамильяром? — Безусловно, нет! — фыркает она. — Полагаю, у меня хуже телесная сопротивляемость, но я гораздо лучшая компания, чем какая-то немая сущность, которая едва ли проявляет инициативу. Фамильяр в первую очередь — это привязанный спутник заклинателя на всю жизнь, даже когда… когда они разделяются, — добавляет она с легким вызовом. — Какого рода эта связь? — Самая близкая из всех, — отстраненно отвечает Тара. — Для нее нет названия. Мы задумчиво кивают. Если Друг выучит какую-то магию, возможно, Мы смогут стать его фамильяром. И тогда, возможно, между ними вновь появится нечто вроде песни, а еще между ним и Императором, и тогда все снова будет хорошо. Друг достаточно хорош в музыке. С небольшой помощью он наверняка сможет вновь найти свою песню разума. Но смогут ли Мы стать достойными? Стать «привязанным спутником на всю жизнь»? Дверь в «Эльфийскую песнь» открывается, и входит Друг. Тара говорит: «Наконец-то!» и спрыгивает с потолочных балок. Она и Друг некоторое время говорят, а затем вместе покидают «Эльфийскую песнь»: Тара прибыла лишь для того, чтобы сопровождать Друга в Глубоководье. На мгновение Мы думают позвать его. Если попросить, Друг начнет брать их с собой в путешествия — если Мы рассказывают о какой-то проблеме, Друг всегда все исправляет. Котенок должен быть независимым. Мы некоторое время наблюдают за качающейся дверью, а затем устраиваются в ожидании Императора.***
Друг возвращается из Глубоководья. Но в итоге вновь уходит, на этот раз надолго — каконобычно делает. Император занят делами, связанными с его бумагами и расчетами: возможно, вопросами уплаты ренты или ухода от нее, как сказала Тара. Император хорошо разбирается в таких вещах как налоги. Мы усердно патрулируют «Эльфийскую Песнь». Они пытаются подслушать сплетни, даже если ни одна из них не особо полезна. Однажды они находят Мышку, сжавшегося в своем обычном переулке, со стоящей дыбом шерстью и немного хромающим. Другие коты иногда сторонятся Мышку, потому что он иностранец — совсем как Мы — но никто не дерется, потому что вокруг достаточно свободной территории и еды. Мы спрашивают Мышку, зачем кому-то нападать на него. Но Мышка просто нервно облизывает свою шерсть и не отвечает. Мы идут к Кире, которая всегда в курсе событий. Она, похоже, одновременно напряжена и взволнована. — В городе новоприбывший, — шепчет она. — Придает себе вес, говорит об объединении всех территорий в одну. Некоторые этим более довольны, чем другие. Но этот парень, похоже, верит в то, что делает это: говорит много красивых слов об этом — и носит корону. Некоторые называют его кошачьим принцем. Мы анализируют эти слова, как и весомость ее чувств, которые они почти ощущают в ее разуме. Они пытаются понять ее чувство благоговения: у кошек, похоже, нет королей. Как и у остальных — не в этом городе-государстве, несмотря на имя Императора, которое Друг использует с иронией. — Котенок должен быть независимым, — тихо говорят Мы. — Абсолют тоже носил корону, и мы сорвали ее. Кира тревожно хлещет хвостом. — Если ты услышишь, как он говорит, все начнет обретать смысл. О том, как было бы намного эффективнее, если бы мы все просто объединили свои ресурсы… Огромные изменения, которые были бы на благо для всех, но для их внедрения потребовалась бы железная лапа. Я думаю, что этот кот заслуживает уважения, если не больше. Это было бы очень похоже на работу колонии. Но Мы это также кажется «перегибом», о котором всегда предостерегает Император. Тем не менее, Мы идут на встречу с этим новичком, который будет править ими всеми. По дороге туда Мы случайно сталкиваются с Грабом, который идет в том же направлении. Они спрашивают, что онделает, пока его подруга отсутствует, особенно если больше нет сообщений для доставки или людей, за которыми можно шпионить или мест, которые