Три-три-два

Малиновое облако плыло по воздуху сладким дурманом — Виктор полной грудью вдыхал отголоски аромата, растворяющегося в грубом запахе формалина. Мерцание манило. Мерцание было чем-то новым и неизведанным — чем-то зловещим, чем-то, к чему так отчаянно тянуло и чего он так опасался. Помешательство. Недосказанность. Сосредоточенное лицо Синджеда освещала мигающая лампа: он хмурился, поднося цветные пробирки к бурлящей ёмкости. Виктору нельзя было подходить ближе. Мерцание — первый эксперимент, в котором ему не позволили ассистировать. Он изо всех сил выглядывал что-то на столе, но в тусклом свете все реактивы становились одним целым — он знал, что это было специально. Виктор чувствовал, что Синджед скрывал от него правду, и это было невыносимо — не заслужить доверия. Не заслужить встряхивать пожелтевшую обожжённую ампулу и вовремя подавать её. Глаза, мутно смотрящие на него из расставленных по периметру лаборатории колб, не давали ответов. Виктор разговаривал с ними, когда оставался один. Синджед говорил, что будет синтезировать нечто феноменальное — нечто, что кардинально изменит жизнь Зауна и «верхних». Нечто целительное и совершенное, что ему, недозревшему птенцу, ещё не дано понять. Виктор верил, болтая ногами на высоком деревянном стуле, впивающемся в кожу занозами — иногда он доставал их из покрасневших и воспалившихся ранок. Нога, перетянутая фиксирующими бинтами, предательски ныла. Он хотел понимать Синджеда и его «совершенное» — ему казалось, что за время их совместной работы он мог. — Подожди за дверью, — хрипло попросил Синджед, опустив маску. Повисшая в воздухе дымка туманила голову. Виктор заинтересовано смотрел на открывшееся лицо. — Без глупостей. Ему было двенадцать, когда он познакомился с Синджедом; тринадцать — когда впервые увидел едкое свечение мерцания; пятнадцать — когда попробовал его, совершенное, всесильное и всеутоляющее, на себе. Виктору было пятнадцать, когда ногу снова сковало приступом тупой боли, расползающейся по телу парализующим ядом. Он лежал в кровати, взмокший, мечущийся, растерянный, и сжимал в кулаке обветшалое одеяло — ткань впитывала обильно струящийся по коже пот и служила последним якорем, удерживающим его от безумия. Виктор вскрикивал, падал лицом в пропахшую пылью подушку и загибался, пытаясь найти положение, в котором будет легче дышать. Он кусал скрипящую на зубах наволочку, грыз собственные пальцы до кровавых подтёков и стучал по изголовью кровати ослабевшей рукой — по острым костяшкам расплывались синеющие следы. Судорога за судорогой, приступ за приступом — боль не оставляла его второй день — выкручивала, тянула, рвала. Второй день его не оставлял Синджед, ночующий у кровати на шатающемся табурете. Второй день он пичкал его бесполезными лекарствами, измучившими желудок до тошноты. Второй раз за время их совместной работы Синджед видел его таким. Второй раз он, гениальный учёный, был бессилен перед- — Должно стать легче. Дрожащей сухой рукой появившийся на пороге Синджед протянул ему мундштук. В его глазах поселилось что-то нечитаемое и далёкое — что-то, от чего по спине у Виктора бежали крупные мурашки: в этом взгляде потерялись все их предыдущие исследования и эксперименты — в нём не было ничего, кроме зарождающегося «ничто», имя которому юный Виктор дать пока не решался. Он стёр со лба выступившую испарину, посмотрел исподлобья, вымученно улыбнулся и, облизнув