В ночь полной луны звезды блекнут на небосводе

Ни разноцветные облака, окружившие полные дивных яств столы для пиршества, ни парящие легкими снежинками крошечные белые лепестки вишни, источающие дивный аромат, ни повисшая нефритовым занавесом огромная, ослепительно прекрасная луна не могли теперь устранить дурного настроения Его Превосходительства Повелителя Ветров. От природы легкий и воздушный, как доставшаяся ему в управление стихия, сегодня Ши Цинсюань едва мог побороть собственные брови, что так и норовили сойтись над тонкой переносицей его женского облика. Сегодня, как и в прошлом году, как и столетие за столетием подряд, его величественный брат, Повелитель Вод Ши Уду, снова выбрал отправиться на праздник Середины осени не с ним. Войдя в предназначенное для празднества пространство в редком для себя одиночестве, Повелитель Ветров поспешил окинуть взглядом длинные столы, отчего тонкие брови снова совершили предательский рывок на его лице, уже готовые встретиться друг с другом, но тут кто-то схватил Ши Цинсюаня за руку, громко воскликнув: — Ваше Превосходительство Повелитель Ветров! Вот и вы! — Все верно, все верно! — Ши Цинсюань поспешил вернуть на лицо привычное улыбчивое выражение. — Мое Превосходительство уже здесь! — Ах, Ваше Превосходительство сегодня особенно прекрасен в этом облике! — раздалось с одной стороны. — Его Превосходительство неподражаем в любом облике! — донеслось с другой. — Дайте же чарку Его Превосходительству! — летело с третьей, и вот уже Ши Цинсюань оказался окружен пестрой толпой небожителей, желающих почтить Его Превосходительство своим вниманием, а в руках его появился кубок из белого нефрита. — Желаю благополучия Его Превосходительству Повелителю Ветров! — воскликнул один небожитель. — Ганбэй! Ганбэй! — отозвались окружившие его божества, старательно удерживая обеими руками свои чарки нарочито ниже кубка Ши Цинсюаня, выражая тем свое уважение. — Что вы, что вы! — Ши Цинсюань переливчато засмеялся — в женском обличии голосок у него был точно песня иволги. — Благодарю, благодарю! — одним махом, несвойственным девушке, Повелитель Ветров опустошил свою чарку. Поговорив о том, о сем еще какое-то время и осушив по меньшей мере еще четыре кубка, Ши Цинсюань, наконец, вырвался из все разрастающегося кольца окруживших его небожителей и поспешил к уже восседавшему на высоком месте Владыке. Поприветствовав Цзюнь У почтительным поклоном, Повелитель Ветров снова окинул собравшихся слегка растерянным взглядом, но в этот раз без промедления отыскал того, кто был ему нужен — Его Превосходительство Повелитель Вод сидел почти у самой правой руки Небесного Императора, оставляя при том расстояние достаточное, чтоб усадить еще по меньшей мере двух небожителей, прекрасно, разумеется, зная, что никто не осмелится сесть между ними. Нефритово-белая кожа, слегка подернутая патиной румянца на высоких скулах, конкурировала цветом со струящимся белой пеной падающего с горной высоты водопада белоснежным одеянием, а спадающие на плечи длинные, чернильно-черные пряди волос, нарочно выпущенные из высокой прически, убранной шпильками с крупным морским жемчугом, только подчеркивали ослепительное сияние его образа. Красивые руки с длинными, тонкими пальцами, украшенными резными нефритовыми кольцами, небрежно поигрывали веером, способным за долю секунды поднять смертельный шторм. Его Превосходительство Повелитель Ветров несколько раз моргнул, словно ему было больно смотреть на Ши Уду, и крепче стиснул в пальцах собственный артефакт. Быть может, Ши Цинсюань стал вдруг простым смертным и оттого так слепит его божественное сияние, исходящее от дражайшего старшего брата? И все же, каким бы возвышенным и утонченным ни выглядел Его Превосходительство Повелитель Вод, это была особенная красота, и трудно было сказать, что поражало в ней больше — правильные, как с картины, черты лица или то, с каким холодным высокомерием их обладатель смотрел на окружающий мир. Сердце Повелителя Ветров предательски дернулось в груди, когда к нему обратился прозрачный, что вода в горном ручье, и холодный, что воды далекого северного моря, спокойный, полный достоинства взор. Едва стоило Повелителю Вод увидеть младшего брата, как губы его едва заметно поджались, выражая тем самым крайнее неудовольствие. Он окинул Ши Цинсюаня таким взглядом, будто перед ним появился мелкий водяной гуль, всем своим существованием вызывающий у небожителя головную боль. — Ты снова задержался, Цинсюань, — ровно произнес Ши Уду, но от его голоса воды в Южном море могли бы обратиться соленым льдом. Цинсюань почувствовал, как щеки обдало румянцем, но не успел он произнести и слова, как Ши Уду произнес: «Садись!», одним движением бровей указав на место за столом напротив трех Опухолей. Едва начавшее улучшаться настроение Повелителя Ветров снова рухнуло в пропасть, как брошенный штормовым ветром кленовый листок. Он послушно опустился туда, куда ему было велено, выказав свое неудовольствие только лишь тем, каким порывистым оказался этот жест — Ши Цинсюань практически упал на подушку. — Разве Ши-сюн не знает, что дамам требуется больше времени на сборы? — сидящий рядом с Повелителем Вод генерал Мингуан громко рассмеялся, отчего надетый на нем сияющий божественным светом доспех вспыхнул еще ярче. — Должно быть, твоя сяомэй никак не могла выбрать подходящее случаю ханьфу! Лицо Цинсюаня потемнело от гнева. Конечно, он не ожидал, что генерал Пэй так просто простит ему вмешательство в судьбу Сяо Пэя, но такой низости он не ожидал. Впрочем, связанный по рукам дружбой с Ши Уду, Пэй Мин мало что мог предпринять — да и не годится генералу обижать ребенка, воспитание детей — дело их родителей, ему надо всего лишь заронить искру, а там уж вспыльчивый Повелитель Вод найдет способ осадить своего неугомонного братца. Шутка его, которая была таковой лишь по форме, но никак не по содержанию, обнажала причину и поджатых губ Ши Уду, и его холодного взгляда — Его Превосходительство не любил, когда его брат менял свой облик на женский и не раз в крайне категоричной форме просил Ши Цинсюаня воздерживаться от этой его слабости. Повелитель Ветров уже открыл рот, чтобы ответить, но будто подавился воздухом и замолчал, встретившись взглядом со старшим братом. Лицо Ши Уду было бесстрастно, ни единый мускул не дрогнул на его божественном лике, лишь пальцы на мгновение крепче сжали веер, и по этому крошечному движению Цинсюань понял, как сильно тот зол и кому достанется вся сила его гнева. Вслух же он сказал голосом донельзя насмешливым: — В этом вопросе я полностью полагаюсь на твои суждения, Пэй-сюн, ибо не через чьи руки не прошло столь много сяо гэцзы, как через твои. Как бы ни был сердит Ши Уду на Ши Цинсюаня, он никогда не позволял другим задеть того ни словом, ни делом, воспринимая оскорбление младшего брата как оскорбление себя самого. — Не ровен час, генерал, ты и меня начнешь осмеивать за смену облика, — не дав Пэй Мину ответить, строго произнес сидящий по другую сторону от генерала мужчина, одетый в черные одеяния ученого, и до того отстукивающие по столу стройный ритм пальцы вдруг разом опустились с недовольным стуком. — Ваше Превосходительство Повелитель Ветров! — мужчина кивнул растерявшемуся Цинсюаню — менее всего тот ожидал поддержки от Линвэнь — а после снова обратил требовательный взгляд к генералу, словно вопрос его был отнюдь не риторическим, и Пэй Мин пустился в пространные и длительные ни то извинения, ни то насмешки, через слово восхваляя все образы богини литературы, что были ему ею явлены за прошедшие сотни лет. Инцидент, казалось, был исчерпан: Ши Уду тоже отвлекся на разговор, по крайней мере он перестал смотреть на Цинсюаня так, словно тот неразумное дитя, что только что в очередной раз осрамило старшего брата перед сверстниками. Стерпеть его ругань Повелитель Ветров еще мог, но вот разочарованный взгляд ранил в самое сердце — с раннего детства что бы ни делал Цинсюань, любым действием и словом он стремился снискать похвалу обожаемого старшего брата. — Лицемерие! Крайнее лицемерие! — проворчал Ши Цинсюань, едва не закатывая глаза, подобно Му Цину, но, в отличии от склочного генерала, он рос в подобающей юному господину среде и сохранял в себе зачатки приличных манер. Казалось, стоит ему послушать беседу Опухолей еще хотя бы минуту, и его стошнит, и Повелитель Ветров обернулся, ища знакомые лица и крайне обрадовался, увидев разговаривающего с Фэн Синем Се Ляня. — Ваше Высочество наследный принц, сюда! — Цинсюань так яростно замахал руками, что едва не сбил рукавами посуду, но даже того не заметил — хоть они были знакомы совсем недолго по меркам Верхних Небес, Его Высочество крайне нравился Повелителю Ветров, вот и теперь он появился как нельзя кстати, и Цинсюань поспешил ухватиться за него, как за спасительную соломинку. Подскочив со своего места, он пустился принцу навстречу, крепко сжал его ладони и потянул за собой. — Садитесь, садитесь, Ваше Высочество! Вот тут, поближе ко мне! Вы давно не бывали на небесных праздниках, вам потребуется дружеский совет! — Цинсюань снова крепко сжал его руку. Его Высочество наследный принц попробовал вежливо отказаться, но если Ши Цинсюань чего желал — получал непременно, и потому скоро его внимание переключилось сперва на Се Ляня, а после и на всех прочих небожителей, чьи имена его память бережно хранила, легко соотнося с последними новостями и сплетнями, и настроение его снова взмыло вверх подобно легкому ветерку — пускай Ши Уду посмотрит, как все вокруг любят его брата, быть может тогда он сменит, наконец, гнев на милость? Однако, не успел Ши Цинсюань обласкать каждого своим драгоценным вниманием, как небожители начали играть, и полная вина чаша под громкие раскаты грома принялась хаотично передаваться из рук в руки, пока не остановилась в обрушившейся разом тишине в широких ладонях генерала Мингуана. «Прекрасно! — злорадно подумал Цинсюань, уже предвкушая, как очередное любовное похождение Пэй Мина станет посмешищем Верхних Небес, однако, когда он понял, кто в этот раз был выбран пассией любвеобильного небожителя, и вовсе разулыбался столь веселой и лучезарной улыбкой, что ее не смог погасить даже многозначительный взгляд Ши Уду. Сказать по правде, в отличие от несдержанного в своих шуточках генерала, Линвэнь никогда не давала Ши Цинсюаню истинных поводов к такому прохладному к ней отношению, однако же любой, на кого Ши Уду смотрел хоть вполовину не столь презрительно, как на прочих, тут же неосознанно вносился Цинсюанем в список недругов — всегда такой щедрый Повелитель Ветров не желал ни с кем делить своего старшего брата. К тому же, смущающие слухи, что разносились по Небесным Чертогам быстрее огня на высохшем рисовом поле, порожденные тем, что Повелитель Вод немало времени проводил во дворце богини литературы в первые годы после своего вознесения, хоть и давно поросли быльем, а все не отпускали мыслей Ши Цинсюаня. Что мог его прекрасноликий брат найти в этой вечно уставшей и оттого совершенно не привлекательной на лицо женщине, Повелитель Ветров понять не мог. Отвлекшись на взаимные колкости, коими после просмотра шедевра из мира смертных осыпáли друг друга «дражайшая Цзе» и генерал северных земель, Цинсюань совсем не следил за перемещениями снова наполненной ароматным вином чаши, как, впрочем, не делали этого и все сидящие рядом с увлеченными своим спором Опухолями, и потому для Повелителя Ветров стало не меньшим удивлением, чем для самого Ши Уду, когда в изящных пальцах последнего оказался белый нефритовый кубок. — Воздаяние не заставило себя ждать, прими его с достоинством, — Пэй Мин и Линвэнь, оборвав свой пылкий диалог на полуслове, ехидно сложили руки в поздравительном жесте. Цинсюань в который раз подивился странным отношениям, что сложились между тремя небожителями— они без конца старались уколоть друг друга в самое чувствительное место, при том оставаясь необычайно близки и первыми приходя друг другу на помощь. Ши Уду нахмурился, окинул Цинсюаня непроницаемым взглядом, а после решительно выпил вино, и занавес снова начал