стоит патрулировать. — Патрулирование? Н-нет, — бормочет Граб. — Я ничего такого не делаю для Йенны. — Тогда чем ты занимаешься весь день? — Я сижу у нее на коленях и п-принимаю поглаживания, — его хвост дергается. — А когда ее нет, как сейчас, я жду ее. Вот и все. Нам н-не нужно ничего делать, чтобы з-заслужить любовь, — он робко фыркает. — Йенна мне так с-сказала. Я совершенно з-замечательный, такой, какой я есть. — Ты тоже ждешь возвращения своей подруги? Уши и хвост Граба опускаются еще больше, когда он признается, что не видел Йенну больше дня: она не приносила ему ужин, а она никогда не опаздывает, так что теперь Граб спросит, есть ли у этого кошачьего принца какие-то способы помочь — на случай, если она в беде. Котята должны быть независимыми, но это кажется немного грустным. Друг еще не вернулся из своей последней поездки, а Мы видят Императора не так часто, как им бы хотелось, но, по крайней мере, они всегда знают, где его найти. Затем они заворачивают в длинный переулок, в котором расположился кошачий принц. Мы на мгновение сбиты с толку — не имея зрения, они полагаются на других для получения точных визуальных данных, а Граб слишком ошеломлен, чтобы отреагировать, когда Мы просят его описать и представить их окружение. Собственные физические чувства Мы сообщают им только текущее местоположение кошачьего принца относительно них, а также его общие размеры и силуэт — величины, превышающие размеры любого другого котика, с множеством странных придатков, торчащих из его тела. Придатки — это должно быть, щупальца. Это Ускользающий зверь: Друг уже сталкивался с двумя такими. Мы видят образ гладкого черного меха в разуме Граба. У Ускользающего зверя прищуренные зеленые глаза и действительно искривленный железный венец на лбу. — Вы пришли, чтобы поклясться в верности? — говорит кошачий принц. Мы молчат, пока Граб умоляет помочь с его делом. В конце концов Ускользающий зверь демонстрирует свои клыки в презрительной усмешке. — Что тебе до какого-то человеческого детеныша? Она, вероятно, бросила тебя — теперь, когда ты слишком большой, чтобы залезть в мешок и быть утопленным. — Ч-что? Й-Йенна никогда бы так не поступила. — Забудь свою «хозяйку», — говорит принц. — Лучше служи себе подобным. Мы советовали быть дружелюбными со всеми, избегать пристального внимания и врагов, но они не могут сдержать своего негодования. — Каким образом может быть полезным поощрение котиков вторгаться на территорию друг друга без причины? Ускользающий зверь издает тихое рычание. — Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы, когда многие здесь говорят, что ты даже не кот? — Кто это сказал? — вырывается у Мы. А затем, тише, потому что не стоит показывать такую слабость, добавляет: — Мы — великолепный котенок. Наш Друг так сказал, и для нас не имеет значения твое мнение. Мы видим, что у тебя нет никакого желания помогать другим котятам. Остальные наблюдают за этим полном молчании. Мы интересно, нападет ли кошачий принц. Они достаточно велики, чтобы им пришлось убивать, чтобы защитить себя. Друг будет волноваться, если вернется и обнаружит, что Мы делают такие вещи. А Императором будет прочитана лекция о провалах в попытке создавать союзы. К счастью, другой, меньший котик подскакивает и бьет Мы лапой, горя желанием проявить себя. Мы легко уворачиваются и царапают ее ухо. Они недолго дерутся. Она — злобная жительница переулков, но Мы видели пламя Авернуса. Заставив ее с воем сбежать, Мы оказывается спиной ко всем собравшимся, замедляясь только тогда, когда они чувствуют, что Граб нюхает их ногу. — Не беспокойся о своей подруге, — говорят ему Мы. — Если ее все еще не смогут найти, мы можем попросить наших друзей, и тогда ее наверняка сразу же обнаружат. А пока мы с тобой подождем. И, конечно же, Друг в конце концов прибывает и спасает