пересохшие губы, обхватил ими подрагивающий в узловатых пальцах мундштук. Виктор не задавал вопросов и принял от Синджеда всё: он втянул в себя малиновый дым, закашлялся и сглотнул вязкую слюну. Покрывшийся горечью язык прошёлся по шершавому нёбу, пробуя вещество на вкус: мерцание отдавало испорченным анисовым пуншем и грубым табаком. Голову повело, и он сполз по изголовью, прижавшись к жёсткости дерева острыми лопатками. Рука Синджеда, холодная и тяжёлая, легла ему на бедро — Виктор посмотрел на него из-под опущенных ресниц и шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Боль — то ли от ласки убаюкивающего прикосновения, то ли от проникшего в лёгкие мерцания — отступила, разлив по телу обездвиживающее блаженство. Блаженство спокойствия, навсегда отпечатавшееся в голове внимательным взглядом Синджеда. С того дня всё пошло наперекосяк и достигло апогея, когда Виктор, почувствовав утром знакомую тяжесть внизу живота, всё равно решил заглянуть в лабораторию. Синджед столько раз доверял ему самое ценное — и он не мог подвести. Синджед называл его особенным для себя, говорил, что не справится без «своего Викки», и верил в его «золотую голову». Синджеду было всё равно на трость, хромоту и больную ногу — он массировал её, не брезгуя касаться. При всех своих несовершенствах Виктор никогда не был для него неполноценным. И Виктор правда хотел быть для него особенным — быть особенным хотя бы для кого-то; для кого-то безгранично умного, заинтересованного и решительного. Для кого-то, чьё внимание могло стать билетом в лучшую жизнь, где ему не придётся недоедать и мыться в пропахшей тиной воде. Но Синджед злился, если он не появлялся вовремя. Злить Синджеда — плохо; злить Синджеда значило в любой момент перестать быть его понимающим Викки, главным помощником и главным свидетелем вершащегося прогресса, поэтому Виктор с трясущимися коленями и до тошноты быстро колотящимся сердцем отстучал в дверь знакомый лишь им двоим ритм «три-три-два». Он вытер об штаны взмокшие ладони и неуверенно шагнул внутрь, когда Синджед открыл ему. Едкий запах жжёной бумаги ударил в ноздри, заставив Виктора принюхаться: казалось, каждый уголок давно знакомой лаборатории пропитался Синджедом. Казалось, он сам пропитался Синджедом. Изнутри. Как никогда раньше. Виктор сглотнул и вжался в стул, надеясь исчезнуть. Напряжение внизу живота тяжелело, а мысли туманились. В лаборатории становилось невыносимо жарко. Он поёжился под упирающимся в затылок пристальным взглядом: Синджед наверняка уже понял, наверняка заметил, и всё вот-вот рухнет. Виктору захотелось отгородиться ширмой — он должен был продолжать работать. Ему позволили. Ему, хромому заунскому мальчишке, выдали счастливый билет. — Викки, — он вздрогнул, услышав позади себя голос Синджеда — тот стоял в опасной близости: Виктор мог спиной чувствовать жар его кожи. От прозвища, звучавшего так сладко, что сводило зубы, стало нехорошо: хорошо настолько, что к горлу подкатило, а живот скрутило болезненным спазмом. Виктор схватился за лежавшую перед ним деталь — испачканная краской шестерёнка тускло поблескивала в зеленоватом свечении. Синджед шагнул вперёд, коснувшись впалым животом торчащих лопаток. Тело Виктора прошиб ток — он с силой сжал железку в руке, оставив на ладони розовеющую вмятину. Длинные, почти паучьи — Виктор чувствовал, как тело оплетает липкая сеть, — пальцы легли на плечи, надавив на