Победитель получает все

С высоты смотровой площадки две фигурки на размытом дождем песке выглядят совсем маленькими, словно игрушечные. Они борются, колошматят друг друга в самой примитивной, совершено животной драке. Но наблюдать за ними издалека, да ещё сквозь бронированное стекло совсем не противно, даже любопытно. Ин Хо почти убежден, что глубокоуважаемые вип-гости именно так и воспринимают происходящее. Как очень качественный фильм или рейтинговое реалити-шоу. Едва ли они могут по-настоящему оценить и прочувствовать то, что видят перед собой. Потому что, они всего лишь зрители, а не участники. Потому что когда играешь сам, буквально выгрызаешь зубами жизнь у смерти, убиваешь голыми руками, смотришь, как убивают другие, то испытываешь нечто абсолютно иное. И при этом вдобавок еще меняешься безвозвратно. В последнем у Ин Хо нет ни малейших сомнений. Никто из победителей не вернулся в большой мир прежним. Ин Хо смотрит на отчаянно сражающихся игроков, и невольно вспоминает себя пять лет назад. Финальный раунд всегда самый жестокий, и лицо того, с кем выходишь один на один, запоминается на всю оставшуюся жизнь. Здесь будет так же. В конце концов игрок 218 остается лежать, распластавшись в грязи, а игрок 456, хромая и подволакивая раненую ногу, все-таки ковыляет к треугольнику на голове кальмара. Он победил. И победил красиво. В вип-ложе до сих пор стоит фантомное эхо общего удивлённого вздоха после того, как игрок 456 яростно вонзает столовый нож не в своего бывшего приятеля, а в песок рядом с его головой. «Каков!» — восхищенно думает Ин Хо. И выиграл, и руки не замарал. У самого Ин Хо в свое время так не получилось. Но ещё большее потрясение ожидает всех зрителей дальше. Игрок 456 не завершает игру, а пытается её остановить. Этот обезумевший идеалист отказывается от денег, от спасительного многомиллиардного приза, лишь бы спасти того, кто, не моргнув глазом, убил бы его самого, сложись обстоятельства иначе. «Что с тобой не так?» — мысленно спрашивает Ин Хо. И сам же отвечает: «Все». Глупый неудачник, смешной болван, ни силы, ни хитрости, ни дальновидности — чистое везение. Его величество случай. За всю историю Игр это, пожалуй, самая неожиданная победа и самый внезапный победитель. Ин Хо знает, что на сто процентов прав. Ведь предлагая ему место Ведущего, Иль Нам настоятельно посоветовал ознакомиться с записями предыдущих сезонов. Вип-гости возмущены и расстроены. Впечатление от Игры практически испорчено. Этим людям не интересны чьи-то жалкие благородные порывы, им подавай хлеба и зрелищ. 456-й со своей проснувшейся совестью их скорее раздражает. Ин Хо изо всех сил старается удержать лицо. Он не может нарушить правила, хотя будь его воля, дал бы отмашку застывшему с револьвером в руке офицеру. В игре должен быть победитель. Должен быть тот, кто в очередной раз докажет всем насколько человек испорченное, жалкое и алчное создание. Если сейчас сердобольный 456-й вытащит отсюда своего приятеля-мудака, это создаст прецедент, заронит сомнение даже у таких прожжённых ублюдков, как вип-гости. Этого нельзя допустить. Но пока Ин Хо пытается найти лазейку, выход из патовой ситуации, положение внезапно спасает игрок 218. Глупость, видимо, передаётся воздушно-капельным путем. Иначе Ин Хо никак не может объяснить для себя это странное самоубийство. Вернее — жертвоприношение. Игрок 218 вспарывает себе горло одним решительным ударом. Себе. Не 456-му. Хотя вполне мог бы дотянуться, если бы постарался. Впрочем, какая разница. Ин Хо в любом случае чувствует облегчение. Его первый сезон в качестве ведущего, несмотря ни на что, удался. Вип-гости уходят. Их ждут катера и вертолёт. Солдаты и офицеры сдают посты. Рабочие приводят в порядок помещения. Ин Хо великодушно позволяет 456-му оплакать своего погибшего товарища. Ведь власть дается не только для того, чтобы карать. Иногда выгоднее и приятнее проявить