Йенну. Похоже, он сражался, и на рубашке Йенны есть пятно крови, но Мы не упоминают эти, вероятно, пугающие моменты Грабу — он издает радостное стрекотание, прыгает в объятия Йенны, мурлыча и мурлыча. Когда Мы видят Императора в следующий раз, они прыгают к нему на колени. Они тут же получают недовольный псионический запрос от иллитида, который также недавно был в бою и залечивает свои раны — он не открывает Мы свой разум, чтобы объясниться, поэтому Мы избегают выговора, не признаваясь, что они ввязывались в драки в переулке. И они испытывают самое странное чувство, когда представляют, что их друзья так заняты сегодня, спасая Йенну от проблем и делая Граба счастливым. — Поглаживания!— говорят они. — Мы бы хотели немного сейчас, пожалуйста. И посидеть у тебя на коленях — потому что мы котята — и больше ничего не делать. И мы не хотим патрулировать, когда не за кем присматривать, потому что это очень скучно. Вместо этого мы хотим поглаживания! Император долго смотрит вниз. Затем он протягивает руку с длинными когтями и нежно гладит Мы по спине. Они мурлычут. Как оказалось, есть еще хорошие новости: Друг теперь, похоже, разделяет подвал с Императором. Возможно, они пришли к какому-то успешному соглашению относительно оплаты аренды или ее избегания— или Друг имел несчастье платить аренду самостоятельно. Мы стараются не намекать на это. Больше времени в присутствии Друга означает большее количество поглаживаний. И Мы разбухают от его любви.***
Замбомба и Бубенчик, новые рьяные приспешники так называемого принца, придумывают себе всевозможные оправдания каждый раз, когда Мы отправляются с ними на охоту на крыс. — Они что, пользуются тобой? — спрашивает Друг в какой-то момент. Мы полны решимости не беспокоить его и не волноваться о Замбомбе и Бубенчике вообще: Тара определенно не беспокоилась. Мы будут величественным, достойным котенком, лучшим из лучших. Даже когда Друг однажды отправится в одно из своих приключений — как это обычно бывает — и пропадет надолго. Возможно, Мы ошиблись, и у других есть эта песня: они не перестают говорить о ней. — Как я и говорил. Твой хозяин бросил тебя, — торжествующе говорит Ускользающий зверь. — Или твоя польза для него исчерпалась. У меня тоже есть свой опыт пребывания у одного из них, — он поворачивает голову и чешет длинный шрам. — Они вырастили меня, чтобы я делал трюки, прыгал через обручи. Казалось, что это была хорошая жизнь — полный желудок, теплый огонь, у которого можно было спать. Но потом я вырос. Я начал размышлять. Я осознал. Кто взял меня детенышем и посадил в клетку? Они заставили меня полюбить их — потому что я ничего другого не знал. Я не знал других. Это настоящая любовь? Другие коты неодобрительно рокочут. — Вы возомнили себя независимыми. Но кто из вас откажется от объедков, которые предлагают люди? Жить в свое удовольствие, занимая их теплые норы? Ничем не отличается от официального ношения ошейника с выгравированным на нем адресом. Вы все еще принадлежите им. Некоторые коты воют от этого открытия. Уши Граба прижимаются. Мы говорят: — Твой хозяин был плохим. Но наш — наш Друг. Наш Друг выпустил нас из клетки, и мы сами решили остаться с ним. Мы не позволим тебе использовать нас для обмана, — говорят Мы. — Ты выполняешь приказы иллитида! — восклицает Ускользающий зверь. — Существа, вид которого делает из рабства искусство. — Мы не рабы. Во Вратах Балдура рабство запрещено, — торжественно говорят Мы, и на случай, если они не понимают, добавляют: — Это незаконно. — Достаточно. Мы здесь не для споров, — Ускользающий зверь делает один крадущийся шаг вперед. — Нет, ты здесь, чтобы жаловаться на своего хозяина. Но у нас есть хороший хозяин, и нас не волнует, если у тебя его нет, и нам все равно, если ты не понимаешь. Мы связаны с нашим Другом. Для этого нет названия. А