напряжённые мышцы. Выдох облегчения сорвался с губ и он запрокинул голову, прижимаясь затылком к выпирающим рёбрам — Синджед был поразительно худым и смотрел сверху-вниз оценивающе, властно — так, будто в любой момент мог свернуть ему шею ловким движением руки. И он мог, совершенно безжалостно, как делал десятки и сотни раз. Виктор не боялся. Он не умел бояться Синджеда. Он чувствовал, как в спину упирались опустевшие взгляды навеки застывших экземпляров. Его трясло. Он на пробу — рискнув, совсем немного, — потёрся о запястье, исчерченное малиновым свечением вен, и перенёс руку Синджеда себе на шею. Шершавые пальцы бережно и томно огладили подпрыгнувший кадык, линию челюсти, прошлись за ухом приятной щекоткой и опустились ниже, прямо к сведённым лопаткам и рефлекторно прогнувшейся пояснице. Виктор спиной чувствовал, как Синджед его хочет. Он, внутренне дрожа от этого постыдного осознания, понял, что не соврал себе ни в одной строчке личного дневника. Виктора тошнило — он не понимал, почему, но в горле стоял тугой непроглатываемый ком. Он почувствовал, как внизу стало мокро. Почувствовал, как болезненно стыдно ему было от осознания, что внимательный Синджед не сможет не заметить что-то настолько личное, интимное, что-то настолько его, что хотелось спрятать от посторонних. Но Синджед не был посторонним, поэтому Виктору не нужно было прятаться — он двинулся навстречу, примерившись, — больше не нужно прятаться. Осознание своей желанности будоражило. — Тебе нужно домой, Викки, — Синджед шагнул назад: безразличие его голоса эхом отлетело от стен и ударилось о пульсирующие виски. — Сколько дней тебе понадобится, чтобы, — он ненадолго замялся, — отдохнуть? Щёки и уши обдало кипятком: Виктору было одновременно так плохо и так хорошо от холода, которым вдруг повеяло от Синджеда, что он замер, глотая невысказанные слова. Больше всего он боялся, что тот попросит остаться. Больше всего он жалел, что тот остаться не попросил.

***

Виктор не заметил, как дозы вдыхаемого им мерцания стали всё больше, а промежутки между состоянием расслабленности и приятного дурмана — всё короче. Боль в ноге отступила — она попросту не успевала развиться, разбиваясь о повисшую в воздухе малиновую дымку. Синджед сделал всё это сам. Гениальный, сильный и справедливый Синджед. Вместе с мерцанием в кровь проникало то запретное, что мешало спать по ночам и сосредоточиться на работе: Синджед всё чаще ругал его за невнимательность и всё реже позволял оставаться в лаборатории на экспериментах, а Виктор всё чаще пытался заслужить ту ласку, которую он запомнил по мягкому поглаживанию бедра — так просто и так неправильно, что кружило голову. Так странно, что к желанию быть ближе к науке примешалось что-то ещё. Так неразумно, что следующую течку Виктор провёл у себя дома, зарывшись в пропахшее сыростью одеяло и влажную простыню, с именем Синджеда на губах. Пара и зажатого между зубов мундштука становилось мало. Синджед выдохнул малиновый туман ему в губы, прижавшись лицом к лицу. Он не знал, когда всё зашло так далеко, но целоваться с Синджедом было приятно — совсем не так, как он представлял раньше: не влажно, не страстно и даже не чувственно — настолько никак, что становилось сладко до чёртиков. Виктору не был приятен этот поцелуй. Ему был приятен Синджед и его сухие колючие губы. Ему было приятно, что после этого ему позволили остаться и самому завершить исследование.