медленно подниматься. О чем думал при этом Повелитель Вод понять было невозможно, впрочем, всякий знал, что, не ставя смертных ни в грош, Ши Уду и пьески их о себе не любил, неважно как сильно его в них превозносили. Покуда старший брат сохранял ледяное спокойствие, сердце Цинсюаня вдруг забилось пойманным в плеть золотым карпом, словно предчувствуя еще не случившуюся беду. И правда, не успел занавес подняться даже до середины, как со сцены послышались протяжные вздохи на два голоса, зовущие друг друга «женушка» и «муженек». Вздохи эти быль сколь наиграны, столь же и очевидны — ни у кого, чьих ушей они достигали, не оставалось ни толики сомнений, чем заняты «молодые». От этих непристойных звуков кровь застыла у Цинсюаня в жилах, а вдоль позвоночника вихрем взвились полчища колючих, липких мурашек. Они поползли по его плечам и рукам, подобно отвратительным паукам, сбросить которых не позволяет парализующий ужас. Сердце, что мгновение назад пыталось покинуть свой реберный плен, теперь остановилось, не желая более совершить ни удара. Лицо Повелителя Ветров так побледнело, что казалось, он сейчас лишится чувств. Однако, все эти перемены случились с ним столь скоро, что заметить его плачевное состояние успел, кажется, только брат да Его Высочество наследный принц. Сидящий рядом с ним по другую руку Цюань Ичжэнь не понял бы его переживаний, даже если б ему попробовал растолковать сам Ши Цинсюань, ну а Мин И привычно был занят лапшой. — Гэ!.. Скорее обрежь веревки! — Цинсюань вскочил столь поспешно, что опрокинул стоящую перед ним посуду. — Опустить занавес! Сейчас же опустить! — немедля выкрикнул Ши Уду, снова сведя брови в не предвещающую добра жесткую линию. Он не избивал своих последователей подобно Его Высочеству Циину, но те всегда знали, когда их бог чем-то недоволен и стремились мгновенно исправиться. Стоило Ши Уду повелеть, занавес и впрямь немедля опустился, а зрителям пришлось старательно сдерживать смех, ведь если кто и хотел посмеяться, то уж точно не посмел бы этого сделать, и даже Линвэнь и генерал Пэй Мин не решились теперь шутить о не увиденном, но тем не менее понятном всем сюжете. Цинсюань снова упал на свое место, стараясь выровнять уж слишком очевидно сбившееся дыхание, когда в его голове раздался до неузнаваемости мягкий голос, спутать который, однако, он не мог бы ни с каким другим: «Успокойся, А-Сюань, это всего лишь глупая история из мира смертных, никого ею не удивишь». Цинсюань, не в силах сдержаться, поднял на брата жалобный, испуганный взгляд. Больше всего на свете ему сейчас хотелось услышать этот голос не только в своей голове — если бы он только мог, он бросился бы Ши Уду на шею и спрятал лицо в складках его одеяния, как делал всякий раз в детстве: стоило маленькому Сюань-эру увидеть страшный сон, старший брат всегда оказывался рядом, и кошмар неизменно отступал. Признаться, это работало до сих пор. «Ну же, Цинсюань, возьми себя в руки! — голос в голове стал строже. — Не сказание, а твое лицо выдает тебя с головой!» Ши Уду нахмурился и убрал пальцы, которыми до того словно потирал висок, явно давая понять, что от всего происходящего у него уже разболелась голова. Цинсюань уставился на свои руки — пальцы, которыми он сжимал веер, заметно дрожали. — Ваше Превосходительство, так что же, получается, можно заставить занавес опуститься? — словно почувствовав его неловкость, наследный принц улыбнулся и поспешил увести разговор в безопасное русло. — Можно. Ерунда — обойдется всего-то в сто тысяч добродетелей! — Цинсюань нервно улыбнулся в ответ и принялся обмахиваться веером столь интенсивно, что облака-вестники счастья заклубились за его спиной. Опустить занавес несложно, но что делать с тем, что все, совершенно все небожители и Верхних, и Средних небес всё поняли, не увидев ни действия? Быть может, Ши Уду прав, и не стоило ему столь бурно реагировать? В конце концов, всем давно известно, что в мире смертных многие почитают Повелителей Ветров и Вод как жену и мужа, и нет ничего удивительного в том, что в этом году они сочинили такую похабщину. То есть, конечно, это удивительно, но только тем, что смертные осмелились изобразить Водяного Самодура столь фривольно, зная его крутой нрав. Для всех небожителей это бы выглядело как шутка, никому бы и в голову не пришла мысль, что это может быть правдой, как приходила всякий раз при просмотре сценки с участием Пэй Мина, и все же… Все же для Ши Цинсюаня это было слишком! В отличии от старшего брата, ему никогда не было все равно что думают о нем другие! Мучаясь крайним смущением, Цинсюань больше не смел поднять глаз на лицо Повелителя Вод: боясь выдать и себя, и Ши Уду, он выбрал глядеть только на рукава одежд старшего брата и вот теперь рассматривал белые узоры на белой ткани. Кто сказал, что белое на белом теряет свою чистоту? Рукава Ши Уду сияли ослепительной белизной снежного горного пика, в то время как шелковая нить, складывающаяся во вздымающиеся волны, при каждом его самом крошечном движении блестела легкой морской пеной. Цинсюаню казалось, что шторм на одеянии его божественного брата затягивает его, словно попавшую в море рыбацкую лодчонку, и он, не имея ни сил, ни желания спасаться, идет ко дну. Однако, стоило ему вспомнить, что под краем левого рукава скрывается тонкий, но такой яркий след от его собственных зубов, сердце громко ударилось о ребра, и Цинсюань испуганно оглянулся на сидящих рядом небожителей, словно боясь, что те услышат и все поймут. Но Опухоли были заняты очередным разговором, а Его Высочество, казалось, внимательно следит за игрой. «Ах, и зачем только дагэ надел именно этот наряд!», — подумал Цинсюань, снова погружаясь в свои мысли. *** Пошел уже четвертый день, как Ши Уду отсутствовал в резиденции Повелителей Ветров и Вод, выполняя свои обязанности перед молящимися хоть и своенравно, но весьма добросовестно при должном почтении, и ровно четвертый день Цинсюань не находил себе места — без старшего брата их общий дворец будто мигом пустел, хотя ежеминутно мимо Ши Цинсюаня сновали десятки слуг и без конца наведывались небесные чиновники. Но, что поделать, Цинсюань с детства привык ждать брата и сотни лет не изменили этой его привычки. В первый день Повелитель Ветров рьяно пустился исполнять молитвы собственных верующих, коих скопилось уже немало. В день второй, устав от однообразных просьб, он привычно спихнул хлопоты на младших служащих и занялся ответными визитами вежливости, весь день проведя в гостях. На утро третьего дня Цинсюань преисполнился желания «привнести в наше скромное жилище немного новизны» и до обеда двигал мебель и так, и эдак, но к вечеру вдруг разволновался, что старшему брату это может быть неудобно и все вернул на свои места. «Прекрасно, прекрасно! — отряхивая рукава, говорил Повелитель Ветров сам себе. — Все-таки так было лучше всего! Ну, что ж, зато я убедился!» К четвертому дню он уже так устал от ожидания, что с самого утра заманил к себе как нельзя более кстати вернувшегося откуда-то Повелителя Земли, посулив ему пир горой и вино рекой. Он знал, что вечно голодный Мин И не сможет устоять перед его приглашением, уж больно хорошо готовили в резиденции братьев Ши: «Ах, Мин-сюн, и почему ты так много ешь? Ведь небожителям пища вообще не нужна!», — глядя во все глаза на лучшего друга, всякий раз повторял Цинсюань. «А ты почему так много пьешь? — резонно отзывался Мин И. — Только не начинай про свое вознесение!..» Краснея и размахивая веером, Цинсюань отвечал: «Ха-ха-ха! Да, ты прав, ты прав, Мин-сюн! Ну, кушай, кушай!», — и спешил пододвинуть другу очередное блюдо. К вечеру новости у Ши Цинсюаня, наконец, иссякли, и он сам не заметил, как скатился к своей излюбленной теме — восхвалению собственного брата. Лицо у Мин И мигом стало таким, будто он положил на язык дольку самого кислого лимона, но Повелитель Ветров этого не заметил, как не замечал никогда — признаться, Повелитель Земли так часто бывал недоволен его болтовней, что перемена была не критична. Мир во всю полыхал алым закатным пожаром, когда Ши Цинсюань, наконец, закончил перечислять достоинства Ши Уду. — Мин-сюн, ты сегодня такой молчаливый! — при этих словах палочки в руке Повелителя Земли замерли, не донеся кусочек жареной рыбы до рта — это он-то молчаливый? Да Цинсюань болтает так много и так быстро, что он едва успевает кивать! Он фыркнул, оставив, однако, свои мысли при себе. — Может, тоже расскажешь своему лучшему другу о своей жизни? Где ты был столько дней? — Тебя это не касается, — сухо ответил Мин И. — Ох, понимаю, понимаю! — Цинсюань закивал, ничуть, казалось, не обиженный его грубостью. — Только, пожалуйста, не ходи больше в Призрачный город! — Не собираюсь, — Мин И снова потянулся палочками к тарелке. — Вот что! — Цинсюань хлопнул в ладоши подобно ребенку, которому в голову пришла прекрасная идея. — Сыграем в вэйци! — Ты не умеешь играть в вэйци, — хмыкнул Повелитель Земли, но будто бы приободрился. — Ну, что ты, что ты, Мин-сюн! Конечно же умею! — Цинсюань счастливо рассмеялся. — Просто ты такой умный, что вечно меня обыгрываешь! Говорю тебе, Мин-сюн, если бы ты обращался со своей лопатой столь же умело, как с камешками, ты бы давно превзошел даже моего брата в небесном пантеоне! — Цинсюань снова рассмеялся, а на лице Его Превосходительства на миг застыло очень странное выражение. Они играли едва не до середины ночи, но наконец Мин И ушел, и никакие уговоры Ши Цинсюаня не смогли его задержать. Оставшись один, Повелитель Ветров окинул взглядом разоренный ими стол и громко вздохнул. «Где же ты, дагэ?» — спросил он молчаливую пустоту комнаты, посмотрев на стоящую по его правую руку бумажную ширму с грациозной волной. Сероватая вода клубилась на гребне белым, взмывая брызгами в небеса. «Ветер с моря белым шелком веет», — гласила выполненная черной тушью изящная надпись. Цинсюань мечтательно коснулся своих губ и опустил трепещущие ресницы. Волна — поцелуй моря и ветра… Интересно, приходило ли это в голову кому-нибудь, кроме него? Цинсюань снова вздохнул — разочарованно и чуть обиженно. Он ждал, что брат вернется сегодня, ведь завтра же праздник Середины осени, и даже если отбросить приличия, которые Ши Уду отбрасывал редко, Цинсюань был уверен, что его дагэ не упустит момент собственного триумфа на состязании фонарей. Вспомнив, чем обернулось в прошлом году для него почетное второе место обрадованного почти победой старшего брата, Повелитель Ветров залился румянцем и быстро замахал веером. «Кажется, здесь стало слишком душно!», — подумал он и поспешил выйти во внутренний двор. Окруженный со всех четырех сторон величественным дворцом, он был недоступен никому, кроме его хозяев. Такие дворы обыкновенно строили для наложниц, скрывая их красоту от любопытных взглядов, но этот факт ничуть не задевал гордость Повелителя Ветров — он был не прочь быть спрятанным от посторонних глаз при условии, что прятал его Повелитель Вод. Весь двор — от края до края — занимал просторный сад, цветущий одновременно всем цветом, упрямо игнорируя смену сезонов. Впадая один в другой, крошечные водопады, играя на камнях, словно на струнах гуциня, стекались в широкое круглое озеро, ровное и блестящее в призрачном свете огромной луны. На зеркальной глади спокойной в любую погоду воды качались потухшими молитвенными фонариками резные лотосы, и даже в серебристом ночном свете видно было, что лепестки их такого нежного розового оттенка, каким окрашивается лицо юной девы от первого целомудренного поцелуя. Вторя водопадам, колышимые легким ветерком тонкие ветви склонившихся к воде ив нежно шептали свои юэфу, покачивая вечно юной листвой. Тщательно вычерченные дорожки, будто случайно осыпанные крошечными звездочками османтуса, вились меж удивительных, неправильных форм камней, открывая дивные пейзажи постепенно и осторожно, как сказочник открывает новую главу своей истории, при этом необратимо ведя к финальной точке, которой и было озеро. Да-да, именно озеро. Кому как не брату самого Повелителя Вод было уметь отличить озеро от пруда. Покуда пруды заселяют яркими, но глупыми