еще, — добавляют Мы, — ты очень глуп, и твоя теория не сработает. Она не сработает, потому что котики здесь независимы и слишком предвзяты, чтобы объединиться под вашим началом. Мы не думаем, что ты вообще понимаешь систему налогов или оплаты аренды. — Вон, — рычит Ускользающий зверь на остальных. Они расходятся: шерсть у Граба встает дыбом, но он также уходит, лишь бросая назад испуганные взгляды. — Как ты смеешь, — кипит Ускользающий зверь, расхаживая взад-вперед. — Ты хочешь знать, зачем я пришел в этот вонючий город? Я пришел, чтобы отомстить. Меня держали в клетке и унижали, мою мать отобрали у меня, когда я был еще воющим детенышем. Но больше этого не будет. Те, кто ее забрал, должны вернуться в этот город очень скоро — и тогда я отомщу. Обязательно. Если остальные из вас, трусов, присоединятся ко мне, вы сможете почувствовать, что такое настоящая свобода. Образы, которые он проецирует, представляют собой старшего Ускользающего зверя, царапающего прутья клетки среди разноцветных палаток. Мы уже видели эти образы раньше. — О, это Сумрачная Хватка. Мы не знали, что она королева. А это Цирк конца дней, где мой Друг убил их клоуна. — Что? — кошачий принц замирает. — Ты встречал мою мать? — Да, она жива, — гордо говорят Мы. Они самые образованные из котят. — Значит они вернут ее мне! Это мой шанс. Когда приедет этот цирк, я освобожу ее. А затем я убью их всех. Я убью каждого из ничтожных существ, которые живут в этом городе. Теперь Мы жаль кошачьего принца — из-за его неуместной уверенности, если не из-за всего остального. — Ну, ты не можешь нападать на наших друзей. Мы этого не позволим. И даже если бы мы позволили, ты бы погиб: если ты это сделаешь, наш Друг убьет тебя. Он убьет тебя, потому что он сильнее тебя, — они думают некоторое время и размышляют, как много людей, похоже, любят Друга — хотя у Друга есть магия, которая очаровывает и сбивает с толку, зачастую ему нет нужды ее использовать, чтобы избежать конфликта. — Но мы можем помочь тебе. Если мы поможем тебе освободить твою мать, ты будешь нам должен. — Ложь. Настолько крошечное существо, как ты, никому не может помочь, — Ускользающий зверь тихо рычит. — Мы не лжем, — обиженно говорят Мы. — Мы поможем тебе освободить твою мать, и тогда ты оставишь нас всех в покое. Перестанешь называть себя нашим принцем, а затем уйдешь. Ускользающий зверь ворчит. — И когда Цирк снова придет, тебе следует держаться подальше, — добавляют Мы. — Если ты хочешь, чтобы твою мать освободили, а не убили. Ты слишком большой, чтобы прокрасться, и они поймают тебя, если ты пойдешь с нами. — Ты… В споре ты должен донести свои доводы, будто ударом копья. Этому Мы научил Император. — Тогда делай по-своему. Рискуй жизнью своей матери. — Ладно. Но если ты подведешь меня, я разобью тебя, как тыкву, — кошачий принц снова показывает зубы.***
Мальта советует не браться за подобную задачу. — Это будет храбрым, но опасным делом для кота, если он проделает это в одиночку. И… — он понижает голос и опускает взгляд. — Неизвестно, сдержит ли этот принц свое слово. Природа тирании везде одна и та же, история стара: храбрый маленький кот уже рискует своим «королевским» гневом, дерзая в одиночку. Все остальные это знают. Вот почему никто не предложил свою помощь. — В таком случае, возможно, никто из вас не должен его слушать, — отвечают Мы. В Цирке конца дней много палаток и огромная толпа. Это какофония умов и лабиринт топающих ног. Теперь слова Мальты звучат эхом, и Мы в смятении смотрят на этот хаос. Никто не захочет помогать пожирателю интеллекта, и так же мало кто обратит внимание на кошку, если она попытается попросить о помощи. А затем Мы слышат песню. Очевидно, это не Император — он покинул город, чтобы найти Друга. Это не иллитид или гит или что-либо еще, что Мы слышали в своей