Lot number 17

Будучи наследником богатых родителей, к сожалению, деньги начинают развращать. Вернон всегда был в кругах, где каждый первый желал показать свою важность, и повилять пачкой приличного количества купюр для утверждения статуса. Это было почти нормальным для того, чьи деньги считались неприличным множеством, когда на твоем счету можно было уже в детстве не узнать присутствующее на нем число; такого в начальной школе еще не проходили. Родители Вернона, и окружение считало это главным плюсом, не имеющих минусов, когда же Вернон считал это бесполезным ресурсом для утешения своего эго. С ним дружили, его боялись, и уважали, но было ли это настоящим? Никогда. Может, Хансоль был и странным в виду своего положения, но еще больше странными он считал остальных. Не то, чтобы он никогда не брал их. Не сразу. Осознание возможностей пришло на лет пятнадцать шестнадцать, когда тебе хорошо и свободно, а особенно богатые родители не сильно следили за своим чадом. Америка была рассадником возможностей для подрастающего ума и беспризорности в совокупности с богатством, возможно, это сыграло свою роль. И не то чтобы родителей это волновало, просто Вернону было до жути одиноко, окружая себя фальшивым и мнимым видом чьего-то присутствия; когда все присутствие скатывалось до денег. Тогда, спустя несколько лет бесконтрольного образа жизни он и обрел маленькое хобби, согревающее его интровертную душу с желанием побыть в обществе. Аукционы. Как правило, все безделушки, что он выкупал были просто предлогом для веселого времяпрепровождения; возможно вам и покажется странным желание побыть иногда в легких дебатах и противостоянием того, чего у вас в избыток, но иногда просто хотелось побеседовать с кем-то без фальши; и все что он выкупал оказывалось пожертвованным или подаренным. У Хансоля было почти правило — тратить много, но не оставлять ничего. До одного момента. По ряду стечения обстоятельств, единственное что когда либо захотел оставить у себя Вернон оказалось почти не так далеко, на родине его родителей — Южной Корее. Красочная картина, которых на акционерских площадках было более чем достаточно, больше напоминающее что-то абстрактное и эмоциональное, но Хансоль знал — он ее хотел, и хотел в любом случае. Не то, чтобы много кто мог перебить его ставки, даже дома, но он просто был уверен — то, чем он загорелся, он получит. Вопрос времени. Уверенность улетучилась примерно через пару дней, на этом самом аукционе. Знаете, лететь в ранее неизвестную для тебя страну, и знать от нее только язык; и то, на легком разговорном в домашней обстановке; было немного. Необычным. Может когда-то Вернон и имел страсть к разгульному образу жизни, в ввиду своего возраста, но чтобы путешествовать — ни разу, и это вызывало некоторые трудности. Например, все удивлялись видя его внешность, хвалили красоту, и восхваляли, стоило узнать чьей семье он принадлежал, но иногда, он не мог разобрать чего-то, что звучало не на английском, и было, мягко говоря, странно. Единственное, что как либо спасало ситуацию, был единственный лучший друг — Джошуа, что на удивление удачно как раз завершал пару сделок в Корее, поэтому решил составить компанию; особенно зная проблемы Вернона с корейским. — Получается, ты прилетел на другой континент ради. Картины? Друг, ты иногда меня поражаешь, — Джошуа совсем немного отпивает, от ранее любезно предложенного официантом, шампанского, активно бурлящего в бокале, — Я надеюсь там что-то по истине стоящее. — Иначе бы меня здесь не было, Шуа. Ты знаешь, я не люблю Корею, — Вторит действиям друга Вернон, отпивая глоток такого же напитка. — Американский дух и все такое, да? Уверен тебе бы тут понравилось, будь ты более благосклоннее, — Джошуа поворачивается и смотрит на Вернона, совсем по доброму и не осуждающее. Знает все проблемы и не много говорит по этому поводу, — Один поздний ужин за самгепсалем и ты бы понял