карпами, озёра столетиями хранят в своих холодных глубинах дворцы мудрых драконьих царей. То приближаясь, то отступая к тропе, росли уснувшие до утра цветы, что в этот час казались лишь призрачными тенями самих себя. Свернув лепестки, они качали тяжелыми головами, словно баюкая взор припозднившегося прохожего. Нежные хризантемы соседствовали с воздушными азалиями, что сменялись императорскими пионами, стелящими свой сладкий аромат маслянистым шлейфом даже среди ночи — особенно среди ночи, ведь всякому известно, что скрытое в лучах солнца, в тенях его является ярче. Цинсюаню некуда было спешить, и он невольно замедлил шаг, любуясь устроенной для него одного красотой. На дальнем берегу озера, словно специально созданная, чтобы хранить тайны, одной половиной нависая над водой, высилась изящная беседка. Крашеные киноварью резные столбы надежно поддерживали крытую зеленой черепицей крышу с восемью коньками, напоминающую перевернутый цветок колокольчика. Каждый плавный изгиб ее оканчивался изящной мордой дракона, что держал в коротких лапах алый бумажный фонарь. А рядом, пленяя взор и днем, и ночью, раскинулось величественное сливовое дерево, покрытое цветами, словно россыпью ярко-розовой яшмы. Оно цвело без единого самого крошечного листочка, будто вокруг него застыл вечный бесснежный февраль, и вода у этого берега была усеяна сорвавшимися лепестками, что рубиновыми осколками качались на воде. Это дерево появилось во дворце Повелителей Ветров и Вод едва ли днем позже вознесения Ши Цинсюаня, и хотя Ши Уду на его расспросы лишь отмахнулся, объявив, что эта мэйхуа — подарок Ее Превосходительства Повелительницы Дождей, всякому и в Верхних, и в Средних небесах было известно, что Юйши Хуан скорее преподнесет в дар сочную репу и чашку белоснежного риса, чем питаемое магическими силами дерево. Цинсюань на слова брата лишь улыбнулся и попросил передать Ее Превосходительству его глубочайшую благодарность, в душе прекрасно осознавая, чей это на самом деле подарок. Когда братья Ши были еще детьми и счастливо — насколько это было возможно под гнетом преследования злым духом — жили с матушкой и батюшкой, во дворе их обнесенного высокой стеной дома росла точно такая же мэйхуа. Еще снег не успевал сойти, а дерево уже наряжалось ярким цветом, словно невеста коралловым ханьфу, принося в душу маленького Сюань-эра предвкушение скорой весны, что сулила прогулки и игры. Цинсюань помнил один морозный, но солнечный день, когда нежные цветки едва начали пробиваться на усыпанных белым ветвях. Ему было четыре года, и он беззаботно болтал ногами, сидя на высоком заднем крыльце, и любовался явленной ему красотой, как умеет не всякий взрослый. На нем было подбитое ватой теплое ханьфу цвета первой весенней листвы, которое делало ребенка похожим на пухлую клецку, и малыш чувствовал себя еще более неуклюжим, чем был на самом деле. Тогда ему не казалось ни странным, ни удивительным, что его наряжают в девчачьи одежды и зовут чужим именем — возможно, он просто привык, а, возможно, и правда женский облик подходил ему больше и он чувствовал это с раннего детства. — Иди домой, мэймэй! Замерзнешь, — рядом с ним опустился десятилетний Ши Уду и тоже свесил ноги с крыльца, поглядев на «сестренку». В руках у него были только что вымытые, блестящие кисти — старший брат вернулся с урока каллиграфии. — Мне совсем не холодно! — покачал головой ребенок. — Мой дагэ такой красивый! — Сюань-эр теперь смотрел на старшего брата с не меньшим восторгом, чем до того смотрел на мэйхуа. — Глаза у дагэ, как растаявший снег! Когда я вырасту, я выйду замуж за дагэ! — Цинсюань радостно улыбнулся и порывисто обнял рассмеявшегося Ши Уду. — Нет, диди, — говоря это, он понизил голос и наклонился к самому уху мальчика, будто опасаясь, что кто-то невидимый может подслушать его слова, — брат не может выйти замуж за брата. Так не бывает. Лицо Сюань-эра вмиг сделалось до крайности разочарованным, и он обиженно отвернулся, вернувшись к созерцанию зацветшей сливы. Даже в столь нежном возрасте Цинсюань знал, что не стоит перечить старшему брату. — Ну, что ты надулся? — Ши Уду ласково погладил брата по голове. — Идем в дом, я научу тебя писать новый иероглиф! — он встал и подхватил мигом рассмеявшегося Сюань-эра на руки — девочек каллиграфии не обучали, но Ши Уду не мог позволить вырасти своему брату безграмотным, его и так страшно сердила вся эта ситуация с переодеваниями диди в мэймэй, растить его как девчонку на самом деле он никому не позволит. Довольно того, что его братишка расплачивается за глупость и высокомерие не послушавших гадателя родителей. Цинсюань так хорошо запомнил этот эпизод своей жизни, потому что хоть он и не смел спорить с братом, упрямством он пошел в него, и много лет еще лелеял в сердце детскую мечту о неподходящем замужестве. Помнил Цинсюань и другой случай. С тех пор, как его вернули в отчий дом в облике маленькой девочки, жизнь его протекала весьма уединенно. Родители боялись, что их обман раскроется и на Сюань-эра снова обрушится гнев злого духа, и потому почти не выпускали того со двора, обнесенного высокой стеной. Лишь изредка мальчику выпадало счастье вырваться на волю под бдительным надзором старшего брата. Стараясь дать маленькому Сюань-эру хоть крупицу принадлежащего ему по праву детства, Ши Уду выбрал свое оборвать прежде срока. Он видел, как сильно родителей потрясло случившееся с их семьей несчастье, своими глазами наблюдал, как до того всегда улыбчивая, легко сходящаяся с каждым матушка делается нелюдимой и замкнутой и как всегда успешный и мудрый в своих решениях прежде отец допускает одну ошибку за другой, приводя свое дело к неминуемому краху. Как мог, Ши Уду старался оградить Цинсюаня от разочарования в родителях, которое сам он чувствовал все чаще, и это ему вполне удавалось. В те годы Сюань-эр был уверен, что единственный человек, с кем ему дозволено выходить в город был его брат вовсе не потому, что родители не находили в себе смелости на этот поступок, а только лишь оттого, что матушка и батюшка его заняты домашними делами. Цинсюань очень любил город — шумную, говорливую толпу, что подхватывала его своим течением и уводила на неведомые улочки; пестрые здания храмов с кружащим голову ароматом благовоний и нарядными статуями богов; украшенные драконами концы крыш — «Это Чивэнь, — говорил ему дагэ, усаживая брата на спину, чтобы тому было лучше видно, — он проглатывает дурные поветрия!» — и кольца на дверях — «А это Цзяоту, — глядя как маленький пальчик Сюань-эра обводит похожего на морскую раковину дракона, объяснял Ши Уду, — он не любит, чтобы его беспокоили понапрасну, потому никогда не стучи в чужой дом без нужды!»; весело бегающих вокруг детей, с которыми он с первого слова — вернее, с первой подаренной им конфеты — находил общий язык, если дагэ позволял ему немного поиграть. Но больше всего маленький Сюань-эр любил ярмарки! О, как манили его яркие, кричащие на все голоса лавки на колесах, что приносили смех и сплетни в размеренную жизнь родного городка. Как бы сильно ни был занят Ши Уду, зная страсть своего диди к подобным мероприятиям, он всегда старался выкроить хоть пару часов, чтобы сопроводить Сюань-эра. В тот день Ши Уду тоже обещал отвести его на ярмарку, но задержался на уроке, и нетерпеливый, порывистый Сюань-эр быстро нашел решение — всего-то надо забраться на разросшуюся мэйхуа и выглянуть за высокий забор! Вот только то, что казалось мальчику легче легкого, оказалось совсем не таким простым, тем более что одет он был в девчачью одежду. Едва достигнув вершины дерева и выхватив взглядом всего пару ярких пятен, Цинсюань свалился на землю, изрядно ободрав ветками лицо и руки и только чудом ничего не сломав. В тот вечер Ши Уду кричал на него так долго и так громко, что даже батюшка и матушка не посмели заступиться за обожаемого младшего сына, а сам Цинсюань проплакал почти до самого утра — сердце болело от обиды, ладони ныли от свежих царапин, но сильнее всего мучил страх, что дагэ его не простит. Под утро Ши Уду бесшумно заглянул в его комнату и, обнаружив все еще ревущего брата, молча обнял того так крепко, что едва не сломал Сюань-эру ребра. И хотя Цинсюаню было всего шесть, он каким-то седьмым чувством понял, что Уду кричал на него не от гнева, но тоже из страха — он очень, очень испугался тогда за глупого младшего братца. Когда им пришлось оставить отчий дом, Цинсюань очень грустил об этом дереве. Он не разрешал себе жаловаться вслух, но Ши Уду всё знал и без слов. Ши Уду всегда всё знал. И спустя столько лет вернул Ши Цинсюаню утраченное. Проходя мимо дерева, Повелитель Ветров провел пальцами по изгибистому стволу мейхуа с такой трепетной нежностью, словно та была его нареченной. Обойдя сливу, Цинсюань вошел в беседку и опустился на скамью — широкая, как тракт в императорской столице, лунная дорожка раскинулась на неподвижной глади воды и словно манила ступить на нее, подняться выше небес и облаков. Подперев подбородок обеими руками, Цинсюань принялся созерцать явленную ему красоту — он много раз видел этот пейзаж, но ценность момента не определяется его частотой, и Повелитель Ветров был готов смотреть дивные картины снова и снова. Он любил бывать у воды, она умиротворяла, дарила минуты раздумий, которые в обычной жизни редко надолго задерживались в его голове, навевала воспоминания. Их первый с братом поцелуй случился на берегу сплошь заросшей желтыми кувшинками реки, что стекала с выбранной Ши Уду для самосовершенствования горы и, укрощенная равниной, мирно текла близь поселка. Была середина манчжуна — воздух звенел комариным писком, высокие уже травы были мокры от сливовых дождей, лунная тропинка дрожала на мелких волнах, и подобно этому призрачному свету что-то дрожало в груди Ши Цинсюаня. Обычно такой разговорчивый, в ту ночь он был непривычно тих. Ши Уду тоже хранил молчание, губы его были плотно сжаты, он настороженно изучал лицо младшего брата. Одежды обоих давно промокли от сидения на влажной траве, пора было возвращаться домой. — А-Сюань, — наконец позвал он, и Цинсюань тут же обернулся. — Что с тобой сегодня? Ты снова его слышал? — Божок-пустослов вернулся и вновь наводил ужас на и без того не храброго младшего господина Ши. — Нет, нет! Ничего такого, — юноша замахал руками, словно отгоняя тревожные мысли, — дагэ не о чем волноваться! — Цинсюань помолчал, снова поглядел на лунную дорожку и жалобно вздохнул. — Цинсюань, — тон Ши Уду так и говорил: «Не добавляй мне хлопот, я все равно узнаю, что ты скрываешь». — Просто я чувствую, — Цинсюань порывисто смял в кулаке складки своего одеяния на груди, — сердцем чувствую, что скоро дагэ покинет меня! — О чем ты говоришь, диди? — Ши Уду давно не звал так брата, только когда думал, что тот его не слышит, да в мгновения особенной нежности. — Я никогда тебя не покину! — он нахмурился, голос его звучал очень уверенно, но отчего-то Цинсюаню стало только страшнее. — Да, да, я знаю, — он послушно кивнул. — Я просто… просто очень сильно тебя люблю! — Цинсюань снова посмотрел брату в глаза — на долю секунды в них отразилась печаль, будто Ши Уду понимал, о какой любви говорит Цинсюань. Да, он любил брата не только как брата. Давно, необратимо, бесконечно сильно. Он пытался сопротивляться, но бороться с этим чувством было все равно, что бороться с наступлением темноты, пытаясь удержать ладонями свод небес. Чувство, что громче самого громкого крика, ярче божественного сияния небесного императора, глубже морской бездны, сильнее повелителя драконов Лунвана… Что мог сделать против такого чувства маленький смертный? Разумеется, только покориться. — Ты весь мой мир, дагэ, весь мир! — Цинсюань задрожал, не справляясь с волнением. — И я буду очень, очень сильно скучать по тебе! — Диди, тебе не… — начал было Ши Уду, но Цинсюань — всегда такой почтительный со своим старшим братом Цинсюань — не дал ему закончить. — И я буду очень жалеть, если не… — он не договорил — резко дернувшись вперед, Ши Цинсюань обхватил Ши Уду за шею и прижался дрожащими, как лепестки сливы на ветру, губами к прохладным губам