жизни. Они семенят под столом и осторожно расширяют свой разум — просто шепот мелодии. — Да, да, я слышу тебя, — говорит голос. — О! — говорят Мы, озадаченные своей неудачей. — Но мы были очень тихими. Наш Друг научил нас прятаться. — Ну, это вряд ли сработает с таким, как я! Ах — эти злодеи! Мы подходят ближе, так что существо оказывается в пределах их физических чувств. Упомянутое существо имеет такую странную форму, что Мы приняли бы его за упавшую чашу с одного из соседних столов, — если бы не множество шевелящихся щупалец — толще лент, но тоньше веревки. Существо в форме чаши качается взад-вперед по земле, как черепаха, перевернутая на своем панцире, и его щупальца щелкают от усилий. — Разве ты не видишь, что — о, ты рохнон. Что ж, предупреждаю тебя, я не очень вкусный. Всплывает воспоминание, которым Друг делился раньше — когда они были связаны песней напрямую. Была книга, которую Друг любил листать, с подробными иллюстрациями парящих существ в форме блюдца с длинными глазными стебельками и множеством маленьких щупалец. Существ, которые поют песню! Мы кружат вокруг упавшего, а затем умудряются зацепить конечностью мягкое, продолговатое тело. С усилием они переворачивают его. С облегченным шипением воздух наполняет его, как воздушный шар, и он поднимается в воздух, ворча себе под нос. — Ну, теперь я видел все. Пожиратель интеллекта с желанием помочь. — Брачные игры фламфов! — восклицают Мы. — Прошу прощения? — раздается невнятный ответ. — К-как неуместно. Даже если бы я был восприимчив к таким предложениям, у фламфов нет «брачных игр». Как будто мы коты в гоне! — Нет, наш Друг знал, что фламфы не спариваются таким образом! Вот почему он знал, что книга была обманкой. Наш Друг очень умный, — говорят Мы фламфу. — Но его здесь нет, и он не может нам помочь. Нам нужна помощь — мы собираемся устроить беспорядок. — И я полагаю, что ты захочешь получить мою. Я, конечно, благодарен тебе, и те негодяи, которые меня перевернули, заслуживают того, чтобы их испугали, но я не буду частью чего-то бесчестного, — песня фламфа все еще полна сомнений, словно он ожидает, что Мы заявят о своем намерении съесть всех посетителей цирка. Мы раздуваются от праведности своего дела. — Нам нужно освободить запертого в клетке заключенного. Мать, которая должна воссоединиться с сыном. Чтобы наступил счастливый конец. Наш Друг будет рад, что мы совершили такое дело. И, возможно, он увидит, что мы станем отличным фамильяром. — Пожиратель интеллекта в качестве фамильяра? — фыркает фламф. — Ну, полагаю, я не могу быть препятствием для правосудия, но… Я не знаю, смогу ли я помочь тебе найти твоего заключенного. Я не читаю мысли, хранящиеся в разумах. Я слышу только те, что уже спроецированы. — Но ты видишь? Сверху, с гораздо большей высоты. — Людей очень много, но я могу попробовать, — фламф проецирует образ красочных верхушек палаток. — И эти люди продолжают думать, что я существо, принадлежащее этому цирку, что, мягко говоря, оскорбительно. Ох, ладно. Полагаю, они никогда не видели никого похожего на меня, даже здесь, в этом городе. Твоя кошачья маскировка очень практична. Это идеально. Мы собирают союзников, и вместе они достигнут общей цели. Фламф возвращается. — Я вижу впереди большую палатку, в которую входят и выходят люди. Снаружи есть сено для корма, и поилки. Эти люди могут быть дрессировщиками — у некоторых на поясах есть кнуты. Мы идут к нужной палатке. Заглянув под ткань, они подходят достаточно близко, чтобы услышать грохот цепей и низкое рычание. В одной из клеток находится Ускользающий зверь. Мы тянутся своей песней. — Можешь отвлечь их? Заставить уйти от палатки? На этот раз фламф отвечает с большей уверенностью. Мгновение спустя все дрессировщики в палатке вскидывают головы, словно услышав тревожный шум, и начинают по очереди