о чем я. — Я не сомневался в твоей любви к азиатской культуре, ты к этому больше расположен, чем я, — Вернон допивает шампанское, ставя бокал на, рядом стоящий с их местом обсуждения, стол, — Но разве это сейчас имеет значение? — Ты просто- Джошуа не успевает договорить, как на большом электронном табло вылезает оповещение о начале нового лота, с общей суммой стоимостью около полутора загородных домов Хансоля. Сумма приличная, даже за известного художника; кроме одного интересного факта. Автор пожелал остаться анонимным. — Ты приехал ради этого? Извини за прямоту, Соль, но это же мазня, — Шуа почти недоумевает, все еще потягивая бокал шипучего, не моргающе смотря на ту самую любимицу друга. — Мазня это то, что ты рисуешь по выходным в своем загородном доме, а это — Искусство, — В глазах Вернона что-то сверкает и блестит, то, чего раньше Джошуа не видел. Завораживало и пугало одновременно, — Я обязан ее забрать сегодня. — Я знаю. Этого и боюсь. Джису смотрит на Вернона пару секунд, пока тот полностью увлечен цифровой картинкой на экране. Вероятно, сегодня будет очень тяжелый для него день, и если честно, он в сердцах уже пожалел о том, что согласился. Аукцион начался с момента сигнала о подаче заявок.

***

Вернон был естественно тем, кто прошел сразу. Не то, чтобы это было удивительным, скорее пугало количество нулей в первоначальном взносе. — Я не могу поверить! Это почти мой недельный заработок. Я так понимаю ты и правда настроен ее купить, — удивляется Джошуа, — ты ведь знаешь, что я могу нарисовать тебе такую же, но намного дешевле? — В твоем случае там не будет таких эмоций, — Вернон скрещивает руки за спиной, оглядываясь по сторонам. В толпе он замечает пшеничную макушку, следом за которой появляется очень милое; и, вероятно, самое красивое которое он только видел; личико, с сияющей на ней улыбкой, разговаривающее с кем-то. Вернону и самому улыбаться хочется. Время вокруг буквально перестало течь, убирая все шумы на минимум. Что-то в нем притягивало взгляд. Манило. Было ли дело в бесконечно широкой и невероятной улыбке или, в противовес этому, печальных и одиноких глазах, Хансоль не знал. Знал, только то, что это неизвестное создание заполонило собой все мысли разом, отодвигая на второй план даже долгожданную покупку картины. — Эй, Чхве Вернон, ты вообще меня. — Джошуа машет перед глазами друга рукой, пока тот просто не срывается с места, и не уходит в неизвестном направлении, — Он серьезно? Эй, Чхве Хансоль, имей совесть! Хансоль не слышал ни слова, что были обращены ему полу криком. Ему, если честно без разницы, даже если бы сейчас начался апокалипсис. Его взгляд притягивало как магнитом, не позволяя оторваться. Он почти размеренным шагом приближался к желаемому; и в какой-то момент он услышал самый прекрасный звук на планете — его смех. Тот неизвестный разговаривал с двумя мужчинами, корейцами в возрасте, и возможно только сейчас в голову проскочила мысль, что он мог не знать английского. Возможно, покинуть Шуа было не совсем выгодной идеей. Думать было поздно, когда Вернон глупым взглядом и близким расстоянием привлек к себе внимание того самого солнца. Он что-то спросил, вероятно на корейском, но Чхве успел настолько растеряться, что даже не понял, что его спрашивают. Вероятно, это некомфортное молчание дало некие выводы незнакомцу. — Вы, вероятно, иностранец? Английский? — Да… Да. Мозг создает течь, пробивая заслонки дымки. Это был самый прекрасный голос, который он только мог слышать. Даже его немного забавный английский не мог вызвать в Хансоле ничего, кроме четкого умиления и желания потискать за его прекрасные щеки. — Вы что-то хотели? Я видел как Вы целенаправленно шли сюда. — Вас. Я хочу Вас. Парень осекается, выглядя абсолютно обескураженно. Если можно так выразится, даже ошеломленно. Вернон не особо сообразил цельную мысль, когда слова срывались с его языка, да и если честно, он