брата. Задохнувшись от собственной решительности — даже спустя многие сотни лет он не ответил бы, откуда она тогда возникла — Цинсюань испуганно отпрянул и уставился на брата ставшими огромными, широко распахнутыми глазищами. В прозрачных, как горный ручей, глазах Ши Уду застыло странное выражение, понять которое Цинсюань не мог ни тогда, ни теперь. — Дагэ!.. Прости, прости! — залепетал он. — Прости меня! — о, никогда в жизни знавшему все грани страха Ши Цинсюаню не доводилось испытывать такого всепоглощающего ужаса, какой обуял его в эту минуту. Он так сильно замахал руками, что случайно ударил себя по лбу. И в этот миг лицо Ши Уду переменилось — его старший брат улыбнулся. Нет, вообще, он попытался от этой улыбки удержаться, но она сама скользнула на его губы — совсем как раньше: до того, как шестнадцатилетнему господину Ши пришлось взвалить на себя все заботы о младшем брате, до того, как настойчивый Божок-пустослов снова нашел Цинсюаня. После его возвращения Ши Уду совсем перестал улыбаться — как бы А-Сюань ни старался его развеселить, это удавалось ему все реже и реже. И прежде жесткий, как бамбуковый стебель, с годами его дагэ и вовсе обратился скалой. Теперь же скала будто дрогнула, давая волю давно подавляемым чувствам. Не говоря ни слова, Ши Уду обеими руками взял младшего брата за щеки и вернул поцелуй — не то робкое, едва ощутимое касание сорванного ветром цветка, но настоящий, глубокий, совсем не братский. Сомкнутых губ коснулся горячий язык: обвел сперва нижнюю, а после верхнюю, будто изучая давно знакомые зрению формы новым чувством, мягко скользнул по впадинке между, лаская с нежной, вкрадчивой настойчивостью, без слов уговаривая приоткрыть неумелый, не знавший прежде поцелуев рот. Цинсюань издал тихий стон, что глотком воды перетек в чужой рот, и послушно разомкнул губы — он совершенно не знал, что делать, но, видно, есть некое тайное знание, что передается человеку с рождением: как целовать любимых, как качать новорожденных детей, как оплакивать безвременно ушедших… Не успел он подумать правильно ли понял брата, как ответ обрушился на него с неотвратимостью поднятой штормом волны — губы Ши Уду сомкнулись на его губах, поочередно обхватывая, посасывая, едва ощутимо прихватывая зубами, и язык дагэ скользнул в рот глубже, неспешно и ласково сплетаясь с языком младшего брата, захватывая все больше пространства. Покорный рукам Ши Уду, Цинсюань опустился на спину, утонув в высокой, влажной от ночной росы траве. Его бедное сердце стучало так сильно, что, должно быть, оставляло синяки на груди нависшего над ним старшего брата, а пальцы так крепко вцепились в складки его одеяния, что затрещала ткань. — А-Сюань? — взгляд оторвавшегося от поцелуя Ши Уду был до вкрадчивости внимательный и до трепета нежный. Всегда уверенный в том, что всякие сомнения порождают лишь хаос и ведут человека к гибели, сейчас старший господин Ши не то, чтобы сомневался, но оставлял это право своему диди. — Все хорошо? Цинсюань только кивнул и, неотрывно глядя брату в глаза, потянул того за одежду. Как прежде он не мог замолчать, так теперь не мог выдавить из себя ни слова — впервые в жизни они показались ему лишними, ненужными, неспособными выразить то, что он хотел бы сказать. Ши Уду всё понял и так — он всегда понимал — и губ А-Сюаня снова коснулись губы старшего брата, вернувшись к тому месту, на котором до этого остановились. Цинсюань чувствовал, как в прохладном ночном воздухе горят неведомым раньше пожаром его щеки, ощущал, как тело отзывается на долгожданные прикосновения, слышал будто со стороны свои тихие, дрожащие стоны. Ши Уду был предельно сдержан — ни разу его ладони не скользнули ниже плеч Цинсюаня. Будто не доверяя самому себе, он продолжал мягко удерживать голову брата, иногда отрываясь от его губ и осыпая едва ощутимыми, легче ивового пуха, порхающего в воздухе, поцелуями его лицо: уголок рта, ставшие горячими щеки, прозрачно-фарфоровые виски и лоб, линии изогнутых бровей, заметные скулы, маленький подбородок — он касался Цинсюаня так, будто исполнял собственную давнюю мечту, так, будто выстраиваемую годами плотину прорвало горным потоком, и вся удерживаемая в ней нежность хлынула на свободу. Ту ночь Цинсюань запомнил на всю жизнь — губы Ши Уду и свежий запах реки. Спустя три дня новый Повелитель Вод вознесся на небеса. «Нарочно, чтоб только не объясняться со своим младшим братом!» — Цинсюань фыркнул и улыбнулся, возвращаясь в реальность. От нежных воспоминаний тоска по дагэ стала совсем уж невыносимой, и он поспешил вернуться во дворец. Просторная спальня Повелителя Вод была залита лунным светом. Здесь, в столице небожителей, ночное светило всегда ближе и оттого ярче — нет нужды зажигать лампы, особенно, если пришел ты в комнату тайно. Распахнутые окна, выходящие в раскинувшийся во внутреннем дворе сад, пропускали довольно света, чтоб Цинсюань мог видеть все почти также ясно, как днем. В отличие от его собственных комнат, в покоях старшего брата всегда царил до отвратительного совершенный порядок — каждая самая крошечная вещица здесь будто знала свое место и, опасаясь неминуемого гнева хозяина, боялась его покидать. Не сильно смущаясь, Цинсюань сперва изучил нефритовые и фарфоровые пузырьки и банки, стоящие у широкого зеркала, а после решительно потянул за дверцы платяного шкафа — стоило ему это сделать, на Его Превосходительство словно пахнуло легким морским бризом — и протянул руку. Его взгляду открылась череда развешенных по цветам одежд — оттенки синего плавно переходили в морскую лазурь, что сменялась светло-серым цветом весенних ручьев, перетекая в множество кристально белых, как горные пики, хранящие в своих шапках стылые капли, пышных одеяний. На мгновение задумавшись, Цинсюань выхватил из череды нарядов один — объемные складки снежно-белого шелка украшены были вышитыми белой нитью волнами, что сверкала в призрачном свете, словно живая вода. Поспешно раздевшись, Повелитель Ветров завернулся в одеяние старшего брата, перехватив на талии своим поясом из белой яшмы, и встал перед зеркалом. Из отражения на него смотрел невероятно прекрасный юноша лет двадцати. Кожа белая, как прозрачный дворцовый фарфор, поднесенный к пламени свечи, нежные щеки, словно едва покрывшиеся румянцем бока недозревшего еще персикового плода, губы, подобные шелковым лепесткам цветущей поздней вишни и глаза — прозрачные, словно отразивший первую зелень весны, пронзенную солнечным лучом, ручей, на дне которого плескались мириады искрящихся улыбок. Братья Ши были почти одного роста, вот только изящный Цинсюань был значительно уже в плечах, и потому одеяние старшего брата казалось на нем слишком большим, и длинные рукава его доходили ему едва не до коленей. Глядя на свое отражение, Его Превосходительство просунул руки в рукава и заключил себя в иллюзорное объятие, а после опустил длинные ресницы, воображая, что это вовсе не его собственные руки, но руки Ши Уду сжимают его плечи. Давным-давно, покинув дом, братья поселились в деревне у подножия горы, выбранной Ши Уду для занятий и духовных практик. Цинсюаню было всего десять, и он, не знавший прежде одиночества, совершенно не был приспособлен к самостоятельной жизни, и потому его дагэ приходилось дважды в день спускаться в поселок, чтобы позаботиться о маленьком брате, а после снова уходить к монаху. Утром Ши Уду готовил завтрак и обед, вечером — кормил брата ужином и укладывал спать, терпеливо выслушивая все, что накопилось в мыслях и сердце Сюань-эра, и уходил снова лишь когда диди спал глубоким, безмятежным сном. Ночи у подножия гор были холодными, и он накрывал маленького Цинсюаня своим халатом поверх ватного одеяла, чтобы тому было теплее. Кроме того, запах родного человека успокаивал и дарил светлые сны, и потому привычка заворачиваться на ночь в одежду старшего брата осталась с ним до самого вознесения последнего. Вспомнив те давние, словно размытые временем, как мутной водой, времена, Цинсюань на миг задумался, как должно быть непросто было тогда его старшему брату. Признаться, он понял это слишком поздно, ведь достигающий во всем совершенства Ши Уду хоть тоже едва ли был приспособлен к сложившимся вокруг них обстоятельствам, выучился всему столь быстро, что пораженный горем от потери родителей А-Сюань даже не успел заметить его первых неловких попыток. Никто не готовил старшего благородного господина Ши варить жидкую кашу да чистить горшки, но он ни разу не выказал неудовольствия от свалившихся на него хлопот даже взглядом. Во всяком случае, не при Цинсюане. Решив однажды заботиться о младшем брате, Ши Уду следовал сделанному выбору без тени сожалений, и, быть может, именно его хоть строгая, но совершенно безграничная любовь позволила Ши Цинсюаню вырасти тем человеком, каким его знали в Небесных Чертогах, ибо только познавшее любовь дитя вырастая умеет любить. — Что ты здесь делаешь? — ровный, не обремененный эмоциями голос задал вопрос, не требующий ответа, и Цинсюань, отвлеченный от своих мыслей, лишь обернулся, взметнув белой морской пеной шелковые рукава. — Разве я разрешал тебе брать мои вещи? — бесшумно появившийся в комнате Ши Уду едва заметно вздернул бровь, словно выражая удивление, которого вовсе не испытывал. — Но дагэ сам говорит мне все время, что все, что принадлежит дагэ, принадлежит и мне, — Цинсюань хихикнул — ни то кокетливо, ни то нервно, и неосознанно потянулся рукой к поясу, желая взять в руки веер, который, впрочем, остался лежать на полу в куче его одежд. Заметив его затруднение, Ши Уду едва заметным движением пальцев направил артефакт в руки брата, но Цинсюань лишь убрал веер за пояс и шагнул вплотную к Ши Уду. Поглядев брату в глаза с безграничным доверием и нескрываемой нежностью, Цинсюань тихо проговорил: — Сегодня дагэ пахнет цветущей сотней желтых кувшинок рекой… От его близости взгляд Ши Уду стал мягче, словно льды далекого северного моря тронуло теплым течением его южного брата. Два долгих мгновения он смотрел Цинсюаню в глаза, а после извлек из широкого рукава хрупкую кувшинку — желтую, как растаявшее в забытой на солнце миске масло — и убрал своему диди за ухо. Ресницы Повелителя Ветров дрогнули, сердце пропустило удар, и он, наконец, не выдержал — вскинул руки, порывисто обнимая Ши Уду за плечи, и прижался мягкими губами к губам брата. — Я так соскучился! — прошептал Цинсюань ему в шею, а после отпрянул, проведя ладонями по складкам ультрамариново-синего одеяния, расшитого серебряными водяными драконами. — У дагэ вся одежда намокла! — Цинсюань поспешно выхватил свой веер и осторожно взмахнул. — Так лучше? — Благодарю, — ответил Ши Уду голосом, каким выражают признательность ребенку за то, что тот принес родителю яркий, но бесполезный камешек, — диди очень внимателен. Цинсюань знал, что сказанное не было насмешкой, и потому тон брата его вовсе не смутил — счастливо улыбнувшись, он снова прижался к Ши Уду всем телом, провел кончиком носа по его щеке, поцеловал уголок рта и — трижды, спускаясь к подбородку — линию челюсти. — Ты все равно пахнешь рекой, — Цинсюань кокетливо вспорхнул ресницами и без предупреждения плавно опустился на колени, уткнувшись носом в складки синего ханьфу, — интересно, везде ли? — он поднял на брата заблестевший предвкушением взгляд и едва заметно подул, отправляя дагэ воздушный поцелуй, обернувшийся на губах Ши Уду хоть и призрачным, но вполне узнаваемым ощущением. Не проронив ни слова, Повелитель Вод расстегнул точно такой же, как у Повелителя Ветров пояс из белой яшмы, облегчая Цинсюаню доступ к желаемому, и украшение со звоном опустилось на пол. Пока он проделывал эти простые манипуляции, Цинсюань уже справился с лентами его халата и теперь развязывал тесемки на поясе штанов. Преодолев последнюю преграду, Циньсюань тихо вздохнул — восхищенно и чуточку нетерпеливо, как ребенок, получивший давно ожидаемый им подарок. Вспорхнув ресницами, он сверкнул прозрачным взглядом, на мгновение всего встретившись с глазами брата, а после снова уставился перед собой — Цинсюань как никто умел любоваться давно знакомыми, неменяющимися