***

— Я хочу иглу, — попросил Виктор. Он чувствовал, как его ломает без дозированно выдаваемой ласки и мерцания, и не знал, чего хотел больше. Наверное, Виктор хотел не выбирать. Виктор хотел обнимать Синджеда и ощущать себя важным — хотел никогда больше не помнить о больной ноге. Хотел пустить по венам малиновую жижу, пахнущую стылым анисом. — Викки. Виктор замечал, как холодный Синджед плавился под его прикосновениями, как жадно и выжидающе смотрел, когда тот игриво — едва подавляя лезущую на язык тошноту — посасывал мундштук или перепачканные сладкой едой пальцы. Он знал, чего хотел Синджед, и он собирался дать ему это. Потому что не хотел упускать свой счастливый билет. Потому что Синджед дал ему больше, чем страсть. Потому что — Викки смотрел на него сквозь плотную дымку тумана — Синджед его любил. — И тебя, — Виктор подался вперёд, неумело целуя напряженную шею — он врезался губами в торопливую пульсацию и слегка прикусил безжизненную кожу. — Выбирай. Виктор хотел, чтобы Синджед выбрал показать ему, как вспыхивает жизнь в давно умершем экземпляре, выбрал уложить его в кровать и снова помассировать уже не больную ногу. Синджед отвёл взгляд, сжал зубы и глубоко вдохнул. Сердце Виктора булькнуло где-то в желудке: он кашлянул, смазав слюной появившийся во рту кислый привкус. Ну же. Ему хотелось сбежать из лаборатории и никогда больше сюда не возвращаться. Ну давай же. Ему хотелось остаться и завершить начатое, чтобы никогда больше не чувствовать на плечах этот груз. Синджед притянул его к себе, обхватил спину ледяными руками и поцеловал в уголок губ — уверенно и твёрдо — так, как Викки ещё не умел. Виктор выдавил из себя стон: он знал, что, получая удовольствие, люди делают так, и знал, что другим людям это нравится. И Синджеду нравилось тоже: в бедро, прижавшись, упёрлось твёрдое — достаточно крупное, чтобы ему стало не по себе. Синджед потерся носом о его шею. Виктор перестал дышать. — Ты уверен, Викки? — сладкая, низкая и до боли нежная хрипотца пробежала по спине волной колючих мурашек. — Назад ничего не вернуть. Виктор не понимал, о чём говорил Синджед. Викки кивнул, обняв ссутулившуюся спину. — Я позабочусь о тебе, мой мальчик. Виктор почувствовал под собой грубую твёрдость стола: обнажённая спина лопатками впилась в поверхность и саднила от каждого неумелого ёрзания. Синджед подложил под него перепачканную несмываемой чернотой тряпку: плотная ткань пахла машинным маслом и керосином. Виктор рефлекторно свёл ноги, почувствовав, как прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Он посмотрел на Синджеда, когда тот упёрся взглядом прямо туда, куда самому Виктору смотреть не хотелось. Как же стыдно. Как же отвратительно стыдно. — Викки, — Синджед поцеловал лодыжку и согнутое колено. От соприкосновения кожи с горячим дыханием по телу пробежала короткая дрожь. — Так ничего не получится: тебе нужно расслабиться. И глубоко вдохнуть, когда я скажу. Виктор отвернулся к стене, уставленной застывшими экземплярами. Ему было гадко смотреть им в глаза, и он зажмурился, почувствовав прикосновение на внутренней части бедра. Тошнота вновь подкатила к горлу, перед глазами плыло, а сердце гулом шумело в ушах. Сейчас всё произойдёт. Синджед огладил рёбра и спустился к пупку. Поцеловал дрогнувший живот. Сейчас они сделают это, и всё будет иначе. Где-то на фоне щёлкнул пузырёк с маслом, и Виктор сжался так сильно, что вот-вот должен был лопнуть. — Мой мальчик, — Синджед наклонился над ним, целуя взмокший висок, — ты доверяешь мне? — Да, — ответил Викки, почувствовав, как свободной рукой Синджед силой разводил ему ноги. — Скажи вслух. — Я доверяю тебе, — прошептал он в поднесённую ко рту ладонь. Скользкая, мозолистая подушечка пальца надавила на вход и помассировала чувствительную кожу. — Запомни. Он до скрипа вцепился ногтями в столешницу, когда внутри оказался первый палец. Он обнял шею Синджеда, глубже вдохнув запах бумажного пепла, когда почувствовал второй. На третьем ему захотелось срочно всё прекратить и укрыться дома в своём излюбленном одеяле — вместо этого Викки прижался губами к губам Синджеда и подался навстречу. Викки мерил взглядом глубокие трещины потолка. Синджед двигался медленно, плавно и так туго, что хотелось выть. Он считал толчками минуты и надеялся закончить всё как можно скорее. Три-три-два. Три-три-два. О своём решении Викки не жалел — жалел только о том, что не был женщиной и не мог так просто сыграть оргазм. Всем мужчинам нравилось, когда женщины так делали. Но Синджед не все? Синджеду было плевать на оргазмы. Когда всё закончилось, он сполз на пол и кое-как выпрямился на трясущихся ногах. Между ног собралось склизкое, пачкающее бёдра и пол. Он скучающе провёл пальцем по столу и собрал на него пахнущую металлом подсохшую бордовую каплю. Виктора вырвало, как только он вышел из лаборатории. И он совершенно не понимал, почему его сверстники занимались сексом с таким жадным остервенением. Вернувшись домой, он вынул из-под куцего матраца дневник и черкнул несколько коротеньких строк. **/**/** Мы с Синджедом сделали что-то неправильное. Я, кажется, начинаю понимать, что он имел в виду, говоря, что ничего не получится вернуть назад.