не был против этой формулировки; она полностью отражала его желание. — Извините? — Извиняю. Так что? Хансоль выглядит так, будто все происходит так как должно быть, пока собеседник продолжает немного пребывать в напряжении и удивлении от слов Вернона. Возможно, это было через чур мило для жесткого разума Чхве. — Нет. Хансоль не ослышался? — Нет? — Нет. Теперь настало время недоумевать Вернону, будто сейчас собеседник сморозил самую откровенную глупость; совершенно не он менее минуты назад. Брови начинают хмурится, пока мозг отмечает небольшую, и очень милую, разницу в росте, из-за чего Вернон смотрел на него немного сверху. — Могу ли я узнать причину отказа? — Вернона кажется правда интересует причина. — Вероятно было бы странно, если бы я согласился, не находите? — совершенно резонно парирует незнакомец. — Не нахожу, — Вернон все еще хмурил брови, искренне не понимая суть дискуссии. Парень напротив приоткрывает рот, пытаясь что-то сообразить, но все возможные аргументы будто выбивают из него одним ответом. На нем почти видно то, как старательно он пытается сообразить что-то, но в конце концов останавливается, понимая, что это бессмысленно. — Я думаю данный диалог исчерпал себя, вероятно мы не придем к обоюдному решению, — Личное солнце Вернона разворачивается, чтобы уйти, но был застигнут врасплох тем, что его хватают за запястье, — Да что Вы себе… — Назовите хотя бы свое имя, — Вернон почти умоляет глазами, пытаясь зацепиться за остатки разумного. — Не вижу нужды. Мы видимся первый, и, надеюсь, последний раз, — Парень вырывает руку с небольшим усилием, притягивая ее к себе и аккуратно потирая. Когда он начинает уже точно двигаться в сторону главного зала, поскольку звучит второй сигнал о допуске на аукцион, Вернон решает использовать вероятную возможность: — Если я выиграю этот аукцион — Вы скажете мне свое имя. Идет? — Хансоль выглядит довольным, будто придумал самую гениальную идею; пока в голове понимает, что выиграет его в любом случае. Незнакомец останавливается на секунду, поворачивая голову в профиль. — Идет. Чтож, дело приобрело новые краски, теперь Вернону просто жизненно необходима эта картина. Без нее он из зала не выйдет; как и без имени этого прекрасного парня.

***

— Я видел с кем ты разговаривал, — Джису садится на стул, утягивая за собой особенно витающего в облаках друга, что старается разглядеть нужное лицо среди чужих. Видимо, получается плохо, потому что в глазах появляется отголосок печали. — Знаешь его? — Садится за Шуа Вернон, все-таки сдаваясь в придуманной им же войне найти незнакомца, — Может, скажешь его имя? — А что, ты не уверен в своей победе? — Шуа опасно глаза суживает, поворачиваясь на удивленно смотрящего на него друга, — Что? Не делай такое лицо, вас сложно было не услышать на этом моменте. — Так ты знаешь его или нет? — Кажется, нервы Вернона не в порядке, иначе он не сможет описать излишнюю, взявшуюся из ниоткуда, раздражительность. — Может быть. Хансоль хочет, желает задать последующий вопрос, но не успевает, за шумом аплодисментов и захода в зал лицитатора, оглашающий интересующую всех информацию. — Добрый день уважаемые Дамы и Господа, прошу ваше внимание, лот под номером семнадцать, — Мужчина пожилых лет поправляет стопку бумаг на деревянной подставке, — Картина анонимного экспрессиониста, и известного в устоявшихся кругах постоянного аукционатора. Картина осталась без названия, оставляя волю ее будущему владельцу, подчеркивая ее истину в самовыражении эмоций. Стартовая цена пятьдесят миллионов вон. Блиц-цена десять миллиардов вон. Аукцион объявляется открытым. Хансоль честно не осознал момента, когда руки в зале начали так активно подниматься. То и дело с разных концов зала начали сыпаться предложения и поднятие цен, как правило незначительные, люди старались ухватить искусство сохраняя целостность своего кошелька. Возможно, это было немного не про