вещами. Губы, мягкие и нежные, как лепестки китайской розы, коснулись ярко-розовой головки легким, едва ощутимым поцелуем и замерли. Зажмурившись от удовольствия, Цинсюань сперва осы́пал член брата воздушно-трепетными поцелуями, а после принялся старательно чертить тонкие линии кончиком языка от основания вверх и обратно, словно выписывая иероглифы на уроке каллиграфии. Иногда он задерживался в конце движения и обнимал бледными пока губами заалевшее навершие, и, вскинув игривый, блестящий взгляд, дразнил языком чувствительную уздечку. Наигравшись, он снова начинал осыпать поцелуями тонкую кожу, то перемещаясь губами к животу, то опускаясь до самых бедер, оставляя прохладные влажные следы. Словно не в силах выразить переполняющие его чувства одними лишь губами, он терся щеками и носом о горячее, устремленное вверх подобно пущенному в полет копью естество и что-то неразличимо шептал. Ши Уду не торопил брата — терпеливо принимая его нежности, он лишь смотрел на происходящее из-под полуопущенных ресниц и изредка делал чуть более глубокий и шумный вдох. Лицо его лишилось привычного высокомерного выражения, и он с несвойственной Повелителю Вод покорностью придерживал края своих одежд, чтоб те не отвлекали Цинсюаня. — А-Сюань, — не удержавшись, он мягко коснулся щеки брата кончиками пальцев, — бао бэй… От этого обращения сердце Цинсюаня затрепетало, и он издал странный, похожий ни то на всхлип, ни то на стон, звук и, наконец, открыл рот шире, позволяя брату скользнуть в горячую, влажную глубину. Лицо у Цинсюаня было такое, словно он покинул бренный мир и растворился в воздушных потоках, подобно влюбленному духу. Чуть помогая себе рукой, Повелитель Ветров качал головой из стороны в сторону, направляя свою добровольную жертву то за одну щеку, то за другую, словно член Ши Уду был купленным на ярмарке танхуа. Губы Цинсюаня стали ярче, ресницы трепетали крыльями бабочек, на гладком подбородке блестели проложенные слюной тонкие дорожки. Не в силах больше сохранять спокойствие, Ши Уду негромко застонал и нежно коснулся пальцами подбородка брата, стирая влажные следы, и Циньсюань, довольный собой, отозвался звонким стоном. С громким, но никого не смущающим в этой комнате звуком Цинсюань выпустил член изо рта, и тонкая, блестящая нитка протянулась к его губам. Посмотрев брату в глаза, Повелитель Ветров нарочито медленно облизнулся, а после, не обрывая взгляда, снова качнул головой, на этот раз полностью погружая член в рот, позволяя тому упереться в привыкшее к такому за столетия совершенствований горло. Рука Ши Уду легла на его затылок, длинные пальцы мягко вплелись в стянутые зеленой шелковой лентой пряди, и та соскользнула, позволив густым волосам рассыпаться чернильным водопадом. — Ты сейчас само совершенство, диди, — проговорил Ши Уду, на очередном движении притянув голову Цинсюаня, вынуждая того прижаться носом к его паху. В призрачном свете луны коленопреклоненный Цинсюань смотрелся окутавшей его по пояс пенной волной, теплой и влажной, принимающей и ласкающей. Черные волосы рисовались на фоне одетой в белое спины одиноким утесом, а блестящие, прозрачные, как вода в весеннем лесу глаза, в уголках которых скопились не пролившиеся капли, глядели подводными сокровищами. — Цветы горной вишни тысячу раз сменят свои лепестки, но и этого срока не хватит, чтобы насладиться твоей красотой, — добавил Ши Уду, вопреки своим словам ослабляя хватку и позволяя Цинсюаню чуть отстраниться и сделать вдох, чтобы мгновением после снова прижаться к нефритовой коже брата кончиком носа теперь уже самостоятельно. Один раз. Другой. Множество множеств. — Довольно, — хрипло произнес Повелитель Вод, когда мгновения, неспешно стекающие гладкими каплями, уже могли бы заполнить собой ритуальную чашу, а на щеках Цинсюаня румянец расцвел императорскими пионами, — диди сегодня очень старательный, — довольно проговорил Ши Уду, погладив брата по заалевшим щекам, и Цинсюань расплылся в счастливой улыбке — ему не так уж часто доставалась столь неприкрытая похвала от дагэ. Мягко подхватив брата под локоть, он помог Цинсюаню подняться и, не отпуская его руки, шагнул к широкому ложу, на ходу сбрасывая остатки одежды. Следующий за ним словно в трансе Повелитель Ветров вдруг издал удивленный звук и крепко вцепился в предплечье старшего брата. — Дагэ ранен? — голос Цинсюаня задрожал от напряжения. — Что произошло? Почему ты мне не сказал? Тебе нехорошо? Позвать кого-нибудь? — Повелителю Ветров вдруг показалось, что Повелитель Вод бледен более обыкновенного. Цинсюань потянулся пальцами к виску, но Ши Уду перехватил его руку. — Где ты был? — снова требовательно спросил Цинсюань, и нотка истерики блеснула в его голосе. Ши Уду нахмурился, перевел взгляд на свое плечо, где красовались три глубоких, оставленных будто острыми когтями пореза, и спокойно ответил: — Тебе не о чем волноваться, А-Сюань, это всего лишь царапина. Цинсюань недоверчиво коснулся раны, но та и правда уже начала затягиваться. — И все же, что случилось? — настойчиво повторил Повелитель Ветров. — Ты что, сражался с нечистью? Разве для этого не хватает богов войны? — он недовольно свел брови и собирался продолжить, но его перебили. — Топить корабли в моих владениях позволено лишь мне, — Ши Уду усмехнулся, подтолкнув Цинсюаня к постели. — Что до богов войны, то их вмешательство было бы излишним — есть дела, которые надо делать своими руками, А-Сюань. — Не говори так! — уперев руки в боки, возмутился Цинсюань. Он как раз успел подняться на ступеньку, что вела к постели, и теперь возвышался над братом почти на голову. — Я знаю, что ты не топишь корабли! Повелитель Вод не стал спорить — в конце концов, Цинсюань не то, чтобы был не прав: топить корабль и насылать шторм все же вещи кардинально разные, и ничего не мешает забывшим посетить его храм на суше купцам вознести великому божеству свои молитвы прямо с палубы, дополнив щедрыми подношениями, благо его божественная статуя есть даже в лодках рыбаков. — Ладно! — Цинсюань встряхнул головой, словно отгоняя дурные мысли. — Ложись! — велел он, хитро сверкнув глазами и указав тонким пальцем на постель — беспокойство снова сменилось предвкушением, печали уступили место радостям. — Сегодня диди все сделает сам! — уверенно заявил он и, дождавшись, пока Ши Уду исполнит его «приказ», уселся брату на бедра и снял пояс, позволяя длинным полам халата разойтись в стороны, открывая совершенно обнаженное тело. Брови Повелителя Вод чуть дрогнули от удивления, и Цинсюань рассмеялся звонкими серебряными колокольчиками. — Что? Я ждал тебя! — кокетливо отведя взгляд, признался он и по-кошачьи грациозно потянулся рукой под подушку, дразняще близко нависнув над Ши Уду, отчего их золотые замки долголетия устремились друг к другу и встретились с тихим звоном. — И диди дождался, — наблюдая за движениями Цинсюаня, с легкой усмешкой отозвался Ши Уду. — Не соблаговолит ли теперь диди снять мой пао? Повелитель Ветров в ответ лишь хитро улыбнулся и покачал головой. Он выпрямился и снова поглядел на брата искрящимся фейерверком страсти взглядом — в руках у него тускло поблескивал небольшой пузатый флакон из голубого нефрита. Не глядя вытащив пробку — он продолжал неотрывно смотреть в глаза дагэ — Цинсюань нарочито неспешно, воистину по чуть-чуть погрузил в узкое горлышко сперва один палец, после — второй. Его Превосходительство приподнялся на коленях. Пола халата взмыла за его спиной одиноким крылом, отброшенная порывом магического ветра, и Повелитель Ветров медленно, двигаясь словно в толще воды, завел руку за спину и, не в силах сдержать сладкого, протяжного стона, все же прикрыл глаза и прикусил губу, когда его собственные пальцы коснулись спрятанной меж двух упругих округлостей трепетной хризантемы. Опершись свободной ладонью на грудь брата, Цинсюань двигал не рукой, но бедрами — плавно покачиваясь, он насаживался на собственные пальцы с распутством портовой девки, сохраняя при том на лице столь влюбленное и возвышенное выражение, что невозможно было усомниться в его духовной чистоте. Когда-то до боли краснеющий, неловкий, неумелый Цинсюань за столетия жизни в совершенстве постиг искусство спальных покоев, но сохранил в себе тот трепет принадлежности единственному человеку, который и отличает вечное от скоротечного. В серебристом свете луны тело Цинсюаня казалось почти призрачным, словно во сне, и оттого руки Ши Уду касались его лишь кончиками пальцев, будто от прикосновений тот мог растаять туманом или рассыпаться звездным дождем. Огладив гладкий живот и бока младшего брата, руки Ши Уду устремились к выделенным цветом нежным бутонам сосков, и едва ощутимые прикосновения обратились полновесной лаской — то обводя розовые лепестки ногтем, то перекатывая ставшие ярче бусины плоти между пальцами, он срывал с губ Цинсюаня все новые стоны. Вдруг одна ладонь покинула грудь Цинсюаня под его разочарованный вздох, а мгновением позже к двум стиснутым горячим бархатным нутром пальцам Повелителя Ветров прибавился третий, чужой, украшенный двумя пухлыми нефритовыми кольцами, и Цинсюань громко всхлипнул, опустив голову. Чернильно-черные волосы скользнули по груди Ши Уду шелковым водопадом, и желтая кувшинка упала возле его плеча. — Дагэ-э-э-э-э! — голос Повелителя Ветров взлетел под жемчужно-серый полог пением иволги — он почувствовал, как в глубине его тела их с братом пальцы сплелись в нежном объятии. Мысль эта показалась ему столь волнующей, что он жалобно попросил, — Ах, подожди, подожди! Замерев, Цинсюань переждал мучительную близость удовольствия, а после поспешил сменить пальцы предметом куда более пригодным — жмурясь и хватая воздух припухшими, покрасневшими от долгих ласк губами, Повелитель Ветром медленно опустился на член брата. Когда разведенные им словно полы пао ягодицы наконец коснулись бедер Ши Уду, Цинсюань замер, поморщившись, глубоко вздохнул и положил руку на свой живот, словно желая убедиться в реальности происходящего. — Смотри, — убрав ладонь, велел он брату и, обеими руками опершись на бедра Ши Уду за своей спиной, начал медленно двигаться. Цинсюань не смущался, напротив, ему нравилось ловить в глазах Ши Уду редкое одобрение, граничащее в такие моменты с обожанием. И Повелитель Вод смотрел, ведь посмотреть было на что: изящное тело брата словно двигалось в древнейшем из танцев, даря наслаждение им обоим, чаруя неспешным ритмом, выталкивая за грань бытия. Опустив трепещущие крыльями черных бабочек ресницы, Повелитель Ветров полностью отдался процессу — выгибаясь дугой, он то запрокидывал голову, то склонял ее к плечу, и громко, протяжно стонал, иногда прикусывая и без того припухшие губы. — А-Сюань, — Ши Уду протянул к брату руки в попытке привлечь того в объятие, но Цинсюань увернулся, покачав головой. Повелитель Ветров неприкрыто наслаждался редкой властью над братом, будто не понимая, что уступки Ши Уду — всего лишь ловушка для маленького мышонка, подстроенная хитрым котом, и потому продолжал терзать пронзительной неспешностью их обоих, дразня брата все больше. Ши Уду лишь усмехнулся, даруя своему диди еще немного времени для озорства. Вскоре, уперев пятки в гладкие простыни, Повелитель Вод весьма ощутимо толкнулся Цинсюаню навстречу. Повелитель Ветров вздрогнул, и белый халат соскользнул с его плеч и растекся за спиной путающимися под пальцами складками. Желая выбраться из плена шелковых рукавов, Цинсюань привстал и чуть склонился к брату, и тут же был крепко схвачен за мелькнувшие запястья и притянут к груди Ши Уду. — Маленькая рыбка попалась в сети, — с ясно читаемым в голосе удовольствием проговорил Повелитель Вод и секундой спустя с недоступной человеку скоростью одной рукой обнял брата за плечи, не позволяя сдвинуться ни на цунь, второй за затылок притянул голову Цинсюаня к своей и ворвался языком в рот брата, целуя властно и жадно, словно утверждая над младшим господином Ши свои права. Не успел Цинсюань осознать свое новое положение, самозабвенно отвечая на поцелуй, сдаваясь и покоряясь каждым движением губ, как рука Ши Уду с его затылка переместилась на поясницу, не