Через пару недель поставки мерцания были налажены. Через пару недель Виктор понял, что секс был хорошим инструментом, чтобы достичь желаемого. Через пару недель он, воспользовавшись моментом, наконец, попробовал иглу. Вошедшая внутривенно доза взорвала внутри ни с чем не сравнимую боль, — он кричал так истошно, что смог бы напугать даже мёртвые экземпляры — а потом погрузила его в оглушающую эйфорию: в этом состоянии Виктор забывал, что ему нужна трость, он спотыкался, падал на пол и перекатывался на спину, улыбаясь и выгибаясь от разливающегося внутри блаженства. Он пытался подняться, но обнявшая тело расслабленность, вспыхивающая перед глазами цветными искрами, позволяла только безвольно схватиться руками за шею поднявшего его Синджеда. Виктор понял, что перебрал, только когда в ноги вернулась ломота, а приятная лёгкость в голове сменилась мучительным головокружением. Его рвало на одежду Синджеда, стул под ним казался острием ножа, а выкручивающиеся суставы — миллионом впившихся в кожу спиц. Дрожащими пальцами он, хнычущий и перепачканный собственной рвотой, схватился за край одежды Синджеда и пообещал никогда больше не прибегать к шприцу. Из груди рвались шумные рыдания и такой же неудержимый смех. — Всё есть яд, и всё есть лекарство, — сказал Синджед, придерживая его волосы, когда он снова склонялся над ржавым металлическим лотком, — ты же помнишь, чему я учил тебя, Викки? — Закрывать зубы губами, — Виктор, по-прежнему одурманенный и завороженно сверлящий взглядом малиновые узоры вен, рассмеялся. — Викки, — краем туманного восприятия он уловил в голосе Синджеда беспокойство. — Если ты придушишь меня сейчас, я захлебнусь в блевотине, Син, — в вену, совсем рядом с собственным неумелым проколом, вошла игла. В шприце плескалась прозрачная жижа, от вида которой его снова начало мутить. — Поможет вывести лишнее. Захочешь в туалет, не терпи. — К чёрту шприцы. Поцелуй меня, — свободной рукой он вытер испачканный подбородок и посмотрел на Синджеда с вызовом. Синджед поцеловал — впился в губы без тени брезгливости, жадно смял их своими и, толкнувшись между ними языком, огладил ровные зубы. Потихоньку приходя в себя, Викки убеждался, что Синджед не мог его не любить. Ещё через месяц он не сдержал данное себе обещание. Выкрасть ампулу с мерцанием и шприц у Синджеда, когда пару минут назад притворялся спящим на его плече, было проще простого. Виктор знал, где нужно искать: Синджед тоже сидел на своём «феноменальном» — и сидел так плотно, что Виктор забыл настоящий оттенок его вен. Он колол почти каждый день — настолько часто, что перестал морщиться от «триггера», сопровождавшего каждую инъекцию. Виктор без объяснений знал, что это значило. Ему хватало ума понять, что тело Синджеда перестало реагировать на чужеродное вещество, потому что оно больше не было чужеродным. Утром и днём Виктор помогал Синджеду в лаборатории, вечером водил пальцами по его груди, целовал острые скулы и засыпал с ним в одной кровати, а по выходным — в качестве поощрения и в попытке расслабиться — мешал мерцание с алкоголем. Иногда седлал Синджеда и сжимал его плечи до набухших вен