выбегать. Все, кроме одной. Женщина, стоящая перед клеткой Ускользающего зверя, щелкает кнутом, и Сумрачная Хватка скулит. — Будь добр к другим, — сказал однажды Друг Мы, когда учил их жить в городе. И Мы добры. Мы — хороший котенок, который помогает своим друзьям. Мы подбегают к женщине, которая начинает поворачиваться. — Что… Мы тянутся своей песней, встречая разум дрессировщицы своим собственным. У них нет такой обширной песни, как у Императора, но у них все еще есть свой собственный яркий аккорд. Мы могут подчинить гуманоида своей воле. Связь. Пропитание. Дрессировщица падает на землю, пока Мы едят ее мысли. Затем — когда она уже лежит неподвижно, дико вращая глазами — Мы проскальзывают в ее череп и становятся с ней единым целым. Она поет — ну, она визжит и булькает, а ее мозг поглощается, и теперь Мы знают. Угнездившись в черепе дрессировщицы, Мы экспериментально вытягивают конечности, впервые балансируя на двух ногах. Это как… у Мы нет эквивалентного жизненного опыта, с которым это можно было бы сравнить. Наиболее подобными были бы воспоминания Императора, хранящиеся в его посохе: стоя на носу корабля, рука на руке на штурвале, командуя, чтобы мачты ставились и опускались, чтобы их двигали определенные силы ветра. Скрип и формы такого огромного судна. Император не рекомендует Мы есть людей. Не потому, что он не любит делиться, а потому, что в отличие от него, Мы может утолить голод крысами и выкачиванием мыслей лежащих на улице пьяниц. С другой стороны, целые люди упускаются. А сейчас время ограничено. Сумрачная Хватка наблюдает из клетки. Мы мгновение осматривают ее, а затем неловко ведут дрессировщицу за пределы палатки. — Мне нужны ключи, — говорят Мы губами дрессировщицы. — Принеси мне их из палатки для персонала. Мальчик, разгребающий кучу сена, тупо смотрит на нее. Вокруг никого нет, но ему все равно требуется время, чтобы понять, что обращаются к нему. — Прямо сейчас, Мархья? Почему бы тебе не сделать это самой? Пересекать весь лагерь рискованно — все заметят неуклюжую походку Мы. Мы кривят губы дрессировщицы в презрительной усмешке, которая кажется привычной этому лицу. — Если бы я хотела сделать это сама, я бы это сделала. Губы мальчика дрожат, но он плетется через весь лагерь. Когда он возвращается, он бросает Мы связку ключей, не говоря больше ни слова. А затем — поскольку Друг всегда говорил, что детали имеют значение, Мы говорят: — Наконец-то ты приносишь хоть какую-то пользу. Мальчик вскидывает руки. — Ты не можешь продолжать разговаривать с людьми таким образом, не здесь! С меня хватит, — он устремляется прочь, к большой центральной палатке. Мы возвращаются к клетке Сумрачной Хватки. Их позаимствованные руки дергаются, и они вставляют ключ в замочную скважину. Дверь распахивается, и Сумрачная Хватка мгновенно выскакивает наружу. Она очень долго терзает заимствованное тело Мы — что становится тревожным, потому что мальчик в конце концов вернется и, возможно, даже приведет с собой еще больше людей. Сеть — поддерживающая настоящее тело Мы — разрывается, и они выбегают из черепной полости дрессировщицы. К счастью, Сумрачная Хватка не замечает, как Мы появляются из кровавого месива, и наконец решает, что пора бежать — она выбегает наружу, и, судя по отсутствию криков и дальнейшего шума, план Мы, похоже, имел успех. Довольные, Мы направляются к окраине цирка, где пара Ускользающих зверей воссоединяется с радостным щебетанием и прыжками. Они вообще не обращают на Мы никакого внимания и убегают, не сказав им больше ни слова. Мы смотрят им вслед, не уверенные, была ли соблюдена их сделка, но они никак не могут бежать за ними достаточно быстро. — Ни слова благодарности. Как типично. Но, похоже, все хорошо, что хорошо кончается, — комментирует фламф, спускаясь с неба. — Все хорошо, что кончается не так плохо, как могло бы быть, — эхом отзываются Мы. — Кто так говорит? — спрашивает фламф. — Это звучит нелепо. — О, — говорят Мы, счастливые, получив возможность рассказывать о многочисленных приключениях, в которых они уже участвовали. И поскольку это происходит через песню, они не упускают никаких подробностей.***