позволяя пошевелиться, и громкий крик Повелителя Ветров рассыпался по спальне звоном золотых пластин — старший брат вошел в него одним резким, порывистым, беспощадным движением, словно пронзая насквозь и дотягиваясь до самого сердца, что пустилось теперь вскачь. — Дагэ-э-э-э-э! — жалобно всхлипнул Цинсюань, упираясь лбом в плечо брата и стараясь выровнять мигом сбившееся дыхание. — Дагэ-э-э-э-э! Не слушая его причитаний, Ши Уду не только не сбавил темпа, но, напротив, принялся двигаться будто даже решительнее, попутно осыпая плечо и шею брата бесследными, утешающими поцелуями. — Диди сам сказал, что скучал, — голос у Повелителя Вод переменился, сделался хриплым, как перебирающая крупную гальку волна, — дагэ соскучился тоже… — Ах-х-х-х! — только и смог ответить Цинсюань. В следующее мгновение мир кувыркнулся и он оказался прижатым к постели — запястья над головой, длинные ноги на плечах брата, а сам он безжалостно терзает зубами и языком его соски, оставляя на груди ярко-малиновые метки — по сложившемуся между ними негласному правилу они почти никогда не оставляли заметных следов на видимых участках кожи, но ничего не могло помешать Ши Уду расцеловать остальное тело Цинсюаня так густо, словно тот был свитком даосской мудрости, исписанным фиолетовыми иероглифами. Цинсюань не противился случившимся переменам, и Ши Уду отпустил запястья брата, находя своим рукам куда более приятное применение — продолжая целовать уже истерзанные им соски, ладонями Повелитель Вод медленно обводил тело Цинсюаня, будто обрисовывая его контуры — свободный росчерк ключиц, тонкие руки, трепещущие от сбившегося дыхания бока, пока еще белые, не зацелованные им бедра, чувствительные впадинки под коленями… О, сколько раз он целовал эти нежные, скрытые от чужих глаз места — и так полупрозрачная, здесь кожа Цинсюаня и вовсе становилась похожей на тончайшую рисовую бумагу. Всякий, кто испытал в жизни взаимное чувство знает, что любовь — меч обоюдоострый: единым махом разит два сердца в кровь без всякой пощады, и потому захваченный порывом нежности Цинсюаня, словно ураганом, Повелитель Вод тоже падал в нее с головой. Медленно-медленно губы его переместились на гладкий живот, оставляя после себе алеющие следы, и ниже — ловя приоткрытым ртом розовеющую плоть. До того стонущий Цинсюань вдруг замолчал и только запрокинул голову, раскрыв губы в немой мольбе. Длинные черные волосы разметались вокруг его головы, как если бы он с высоты прыгнул в озеро, взгляд совершенно лишился остатков осознанности, и он прижался дрожащими бедрами к щекам ласкающего его брата, требуя продолжения. «Дагэ, дагэ, дагэ!», — безостановочно лепетал Цинсюань хорошо знакомым Повелителю Вод тоном — таким молили за своих ушедших в море мужей и возлюбленных пришедшие в храм Повелителей Ветров и Вод женщины, отбивая земные поклоны своенравному божеству. Одной рукой стиснув шелковую простыню, второй Цинсюань вцепился в уже чуть растрепавшийся пучок — агатовое кольцо, которое Его Превосходительство носил на большом пальце, звонко ударилось у золотой гуань старшего брата, щедро украшенная каплями жемчуга шпилька выпала из прически, и чернильно-черная волна волос, высвободившись, затопила все вокруг. — Перевернись, диди, — мягко отстранившись, повелел Ши Уду, и Цинсюань с готовностью лег на живот. Раскиданные ими одежды и украшения попадали на пол с шорохами и звоном: гуань, откатившись до самого стола, ударился о его ножку и закружился волчком, прежде чем наконец затихнуть. Приподняв Цинсюаня, Ши Уду подложил ему под живот вытянутую подушку, раздвинул согнутые в коленях ноги и провел пальцем по ложбинке между ягодиц, задержавшись у припухшего, раскрасневшегося колечка входа. Повелитель Ветров тихо всхлипнул, уткнувшись лицом в холодный шелк простыней и, еще сильнее раздвинув колени, заерзал на одеяле — осознание того, как развратно и беспомощно он сейчас выглядит, усиливало все ощущения, буквально возводя их в абсолют. — Дагэ-э-э-э-э! — снова позвал он, когда руки брата неспешно заскользили по его телу от основания шеи до чувствительного местечка под коленями, ухитряясь доставать повсюду, касаться словно везде и сразу. Вслед за его ладонями накатывала сладкая дрожь, и Цинсюань совершенно потерялся в горячечном тумане ощущений. Стоило ему еще раз позвать брата, к рукам добавились губы — сперва обрушились ласковым листопадом на плечи Цинсюаня, затем изучили выступающие лопатки, после, подобно истинному божеству богатства, внимательно пересчитала круглые, словно крупные жемчужины бус, позвонки и, наконец, достигли мягких взгорьев упругих ягодиц, рассыпав по телу ласковые мурашки, приятным теплом тающие в пояснице. Цинсюань снова застонал и подался навстречу, но его время давно вышло — вся власть привычно вернулась в руки старшего брата. — Чш-ш-ш-ш-ш, — Ши Уду шире развел ягодицы брата, оставляя на нежной коже розовеющие следы, — лежи тихо, бао бэй, и не мешай мне любоваться, — Повелитель Вод чему-то усмехнулся, — единственный цветок в своем саду бывает сердцу дороже благоухающей клумбы в чужом… От его слов Цинсюань залился мучительным румянцем и едва успел спрятать лицо в сгибе локтя, как губы Ши Уду снова вернулись к его ягодицам — еще раз тщательно покрыв уже не столь совершенную в своей белизне кожу поцелуями, рот Повелителя Вод переместился к алеющим лепестками хризантемы тонким складочкам потайного отверстия, и Цинсюань громко заскулил от наслаждения и заерзал, почувствовав неспешное давление горячего языка. Вылизывая, прикусывая, целуя и лаская, Ши Уду то уделял внимание роняющему крупные перламутровые капли, уложенному между бедрами брата члену, то снова возвращался к приоткрывшемуся колечку входа, иногда прибавляя пальцы и затрагивая такие чувствительные места, что Цинсюань переходил на крик. В очередной раз оглядев сотворенную им картину, он резко дернул брата, ставя того на колени, и Цинсюань с готовностью приподнялся на руках, покорно прогибая спину, чтоб в следующий миг, наконец, получить так давно желаемое им удовольствие — одной рукой крепко держа брата за талию, на вторую Повелитель Вод намотал длинную прядь темных волос, вынуждая Цинсюаня запрокинуть голову, и вошел одним резким, размашистым, одному ему свойственным по своей решительности движением. Цинсюань вскрикнул так громко, что зазвенел, казалось, сам воздух, и в следующее мгновение магический занавес опустился на спальню, скрывая происходящее за ее дверями. — Тише, А-Сюань, — отпустив волосы и талию брата, Ши Уду положил обе ладони на приоткрытый рот, заглушая громкие вскрики, частично лишая дыхания и заставляя прогнуть спину сильнее, отчего и без того глубокие толчки стали лишь глубже, а крики Повелителя Ветров не смогла бы скрыть даже толща воды, — едва ли диди хочет, чтобы сейчас в нашу комнату вбежала толпа слуг… Это было игрой, разумеется, пустыми угрозами, от которых сердце Цинсюаня начинало биться быстрее, а удовольствие становилось острее пущенной Фэн Синем стрелы. Они оба знали, что никто не посмеет не то чтобы войти, но даже приблизиться к покоям Ши Уду без его приглашения, и потому ни одного на самом деле не смущали ни крики младшего господина Ши, ни звонкие шлепки влажной кожи о кожу, ни громкие хлюпающие звуки, раздающиеся всякий раз, как член Ши Уду покидал горячую тесноту и с размаху врывался в нее снова. Совсем потерявшись в ощущениях, Цинсюань до крови прикусил ладонь старшего брата у самого запястья, но осознал это лишь почувствовав соленый, металлический вкус. Он жалобно замычал, и Ши Уду сразу отпустил его голову, позволяя упасть животом на постель. — Да-гэ-э-э… — Цинсюань собирался извиниться, но разве возможно думать о приличиях, когда горячее, тяжелое тело опускается тебе на спину, вышибая из легких последний кислород, а чужие ладони заставляют твои собственные руки вытянуться над головой, прижав запястья к постели? Безумие страсти, что захватило Цинсюаня, казалось, передалось и Ши Уду, и он, забыв обо всем на свете, самозабвенно целовал шею брата до мгновенно наливающихся пурпуром следов. «Придется мне завтра забыть о высокой прическе», — кометой мелькнула мысль в голове Повелителя Ветров и тут же сгорела дотла, вытесненная реальностью — член его Превосходительства, зажатый между его животом и постелью, так сладко терся о гладкую простыню, а член брата так идеально скользил внутри, всякий раз вызывая неконтролируемую дрожь, что Цинсюань не выдержал — мир разлетелся разноцветным фейерверком, блаженство сплело и скрутило их с братом вместе, превратив в единое целое, один трепещущий и содрогающийся комок сладких горячих судорог, подтолкнувших к краю и самого Ши Уду. Придя в себя, Цинсюань обнаружил что дышать стало гораздо легче — брат теперь лежал рядом. Подперев голову рукой и ласково перебирая длинные, спутавшиеся пряди своего диди, Ши Уду с явным удовольствием рассматривал его обнаженное, зацелованное тело. Цинсюаню вдруг стало неловко — щеки вспыхнули алым — и он поспешил спрятать лицо на груди Ши Уду: — Дагэ, не смотри так! Повелитель Вод только усмехнулся и продолжил свое занятие. — Надо бы тебя искупать, — наконец произнес он, но Цинсюань едва заметно мотнул головой, на всякий случай обняв Ши Уду рукой и ногой и частично устроившись на теле брата, вынуждая того лечь на спину и обнять Цинсюаня в ответ. От этой возни по его бедрам крупными жемчужинами скатились перламутровые, еще теплые капли, запачкав простыни. Рука Ши Уду с нежностью огладила спину младшего брата и скользнула меж раскрывшимися половинками, проникнув двумя пальцами вглубь, отчего капли побежали сильнее, а Циньсюань жалобно всхлипнул. — Чш-ш-ш-ш, — голос у Повелителя Вод был еще мягче, чем коснувшиеся лба Цинсюаня губы. — Больно? — С дагэ не бывает больно, — тихо отозвался Повелитель Ветров. — Врунишка, — Ши Уду ласково рассмеялся, второй рукой погладив брата по щеке. — Диди устал? Поразмыслив, Цинсюань кивнул — с одной стороны, ему хотелось продолжения, с другой же с Ши Уду станется потащить его в купальню, а после, чего доброго, и вовсе предложить брату отправиться в покои Повелителя Ветров. — Ладно, — вздохнул Повелитель Вод и провел по воздуху рукой, отчего по их телам скользнула будто невидимая теплая волна, унеся с собой все следы их спальных утех, оставив за собой мелкие мурашки на повлажневшей коже. Покорное следующему жесту небожителя, легкое одеяло опустилось на их сплетенные тела. — Доброй ночи, диди, — согласно давней привычке, Ши Уду поцеловал брата в макушку, подтянул одеяло до самой мочки уха Цинсюаня и принялся медленно гладить брата по волосам. — Доброй ночи, дагэ, — растворяясь в мгновениях нежности отозвался Цинсюань. В залитой лунным светом комнате стало совсем тихо, лишь в открытые окна из сада доносился едва слышимый плеск водопадов, и оба брата Ши уже почти заснули, когда раздался подобный шелесту листвы на ветру тихий голос Цинсюаня: — В ночь полной луны звезды блекнут на небосводе… — М? — также тихо отозвался Повелитель Вод, и его ладонь снова заскользила по волосам брата. — Подобно тому, как луна затмевает собою все другие светила, так и дагэ затмевает собою всех прочих! — проговорил Цинсюань. — Когда ты рядом, мне больше никто не нужен, ты весь мой мир, дагэ… Ши Уду тихо хмыкнул, явно довольный словами брата. Приподняв лицо Цинсюаня за подбородок, он взглянул в доверчивые, полные обожания глаза: — Всегда помни об этом, диди, — он коснулся губ брата хоть и негрубым, но крайне собственническим поцелуем. Ничуть не смущенный этим Повелитель Ветров только легко улыбнулся, кивнул и почти мгновенно заснул, стоило его голове снова опуститься на грудь старшего брата. *** На следующий день Цинсюань проснулся от жуткого грохота. Сперва ему даже показалось, что это гром, возвещающий о чьем-то вознесении, но спустя пару мгновений он осознал, что это всего лишь очень громкий и до крайности нетерпеливый стук в двери их дворца. Он испуганно подскочил и уставился в глаза лежащему под ним на манер живой подушки старшему брату, которого, казалось, шум этот ничуть не удивил. — Что это? Что это? — Цинсюань недовольно