щедрость. В отличие от потерявших интерес к происходящему вип-гостей, он сам не спешит покидать ложу и до последнего смотрит на сгорбленную спину, облепленную мокрой рубашкой с номером. Ин Хо невольно вспоминает, как эффектно 456 выглядел в строгом костюме на последнем ужине. Как все же обманчива бывает внешность. Как много решает красивая обёртка. Всего лишь более-менее приличная новая одежда по размеру, и вот перед тобой уже не неряшливый оборванец, а вполне привлекательный мужчина. Только номера на спине и у сердца немного портят картину. Ин Хо с удивлением подмечает, что, выпади ему такой шанс, он не отказался бы увидеть 456-го без этих обезличивающих нашивок. Их символизм для Игры понятен и неоспорим. Но конкретно для этого игрока номера больше неактуальны. И для Ин Хо они теперь неактуальны тоже. Рабочие все же забирают тело 218-го. А солдаты подходят к 456-му. Один маленький укол, словно укус комара — и новый победитель Игры мешком заваливается на бок. Дождь расходится сильнее. Там, где совсем недавно растекались багровые лужи крови, теперь просто тёмные разводы неопределенного цвета. В печи крематория совсем скоро обратится в прах последний проигравший в этом сезоне. Еще немного — и ничто на этом острове, кроме архива в тайной комнате, не будет напоминать о людях, участвовавших в недавней Игре. Ин Хо открывает на планшете досье 456-го, ещё раз, но уже внимательнее, изучает сухие данные и наконец запоминает его имя. Сон Ги Хун. Теперь он точно его не забудет. Ин Хо вдруг очень хочется ещё раз увидеть этого чудака из Сан Мун-дона. Желание, мягко говоря, странное. Но Ин Хо запрещает себе прямо сейчас его анализировать. Когда-нибудь позже… А пока ноги сами несут Ин Хо в кабинет врача. Настоящего, с лицензией и частной практикой, но такого же жадного до денег, как и его бессовестный коллега. Вот уж кого Ин Хо с удовольствием убил бы еще раз. И снова проклятое стечение обстоятельств. Не заявись сюда Джун Хо со своим расследованием, команду черных трансплантологов могли бы запросто проворонить, и игра пошла бы совсем по другому сценарию. Проходимец-врач, имевший фору в состязаниях, скорее всего обскакал бы остальных. А недоумок Ги Хун при всей поддержке Иль Нама вряд ли пережил бы без него «Стеклянный мост». Не было бы столько трагизма в смерти девчонки с номером 67. И 218-й, вероятно, умер бы от точного удара в сердце или в какую-нибудь крупную артерию, 111-й наверняка знал, куда бить, все-таки был хирургом, пусть даже никудышным. Но самое главное, тогда Ин Хо не чувствовал бы такой отчаянный, необъяснимый азарт, что гнал его сейчас по сплетенью коридоров и лестниц, прямиком туда, где в эту минуту подлатывали по мере возможностей наивного Ги Хуна, которому, наверное, впервые в жизни настолько крупно повезло. — Ему повезло, — говорит врач, заканчивая ушивать рану на бедре Ги Хуна. «Опять повезло», — повторяет по себя Ин Хо и усмехается под маской. — Здесь вообще царапина. — Врач показывает на широкий пластырь внизу живота. — С кистью только пришлось повозиться. Сухожилия. Ювелирная работа. Врач расплывается в довольной улыбке и смотрит выжидающе. Цену набивает, сомнений нет. — Я доложу о ваших успехах, — говорит Ин Хо и подходит вплотную у операционному столу, на котором лежит загруженный препаратами Ги Хун. — Когда он проснётся? — Через пятнадцать минут. Может, раньше, — отвечает врач и добавляет с глумливой улыбкой: — У нас хороший наркоз. Вкусный. Он уходит. А вот Ин Хо не торопится следом. Он вдруг думает о том, как распорядится своим выигрышем этот чудаковатый недотепа, которому жалко всех вокруг, кроме самых родных и близких — матери и дочери. Насколько быстро он спустит на ставках сорок шесть миллиардов, успеет ли хотя бы раздать долги, оплатит ли семье самую минимальную медстраховку? Исполнит ли последнюю просьбу погибшей девчонки с номером 67? Сжалится ли над осиротевшей матерью