Вернона, потому что спустя пять минут активного увеличения цены, люди встали на уровне трехсот миллионов. Вернону было забавно. — Триста миллионов и сто тысяч вон, — Вернон слышит знакомый голос лучшего друга с боку, и тянет брови в немом вопросе. Шуа понижает голос, за вновь открывшимися торгами, с повышением лишь на пару сотен тысяч, — Что? Мне теперь интересно поучаствовать, вдруг ты не достоин узнать имени того милашки. Чертов Хон Джошуа Джису знал за какие ниточки стоит дергать, чтобы вывести друга из мысленного загруза, распаляя соперничество. Так было всегда, и Вернона невероятно иногда бесила находчивость друга. — Шестьсот миллионов вон, — Вернон поднимает руку почти не задумываясь, все еще пристально наблюдая за Джошуа, всматриваясь нечитаемым взглядом. Возможно, сегодня он задел больше нужного. — Слушай, я ведь пошутил… — Семьсот миллионов вон. Голос звучит громко и уверенно, не смотря на то, что владелец его находится, по всей видимости, в другом конце зала. Вернон узнает не сразу, но поворачивает голову настолько быстро, что возможно было слышно как хрустнула его шея. Это точно был он. Это было чертово солнце, стоявшее в великолепном; и идеально на нем сидевшем; костюме тройке черного цвета, с уложенными пшеничными волосами. Аукцион становится интригующим. — Семьсот миллионов раз. Семьсот миллионов два. Семьсот милли. — лицитатору не дают закончить почти на последний момент, перебивая новой ставкой. Ставкой Вернона. — Один миллиард вон. Вернон выглядит победителем, смотря исключительно на объект воздыханий, пока у того на лице нечитаемое выражение, за которым; Вернон точно не уверен; стоит что-то хитрое. — Два миллиарда вон. Хансоль почти давится воздухом. Джошуа рядом лишь смешливо посвистывает, ощущая разгоревшуюся войну. Чхве в голове успевает подметить, что его друг определенно точно знает его. — Пять миллиардов вон, — звучит почти победное от Вернона, когда он впервые на секунду отворачивается от оппонента в придуманной схватке. В зал опускается недвусмысленная тишина, пока все затаив дыхание ждут решение второго человека. — Шесть миллиардов вон, — Солнце не сдавалось, выглядя через чур самоуверенно, пока сквозь дымку напыщенности Вернон углядел кое что интересное. Беспокойство. Вернон решает заканчивать холодную войну, желая все предельно ясно увидеть своими глазами. Поэтому в следующую секунду, пронзительный взгляд смотрит только на одного: — Десять миллиардов вон, — Вернон называет окончательную блиц-цену, чеканя каждый слог, безоговорочно завершая данный лот. — Продано, мистеру Чхве за десять миллиардов вон, — зал осыпается оглушительными аплодисментами под стук молотка, означающим только одно. Из этого зала он вышел победителем, обладателем картины и прекрасного имени. Джошуа рядом решает прочистить горло, привлекая к себе внимание Вернона, пока на фоне стихает зал, ожидая следующего лота. Вернон отвлекается от покрасневшего; вероятно от злости; незнакомца, чтобы посмотреть на друга. — Я конечно знал, что ты оторва, но чтоб настолько… — Я не мог это проиграть. Я же тебе говорил. — Я не про это. Зачем игрался с бедным парнем, мучая его надеждой на победу? — Джису с читаемым выражением осуждения высказывает накопившиеся мысли, отчетливо подмечая, что Вернон просто игрался. — Было забавно смотреть как он думал, что сможет переплюнуть меня, — Хансоль выглядит так, будто победил в самом важном состязании в жизни, пока Шуа невесело качал головой, откинувшись на сидении, — Ну что? Чуть чуть заигрался, это было забавно. — Ты идиот, Вернон. Он автор этой картины. На лице Вернона проскальзывает осознание. Неужели его только что обвели вокруг пальца? Когда Хансоль повернулся взглядом на место, где должно было стоять его солнце, и, как оказалось, автор картины, место пустовало, пока Вернон судорожно собирал вещи, собираясь побежать следом. Шуа не оставалось ничего кроме как тяжело вздохнуть.