свел брови. — Кто смеет нарушать покой Наших Превосходительств в такую рань? — Давно за полдень, А-Сюань, — Ши Уду осторожно отодвинулся и чмокнул брата в нос, — диди и так пора просыпаться, — он попробовал встать, но Цинсюань решительно вцепился в его руку, а после снова приник всем телом, явно жаждущим продолжения вчерашнего. — Не уходи! — Цинсюань многозначительно улыбнулся. — Никто не знает, что ты вернулся, они постучат-постучат и уйдут, — Повелитель Ветров кокетливо повел бровями, намекая на то, чем в это время они могли бы заняться. — Нет, — вопреки своим словам, Ши Уду склонился к лицу брата и одарил того глубоким, тягучим, словно патока, поцелуем. Решительно отстранившись, Ши Уду поднялся и стремительно облачился в свежий наряд, так что спустя пару минут понять, что он едва выбрался из согретой любовником постели, было уже невозможно. — Пэй Мину надо со мной о чем-то поговорить. — Что?! — Цинсюань от недовольства вскочил на ноги прямо на постели. — Ты бросаешь меня сейчас ради генерала Мингуана? — Прекрати, Цинсюань, — Ши Уду поморщился, словно у него заболела голова. — Неужели за столько лет ты не напился этого уксуса? Твоя ревность доставляет слишком много хлопот! — Ревность? — Цинсюань обиженно надулся, скрестив руки на груди. — Какая еще ревность? Он и мизинца моего не стоит! Нет! Ногтя на мизинце! Еще ревновать к такому… такому… — Хватит! — голос Повелителя Вод покрылся тонкой и ломкой коркой льда. — Оденься и займись чем-нибудь полезным! — он хотел добавить еще что-то, но только вздохнул, возвращая своему лицу привычное выражение высокомерного равнодушия и вышел за дверь. «Гадкий Пэй Мин! Опять ты!!! — Цинсюань со злостью плюхнулся на постель и жалобно всхлипнул, потерев готовую рассыпаться на восемь лепестков поясницу. — Когда же ты оставишь нас с братом в покое?! Неужто ль нечем заняться в канун праздника Середины осени? Отправил бы юэбины всем своим пассиям, глядишь, уже настал бы следующий день!» Повелитель Ветров обиженно поджал губы, и тут на глаза ему попались помятые лепестки выпавшей вчера из его волос кувшинки — не переживший их страсти цветок рассыпался желто-зеленым прахом. Цинсюань грустно вздохнул — отчего мгновения счастья столь скоротечны? Он хотел бы провести в объятиях брата весь день, всю свою бесконечную жизнь! Цинсюань снова вздохнул и медленно спустился с кровати. Наспех оглядев себя в зеркале — щеки его при том окрасились малиновыми пятнами смущения — он поторопился завернуться в свой пао и подойти ко входу. Приоткрыв золотую дверь, он прислушался — о каких таких важных вещах надо было сообщить Пэй Мину Его Превосходительству Повелителю Вод, что он посмел столь бесцеремонно заявиться в его владения? Что, если он опять желает добраться до Бань Юэ или протащить в Небесные Чертоги этого своего Пэй Су и пришел заручиться поддержкой Ши Уду? Слышно, однако, Цинсюаню было весьма плохо — лишь когда генерал повышал голос он мог разобрать отдельные фразы: «перешел границы», «опозорил перед Его Высочеством Сяньлэ», «спрятал у Юйши Хуан… Юйши Хуан!» — это прозвучало особенно громко, у Цинсюаня даже в ушах зазвенело — «твой брат» и «Ши-сюн, прими меры». — Ой, ой, ой! Скверно! Как скверно! — Цинсюань нервно потер бровь и поспешил прикрыть дверь. — Дагэ очень, очень разозлится! Решив пока не попадаться старшему брату на глаза, Повелитель Ветров подхватил свои вещи и уже взялся за ручку двери, ведущей в сад, как за его спиной раздалось: — Цинсюань! Голос Ши Уду раскатился по комнате подобно грохоту волны, ударившей скалистый берег, и Цинсюань замер, опустив лицо и не смея поднять взгляд. — Дагэ… — тихо произнес он, но брат не позволил ему говорить. — Я же просил тебя не вмешиваться в дела Пэй Мина и его непутевого потомка! — Ши Уду раздраженно встряхнул своим веером. — Или просьба старшего брата для тебя что ветер в поле? Цинсюань подумал, что «просьбы» Ши Уду сложно назвать этим словом — Повелитель Вод не умел просить, только приказывать. — Я не вмешивался в его дела, дагэ! То есть… после ссылки Пэй Су… не вмешивался! — Цинсюань замахал руками, отчего уже запахнутый ворот его одеяний снова раскрылся, являя Ши Уду оставленные им вчера следы, и Повелитель Вод невольно задержал взгляд на запятнанной поцелуями коже. — Правда! Правда! — Так Пэй-сюн обманул меня, сказав, что твоими стараниями демоница из Баньюэ оказалась у Повелительницы Дождей? — Ши Уду вздернул бровь и снова посмотрел Цинсюаню в глаза ледяным взглядом. — Я всего лишь исполнил просьбу Его Высочества! Он мой друг! Что худого в помощи другу? — Повелитель Ветров снова запахнул одеяние, словно пытаясь укрыться за ним от надвигающейся бури. — Эта девушка ни в чем не виновата, а Пэй Мин… — Хватит! Мне наплевать кто виноват! Я запрещаю тебе лезть в дела Пэй Мина! За-пре-ща-ю! Тебе ясно? Ты тянешь тигра за усы, и это не закончится добром! — Повелитель Вод хлопнул сложенным веером по ладони, и Повелитель Ветров мигом умолк, словно цикада зимой. — Ты совершенно не умеешь выбирать друзей, Цинсюань… — Это ты не умеешь выбирать друзей, дагэ! — со злостью вскричал Повелитель Ветров. — Пэй Мин подлый, бесчестный, жестокий… Ради своего Пэй Су он готов пожертвовать жизнью ни в чем не повинных людей! Это недостойно небожителя! Лицо Ши Уду словно окаменело, и Ши Цинсюань испуганно замолчал. — И потому тебе показалось недостаточным просто спрятать эту девицу, и ты влез в горшок вместо нее? — Ши Уду шагнул ближе и, подцепив веером подбородок брата, посмотрел тому в глаза. — Недостойный своего статуса небожитель не заслуживает уважения Твоего Превосходительства, верно, диди? — последнее слово не было лаской, напротив, било наотмашь, напоминая место Ши Цинсюаня в их семейной иерархии. — Это… это… — Цинсюань отвел взгляд. Сейчас его шалость не казалось ему настолько же забавной, сколь в тот день. Признаться, Цинсюань не ожидал, что генерал осмелится рассказать о случившемся его брату — по крайней мере, не в таких подробностях, порочащих, прежде всего, его самого. — Так вышло… — Ах, вышло, — хмыкнул Ши Уду, резко убирая свой веер от подбородка младшего брата. — Что ж, когда выйдет так, что Пэй-сюн снова станет обращаться с тобой как с неразумным дитя, не прибегай ко мне жаловаться — ты собственными руками создаешь себе такой образ, Цинсюань! — А вот и не прибегу! — Цинсюань сердито вскинул голову и снова посмотрел брату в глаза — упрямо и решительно. — Перестань меня воспитывать! — Я твой брат! Если не мне, то кому тебя воспитывать?! — Ши Уду тоже лишился терпения, голос его стал ощутимо громче. — Никому! Никому! — Цинсюань сердито встряхнул веером, поднимая в комнате маленький смерч из одежд и бумаг. — Я давно взрослый! — О, диди, не смеши меня! — Ши Уду с усмешкой качнул головой. — Ты не станешь взрослым и спустя тысячу лет! Взрослые умеют принимать решения, понять которые детям невозможно, и после несут за них ответственность… Ты же продолжаешь играть в благородного героя, словно с соседскими мальчишками, позабыв, что цена твоей игры давно возросла! — Ши Уду покачал головой. — Впрочем, Сяо Пэй сам виноват в произошедшем. Мне лишь жаль старину Пэй-сюна: Пэй Су оказался воистину дураком — голова тигра, хвост змеи… На какой-то миг Цинсюаню показалось, что он сейчас лопнет от злости! Невероятно! Просто невероятно! Что должен сделать Пэй Мин чтобы Ши Уду, наконец, от него отказался? И отчего самому Цинсюаню достаточно малейшей ошибки, чтобы получить выговор от старшего брата? — Сегодня ты снова пойдешь на праздник Середины осени с ними? — закричал Повелитель Ветров, и сердце его предательски замерло в ожидании ответа. Ши Уду молчал. — Прекрасно! Мне тоже есть с кем пойти! В отличии от вашей про́клятой троицы, меня тут все любят! — глаза у Цинсюаня заблестели, губы дрогнули, и он резко рванул к двери, случайно толкнув брата плечом. — Я и без тебя отлично проведу время! Скоро его обиженный топот растворился в коридорах. Повелитель Вод устало вздохнул и опустился на стул — он и сам не знал, чем его так задели последние сказанные братом слова. *** Кто-то тронул Его Превосходительство Повелителя Ветров за рукав, и Цинсюань словно очнулся ото сна. Рассеянно улыбнувшись, он принял чашу от подошедшего к нему с другого конца стола по такому случаю небожителя и поспешил передать ее Повелителю Земли — второго поднятия занавеса в их с братом честь он сегодня точно не переживет! Мин И нехотя принял нефритовую чарку и не глядя протянул ее в сторону Его Высочества наследного принца. Стоило той оказаться в руках Се Ляня, мир погрузился в тишину. Ши Цинсюань вдруг припомнил в каком качестве фигурировал Его Высочество в историях про Наньяна и Сюаньчжэня в прошлые годы и ему стало мучительно неловко, будто то был он сам. «Бедный Его Высочество!» — подумал он и тихо обратился к Се Ляню: — Ну как, вы согласны сыграть? Если нет, то забудьте, я помогу вам заплатить сто тысяч добродетелей, чтобы опустить занавес. — Не нужно, не нужно. Думаю, одну чарку я все-таки смогу осилить, — Его Высочество, как всегда, сохранял истинное достоинство. «И все же, Ваше Высочество, если что — просто толкните меня под столом, и я мигом прерву представление!», — повторил Повелитель Ветров, на этот раз в сети духовного общения. «Вы крайне добры, Ваше Превосходительство, но едва ли меня могут удивить истории смертных о мусорном божестве, вам не стоит беспокоиться!», — Се Лянь улыбнулся и перевел взгляд на сцену. Вопреки ожиданиям всех собравшихся, ничего позорящего Его Высочество наследного принца на сцене не происходило, и Ши Цинсюань с облегчением проговорил: — Должно быть, сказание сложено теми торговцами по возвращении из земель Баньюэ. Сэкономили мне добродетелей, не нужно опускать занавес. Ши Цинсюань и сам с интересом досмотрел до конца, ведь он встретился с Се Лянем и Хуа Чэном лишь в самом конце этой истории, и теперь жадно восполнял пробелы в информации, принимая все за чистую монету. Кроме того, побелевшее лицо сидящего напротив Пэй Мина доставляло Ши Цинсюаню не меньшее удовольствие, чем восхваляющее достоинства его друга сказание. — Генерал Пэй, а что сейчас с вашим Сяо Пэем? — услышав слишком уж участливый голос брата, Цинсюань весь обратился в слух. — Что еще с ним может статься? Раз он не уделил должного внимания там, где это следовало сделать, я теперь ничем не могу ему помочь, — сказанные генералом Мингуаном слова прозвучали уж слишком двусмысленно, словно говорил он не столько о Пэй Су, сколько о младшем брате Ши Уду, предрекая тому аналогичную судьбу. — И чему же, по мнению генерала Пэя, следует уделять должное внимание? — усмехнулся Ши Цинсюань. — Значит, карьера вашего Сяо Пэя — это истинные перспективы, а какой-то девчушкой можно и пожертвовать? — продолжил он столь неприятным тоном, что Ши Уду бросил на него ледяной взгляд. — Цинсюань, не забывай о манерах! — процедил он, и Повелитель Ветров поспешил замолчать. — Ши-сюн, а твой младший братец не промах, только тебе и под силу его осаждать. Пускай он ссорится со мной, — голос Пей Мина сделался снисходительным, словно он говорил о несмышленом ребенке, — я не обижусь. Но что, если однажды он напорется на того, кого злить не следует? Не каждый поведет себя как я, исходя из уважения к тебе. Цинсюань понял, как сильно зол его брат по резкости движения, которым тот развернул свой веер, и мигом пожалел, что встрял в этот разговор. — Ты слышал, что сказал генерал Пэй? — Ши Уду в упор посмотрел брату в глаза. — И еще, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не разгуливал в таком виде где вздумается? Какой стыд! — он снова сложил веер и ударил им по ладони. — Меня не заботят твои предпочтения, выходя за порог, ты должен принимать свой истинный облик! Что если тебе вдруг повстречается такой как генерал Пэй, с недюжинными магическими силами и недобрыми намерениями? Цинсюань мигом залился румянцем — Его Превосходительство Повелитель Вод не спроста так не любил женское обличие младшего брата: когда Ши Цинсюань еще был всего лишь служащим Средних небес с ним случился пренеприятнейший случай в мире смертных, не закончившийся трагедией