на бледных кистях. Иногда позволял ему смыкать на своей шее узловатые пальцы и кашлял, вырываясь из темноты помутившегося сознания. В порой изнурительном зуде вен, в покашливаниях и жжении в горле он даже был счастлив. И каждый раз обещал себе остановиться, каждый раз верил, что эта затяжка, этот глоток и этот укол — последние. Иллюзия треснула, когда выходных перестало хватать. Трещины углубились и расползлись, когда Виктор дрожащими пальцами не смог попасть ниткой в ушко двоящейся перед глазами иголки. — Син, — позвал он тем же вечером, ввалившись в комнату Синджеда, — твоё мерцание нельзя продавать. У меня от него мозги плывут и работоспособность снижается. — Наше мерцание, Викки, — поправил Синджед. — Болит ли твоя нога? — Нет, — Виктор плюхнулся на кровать, заползая под одеяло. Он коснулся холодной ноги и сжал сухое бедро, — не болит. — И у сотен людей больше не болит. Это вопрос меры, Викки. Виктор чувствовал, что его бессовестно обманывали — чувствовал, прощупывая под одеялом малиновые вены. — Я хочу, чтобы у нас когда-нибудь был ребёнок, — он уютно пристроился на рёбрах Синджеда, когда тот подвинулся, освободив место. — И не хочу, чтобы к этому времени ты из гения превратился в одного из уличных мужиков, побирающихся ради дозы. — Хватит глупостей, Викки. — Я волнуюсь, Син, — Виктор поцеловал одно из торчащих рёбер, — я люблю тебя. — Всё в порядке. Тебе не о чем волноваться. Всё не было в порядке. Синджед снова ему соврал — Виктору казалось, что врал он всё чаще, — и снова сделал вид, что ничего не произошло. Ничего не было в порядке, когда мерцание постепенно убивало в Синджеде человечность и когда Викки совершенно перестал его понимать. Он не знал, как подступиться к Синджеду, если он больше не притрагивался к нему. Викки стал забывать, как его губы ощущались на коже и как ощущался Синджед внутри. Он больше не чувствовал себя желанным и исключительным. Он чувствовал себя исключённым, брошенным и утопленным в растекающейся по венам малиновой жиже. Его счастливый билет был сожжён неразборчивой правдой. Ничего не было в порядке, когда его иллюзия рассыпалась, впившись в тело медленно гниющими осколками. Его чувства были неуместны. Всё внутри рвало на части, когда он решился порвать с Синджедом и его спасительным мерцанием. Всё было безнадёжно плохо, когда он мялся у двери в лабораторию и не решался войти. «Три-три-два» В тот день он так и не смог решиться — их безжизненная и высохшая связь тянулась за ним якорем вспыхивающих надежд. И одна из таких надежд отчаянно запылала внутри, когда тест на беременность показал положительный результат. Викки поверил, что всё ещё можно спасти. Поверил, что зародившаяся внутри него жизнь будет сильнее и совершеннее даже самого совершенного мерцания. Измученный тошнотой и слабостью, он плакал от объявшего его облегчения. Счастливый Викки бежал в лабораторию, чтобы как можно скорее рассказать обо всём Синджеду. «Три-три-два» С последним ударом капкан захлопнулся. Дрожащей и влажной рукой повернув ручку двери, он обежал взглядом подопытные экземпляры. В висящем неподалёку зеркале Викки уловил своё отражение.