***

На выходе из зала была тишина, в виду продолжающихся торгов, единственным звуком которого было отворяющиеся деревянные двери. Вернон в спешке почти запыхался, глазами ища нужную макушку, пока бежал по коридору. Причина поиска не заставила себя долго ждать, быстрым шагом двигаясь к лестнице на спуск к первому этажу, по красному ковру. Вернон никогда не бежал так быстро, по направлению к тому, что активно старалось его избежать. — Эй! Эй, солнце, постой, — Вернон почти что кричал на абсолютно пустой зал; не считая охранников распиханных по краям; почти выжигая горло. Было страшно, что возможно его резкая симпатия ускользнет прямо из рук, почти как Золушка, оставив за собой только тропинку из крошек в виде знания его своим лучшим другом. Он хотел знать все лично, — Да постой же ты. В очередной раз за вечер руку незнакомца хватают, поворачивая к себе. На лице у того ни капли злости или печали, только пунцовые щеки, и заливающееся смущением лицо. И кажется, Вернон догадывается о причине. Он только что купил его картину за баснословную сумму. — Чего тебе? — Ты вроде как должен мне свое имя. Я победил, — Вернон никак отдышаться не может, как и нарадоваться; пока ладонь горит от нового соприкосновения с желанным объектом. — Чертов Чхве Вернон, какого хера ты вообще этот весь цирк устроил. Знал бы я раньше, кто ты, вообще бы с тобой не разговаривал. Поток ругательств, так отчаянно вылетавших из чужих уст, был странным, местами непонятным из-за необычного диалекта на корейском, и выбивавшим весь воздух из легких. Странным и притягательным, будто мед окутавший слух Вернона. Получается, он его знал? Но почему тогда сам Вернон оставался в неведении. — Ты знаешь мое имя, но я не знаю твоего. Не находишь это нечестным? — Хансоль крепче сжимает руку; в страхе, что от него в очередной раз ускользнут; и немного распыляясь, — В конце концов, именно я купил твою картину. Кореец расширяет глаза; хотя казалось бы, куда уж больше; приоткрывая рот. Кажется, Вернон сболтнул лишнего, забыв, что сам автор желает остаться анонимным. Что же было, будь они сейчас в более оживленной обстановке? — Откуда ты знаешь? — Джошуа. Он сказал, что знает тебя. Незнакомец закусывает губу, опуская голову и свободной рукой пятерней проходится по волосам. Вернон бы тоже хотел, они выглядели привлекательно и мягко. — Ебанный Хон Джису Джошуа, я его убью. А у Вернона на чужие ругательства глаза горят, будто слышит мелодию, а не искусную брань; причем все еще не самую понятную. Очаровательно. — Так ты мне скажешь? — Хансоль выглядит как нуждающийся в глотке воды, во время жесточайшей засухи и жары, рука на запястье сжимается сильнее, пока глаза бусинки горят надеждой, — Прошу, хотя бы имя. Незнакомец вздыхает, закатывая глаза на столь детскую подачу просьбы. Когда он успел так поменяться, когда его первые слова рядом были до жути некорректными и неприличными? — Сынкван. Меня зовут Бу Сынкван. Вернон, пожалуй, не слышал имени красивее.