лишь благодаря незамедлительному вмешательству Ши Уду, чудом оказавшегося поблизости. Перепуганный тем происшествием, Ши Цинсюань и правда на время отказался от любимого облика, но, стоило ему вознестись, снова вернулся к прежней привычке, упрямо аргументируя свой выбор всего лишь увеличением магических сил в облике Повелительницы Ветров, а не личными предпочтениями. Последняя сказанная Ши Уду фраза мигом посеяла вокруг хаос и смуту: Линвень рассмеялась, Пэй Мин подавился вином, наследный принц едва сохранил привычное выражение лица и даже Мин И на миг замер, не донеся чашку супа до рта. Повелитель Ветров слишком хорошо знал брата и понимал, что последней фразой тот хотел уколоть не его, а самого генерала, но легче ему от того не стало. К счастью для всех началось состязание фонарей, небожители затихли, устремив взоры в темные небеса, и Ши Цинсюань, крайне увлеченный соревнованием, и думать забыл о грубости брата — он искренне радовался успеху каждого, и потому времени на обиды у него не оставалось. Однако, стоило красочному действу завершиться, как радость Повелителя Ветров снова дала трещину, столкнувшись с реальностью — словно забыв какими колкостями осыпали друг друга какой-то час назад, Опухоли как ни в чем ни бывало принялись обсуждать, какой горячий источник им выбрать для продолжения праздника. — Гэ, вы опять отправитесь развлекаться? — Цинсюаню очень хотелось верить в то, что голос его прозвучал равнодушно. — Да, — коротко бросил Ши Уду и резким движением сложил свой веер, словно давая тем понять, что более ему добавить нечего. — Ваше Превосходительство не желает присоединиться к нашему веселью? — усмехнувшись, Линвэнь скрестила руки на груди, и Цинсюань вдруг понял, что она уже успела вернуть себе истинный облик. От нарисовавшейся в мыслях картины Повелитель Ветров едва не лишился дара речи: каким бесстыдством надо обладать женщине, чтобы окунаться в горячий источник в обществе двоих мужчин, учитывая, что один из них — генерал Пэй?! Вот где истинный стыд! — Нет, я уже договорился кое с кем, — Ши Цинсюань лишь усилием воли вернул себе голос. — Надеюсь, не с кем-то неподходящим, — нахмурился Ши Уду, и Ши Цинсюаню вдруг стало мучительно неловко от его слов — он быстрым взглядом окинул Его Высочество, но Се Лянь, казалось, ничуть не огорчился такой характеристике. Пэй Мин и Линвэнь снова начали о чем-то препираться, и Цинсюань, воспользовавшись моментом, кивнул брату, отзывая того в сторону. Ши Уду недовольно поджал губы, но все же сделал несколько шагов. — Дагэ, — быстро оглядевшись и убедившись, что все небожители вокруг них заняты разговорами или же прощаниями, Цинсюань едва заметно сжал край рукава Ши Уду, — прошу тебя, пойдем домой! Сегодня же праздник Середины осени! Надо быть со своей семьей! Повелитель Вод молчал, глядя на младшего брата холодным, не выражающим никаких эмоций взглядом. Цинсюань взволнованно вздохнул и попробовал снова: — Дагэ, ну что мне сделать, чтобы ты передумал? — он умоляюще посмотрел в глаза Ши Уду, набрал полную грудь воздуха и выпалил, — прости! Прости за это, — он провел рукой вдоль своего женского тела, — прости! Мне не стоило! — Ши Уду по-прежнему не проронил ни слова. Помолчав секунду, Цинсюань продолжил, — и за Пэй Мина! Прости! Обещаю, — он вдруг схватил Ши Уду за руку, — обещаю, дагэ, я больше не стану лезть в его дела! Я… — Ши-сюн! Мы едем? — генерал, уже стоя в золотой колеснице, легко поигрывал вожжами, медные кони нетерпеливо били копытами, осыпая округу монетным звоном. — Дагэ! — Цинсюань крепче сжал ладонь брата. — Ты так сердишься на меня из-за того, что я наговорил утром? Прости, прости, прости! Я просто разозлился! Я… — Ваше Превосходительство, быть может, все же отправитесь с нами? — Линвень облокотилась на край колесницы, с интересом наблюдая за развернувшейся сценой. Пусть Ши Цинсюань говорил очень тихо и слышать его она не могла, но лицо младшего брата ее близкого друга и так отражало достаточно. — А-Ду, не будь таким строгим, пригласи брата с нами! От этого слишком интимного обращения у Цинсюаня закружилась голова и потемнело в глазах — даже он никогда не смел называть брата так. Ни будучи ребенком, ни будучи спутником на тропе самосовершенствования. Никогда. — Сяоди устал, — громко произнес Ши Уду и отнял у Ши Цинсюаня руку — спокойно, чрезвычайно бесстрастно. — Дагэ, пожалуйста!.. — прошептал Цинсюань совсем уж жалобно, поглядев брату в глаза с такой мольбой, что у Ши Уду защемило сердце. Хотя многие сомневались в его наличии, оно все же было у Повелителя Вод. — Иди домой, диди, — Его Превосходительство легко погладил брата по голове — простая братская нежность, не вызывающая подозрений, вот только у Цинсюаня сердце пустилось кроличьим бегом от этого прикосновения, — не жди меня, ложись… — он развернулся и шагнул прочь. — Буду ждать! — упрямо бросил Цинсюань ему в спину. Ши Уду только усмехнулся, на мгновение кинув на брата понимающий взгляд через плечо. — И так каждый год, — вздохнул Ши Цинсюань, возвращаясь к Се Ляню, — будто они его семья, а не я! — Повелитель Ветров осекся, припомнив, что у наследного принца вовсе не осталось семьи и поспешил извиниться, — ах, Ваше Высочество, простите, простите! Это так бестактно с моей стороны! Идемте, идемте, я верну вам вашего подопечного! — и подхватив Се Ляня под руку, Ши Цинсюань направился к своему дворцу, по пути болтая о ничего не значащей ерунде в своей обыкновенной легкой манере. Оказавшись в резиденции Повелителей Ветров и Вод Ши Цинсюань радушно предложил наследному принцу продолжить веселье, но тот тактично отказался и, получив Лан Ина, отправился по своим делам. Ши Цинсюань несколько раз позвал в сети духовного общения Его Превосходительство Повелителя Земли, но тот не ответил: Повелитель Ветров давно привык к странному поведению Мин И — тот то исчезал, то появлялся снова — и оставил бесплодные попытки. Хотя Ши Цинсюань не лгал, когда говорил, что все в Небесных Чертогах любили его, он все же был бесконечно одинок, в глубине души понимая, чем вызваны чувства небожителей. Совсем опечалившись, Повелитель Ветров отправился в беседку у озера, прихватив с собой не менее десятка кувшинов с ароматным вином, и долго предавался у отразившей нефритовые бока луны водной глади печальным мыслям. Обида — жалоба сердца, а не разума, и противиться ей было выше сил оставленного в одиночестве Ши Цинсюаня. В его голове то снова и снова звучало сказанное Линвэнь «А-Ду», вызывая приступы практически физической тошноты, то всплывали неясные картины смертного прошлого: Повелителю Ветров казалось, что он все бы отдал сейчас чтобы вернуться в те дни, когда единственным близким человеком Ши Уду был его маленький брат — в те времена дагэ не оставлял его не только в праздник Середины осени, но и вообще. Зачем нужно бессмертие, богатство и всеобщее обожание, если в такой день он в одиночестве пьет вино в беседке у озера, пока его брат проводит время с самой неподходящей компанией? — Какой я несчастный! — жалобно вздохнул Цинсюань, делая огромный глоток и переводя взгляд на воду — хоть это и не был пруд, красивые, но глупые карпы тут все же водились и теперь, заприметив человеческую фигуру, собрались вокруг изящного строения. Высовывая блестящие морды, они открывали круглые рты и громко плескали хвостами. — Нет у меня риса! — сердито глянув на рыб, проговорил Повелитель Ветров, но карпы, разумеется, его не поняли и продолжили ждать угощения. — Какие же вы бестолковые! Не зря дагэ вас недолюбливает! — Цинсюань покачал головой, сполз со скамейки и, усевшись на пол у самого края, свесил в воду руку — длинный рукав аквамаринового шелка мигом пропитался водой едва не до локтя, а карпы принялись хватать Цинсюаня за пальцы, словно те были рисовыми комочками. Хоть зубов у рыб не было, кусались они весьма ощутимо, да к тому же, ухватив тонкий палец, наотрез отказывались выпускать добычу. — Ай! Больно же! — Цинсюань вскрикнул и вытащил руку, по его щекам вдруг покатились сдерживаемые с самого утра слезы. Все обидные слова, сказанные ему Ши Уду за этот день вдруг разом зазвучали в его мыслях, перекрикивая друг друга, перескакивая одно через другое, словно играющие на дворе дети. Подложив сухую руку под щеку, Цинсюань свернулся калачиком на самом краю беседки, и горько, обиженно разрыдался. Он плакал и плакал, пока, наконец, слезы не кончились, и он ни заснул, обняв последний кувшин, что еще хранил на дне остатки вина. Цинсюань не знал, сколько прошло времени — луна все еще висела на небосводе, а сам он отчего-то лежал в своей постели раздетый до нижнего одеяния и заботливо укрытый одеялом. С трудом приоткрыв глаза, он увидел размытый темнотой закрытых окон силуэт брата, что сидел на краю его кровати с совершенно прямой спиной и задумчиво смотрел на его лицо. — Дагэ? — удивленно прошептал Цинсюань, не уверенный в реальности происходящего. — Диди, — отозвался Ши Уду и положил прохладную ладонь ему на лоб, убирая растрепавшиеся пряди. — Лечь с тобой? Это не было предложением спальных утех, но редкой нежностью, не затуманенной иными желаниями. Цинсюань кивнул и подвинулся, освобождая Ши Уду место подле себя. Скинув верхнее одеяние, Повелитель Вод опустился на широкое ложе и протянул к Цинсюаню руки, приглашая того в объятия. Его Превосходительство Водяной Самодур не умел просить прощения — слишком гордый, слишком уверенный в своей правоте, слишком равнодушный к чувствам других. Но Цинсюань понимал брата без слов — это была их взаимная волшебная способность, дарованная им слишком тесной, всегда превосходящей братские чувства связью. Накрыв брата половиной одеяла, Цинсюань придвинулся в предложенное ему объятие и положил голову ему на плечо. — Дагэ пахнет морем, — тихо пробормотал Цинсюань, потираясь щекой о тонкую ткань нижней рубахи, — разве вы были не на горячих источниках? Ши Уду ничего не ответил, и Цинсюань почел за лучшее тоже замолчать. Оба господина Ши были небожителями — им не требовалась пища, не требовалась вода, не требовался сон… И все же в одном все небожители оставались немного людьми — каждый нуждался в любви, и потому оба повелителя стихий теперь делали вид, что заснули, наслаждаясь близостью друг друга и украдкой поглаживая чужое плечо кончиками пальцев. Цинсюань, разморенный вином, и правда почти заснул, когда над его головой раздался очень тихий, но очень серьезный голос брата: — Сегодняшний день не стоит твоих слез, бао бэй… У нас впереди целая вечность, в следующем году праздник Середины осени проведем вместе. — Обещаешь? — сонно отозвался Цинсюань и по лицу его расплылась такая широкая улыбка, что Ши Уду почувствовал ее кожей. — Если ты обещаешь занять место повыше восьмого, — насмешливо отозвался Повелитель Вод. — Серьезно, А-Сюань, восьмое? Только восьмое? Какой стыд! Ты позоришь мое имя таким результатом! И все потому, что ты слишком много болтаешь и слишком мало трудишься! Когда последний раз ты отвечал на чьи-то молитвы? Все твои добродетели заработаны мн… Ши Уду не смог закончить, потому что Цинсюань зажал ему рот ладонью и звонко рассмеялся — чтобы Ши Цинсюань ни сделал недостаточно хорошо по мнению старшего брата, тот всегда, с самого детства твердил что это оттого, что «диди слишком много болтает и слишком мало трудится!» — Хорошо, хорошо! Обещаю! — отсмеявшись, проговорил Цинсюань и хотел было убрать руку от лица брата, но Ши Уду мягко сжал его запястье и неспешно поцеловал сперва ладонь, а после и каждый тонкий пальчик. — Диди опять гладил карпов? А-Сюань, тебе же не пять! Отчего тебя так тянет к рыбам? — брови Ши Уду чуть сдвинулись, но голос остался мягким. — Ох, дагэ! Эти коварные, прожорливые создания меня еще и покусали! — Цинсюань опять рассмеялся и наконец отнял руку, чтобы мгновением спустя обнять брата. — Не меняй тему! Ты обещаешь? — Обещаю, — улыбнулся Повелитель Вод и прижался губами к шелковым волосам на макушке брата. Он никогда не нарушал данных А-Сюаню клятв, не собирался он делать этого и теперь. Вот только судьба уже решила иначе: это обещание Его Превосходительству не суждено было исполнить.