Друг и Император наконец возвращаются в город — Мы слышат их с другого конца города. Они как раз проводят своего нового друга-фламфа по любимым переулкам и местам для сна, но радостная нота в песне сразу будоражит их. Конечно, их вера вознаграждена — конечно, Друг всегда вернется. Они идут по улице, думая о множестве историй, которыми им предстоит поделиться. Затем на периферии их чувств ощущается движение. — Осторожно! Огромная лапа бьет Мы. Рычащий хохот. — Вот теперь я тебя наконец поймал, наглое создание. — Ах ты, предательская трата меха! — ревет фламф. Мы говорят ему улетать — Ускользающий зверь быстр, но не может летать. Они вскакивают на ноги и заползают под сломанный забор неподалеку. Кошачий принц разбивает его. Мы находят вход в канализацию и спускаются по лестнице. Хотя тут есть много маленьких проходов, которые дадут им время, но Ускользающий зверь рычит: — Я чувствую твой запах, маленькая надоеда. Тебе от меня нигде не спрятаться. Позади них топочут быстрые лапы, в панцирь Мы впиваются зубы. Они яростно набрасываются в ответ и сбивают железную корону принца. Их снова отбрасывают, к небольшой расщелине. Корона грохочет рядом с ними. Когда они протискиваются в трещину, они тащат корону за собой — импровизированный барьер застрянет между ними и когтями. Мы слышат, как ликующее рычание Ускользающего зверя эхом разносится по туннелю, пока охотник кружит вокруг, не в силах добраться до забившихся в расщелину Мы, но также и лишая их всякой надежды на побег. Проходит два часа, а Ускользающий зверь не сдается. Мы сворачиваются калачиком у холодной железной короны. Если их убьют, у них не останется еще восемь жизней, не так ли? Их не вызовут из другого измерения, как духов-фамильяров. Они даже не узнают, достойны ли они. А затем откуда-то из глубины ощущается рывок, подобный хору нот. Мы следуют за ним, слушая, а затем с громким свистом обнаруживают себя сидящими на знакомом деревянном полу «Эльфийской Песни». — Ох, посмотри на себя. Ты сражался? — Друг! — пораженно говорят Мы. — Ты призвал нас к себе. Ты можешь позвать нас откуда угодно! Потому что мы, в конце концов, твои. Потому что у нас есть связь. Друг озадаченно моргает, и отставляет свой напиток. — Конечно. Мне жаль, что я так долго отсутствовал. Ты, должно быть, волновался. Мы тянутся, и когда они касаются разума Друга и действительно слушают, они наконец-то могут услышать этот сладкий хор, наконец-то эту музыку, соединяющую их бесшовно — совсем как обещала Тара. — О! О! Это значит… Мы так счастливы! Ты должен призвать нас, друг. Когда бы мы тебе ни понадобились. Друг несколько криво усмехается. — Рядом со мной может быть опасно. Я бы не стал рисковать тобой без причины. — Нам все равно! Мы пойдем с тобой. — Очень хорошо, — Друг наклоняется и озадаченно поднимает поцарапанную железную корону с пола рядом с Мы. — Кажется, я не единственный, кто отправился в грандиозное приключение, м? Снаружи «Эльфийской Песни» доносится шум. Кто-то кричит о чудовище, разгуливающем по улицам. Раздается грохот, звук опрокинутой повозки. И вой: вой десятков котов — и ответное рычание Ускользающего зверя. Слышен голос Граба, усиленного в призывном крике. Похоже, котики Врат Балдура отвергли своего так называемого принца. Появляется опутанный маскировкой Император, чтобы кисло прокомментировать, что он из подвала слышит кошачью драку. — И теперь мы на своем месте рядом с тобой! — радостно говорят Мы. — И вместе мы покажем ему. — Это фламф? — прищуривается Друг.