бывшего приятеля? Или все высокопарные обещания, данные на Игре, так и останутся запертыми в этих стенах? Стоит Ин Хо начать всерьёз размышлять об этом, и в внутри будто что-то смещается. Он ловит себя на том, что по-прежнему стоит рядом со спящим Ги Хуном и жадно всматривается в его осунувшееся, бледное лицо. Ин хо опускает взгляд ниже — к выступающим ключицам, к натянувшим тонкую кожу рёбрами, к впавшему, трогательно мягкому животу — и во рту мгновенно пересыхает. Он делает глубокий вдох, и в глазах темнеет. Отчего-то вид беспомощного, бессознательного Ги Хуна, дурацкие мысли о его будущих мотивах и предполагаемых поступках будят в Ин Хо чудовищные мысли и не менее чудовищные желания. Он разглядывает налившиеся фиолетовым синяки, запекшиеся ссадины, и сердце начинает биться чаще обычного. Это все до невозможности странно: белый свет врачебного кабинета, обнажённый, измождённый Игрой и свалившимися на него несчастьями Ги Хун, его расслабленная рука с воткнутой в вену иглой от системы, глубокая тишина и непонятный жар, неумолимо расползающийся по всему телу. Ничего подобного Ин Хо не чувствовал уже очень, очень давно. Последние пять лет он словно и не жил вовсе. Когда не стало той, ради кого он вступил в Игру, жизнь, может, и не потеряла смысл, но точно утратила вкус. До нынешнего момента Ин Хо даже помыслить не мог, что однажды все вновь изменится. Своей нелогичностью, излишней сострадательностью, раздражающей верой в людей и добро Сон Ги Хун из Сан Мун-дона разбередил в Ин Хо что-то такое, о чем он сам уже забыл. То, что заставляет кровь стремительнее бежать по венам. То, от чего тонко щемит в груди. То, от чего томительно тяжелеет внизу живота. Сон Ги Хун его заинтересовал. С ним Ин Хо сам захотел сыграть в какую угодно игру. Пользуясь положением и ситуацией, он снимает перчатку и легко проводит пальцами по лицу Ги Хуна — от виска до подбородка. Потом невесомо скользит по шее. Под подушечками ощущается мерно бьющаяся сонная артерия. Ин Хо замирает, будто поражённый громом. Очень жаль, что он не сразу обратил внимание на Ги Хуна. За несколько украденных минут не наверстать упущенные дни. А от навязчивых мыслей уже не избавиться. Ин Хо прекрасно знает, что в скором времени пересмотрит запись этого сезона и вовсе не для того, чтобы проанализировать ошибки. Он с убийственной четкостью понимает, что будет искать на кадрах Ги Хуна. Потому что до безумия хочется разобрать его на атомы, вспомнить, каким он был вначале и сравнить с тем, каким он стал в финале. Поймать в онлайне драгоценный момент излома, когда улыбчивое, такое подвижное, открытое лицо, что до сих пор подсвечивается на игровом поле, вдруг превратилось в суровую каменную маску. И проследить — о, обязательно проследить — как Ги Хун преобразится снова, оказавшись дома. Эти метаморфозы неизбежны, как смена дня и ночи. Но так, пожалуй, даже интереснее. Поддавшись порыву, Ин Хо легко гладит Ги Хуна по щеке, задевает большим пальцем губы и неожиданно ярко представляет, как ставит его на колени — прямо на чёрный мраморный пол в кабинете Ведущего — и тянет за встрепанные вихры, вынуждая заглянуть себе в лицо. От одной только фантазии бросает в жар. Но Ин Хо не убирает руку до тех пор, пока Ги Хун не начинает приходить в себя. Его веки дрожат, а лицо искажает гримаса боли. Ин Хо нехотя отстраняется и вызывает рабочих. Пора отпускать победителя в свободное плавание. Путь на пароме от острова до порта занимает не больше часа. «Всего час наедине», — с сожалением думает Ин Хо. Вообще ему совсем не обязательно сопровождать Ги Хуна в этом маленьком путешествии, но перед искушением порой так трудно устоять. Когда ещё выпадет возможность оказаться с ним один на один, не прячась за маской и не придумывая поводы? В другой жизни, быть может… Поэтому Ин Хо пристально рассматривает поникшую фигуру в старом спортивном костюме и даже не пытается бороться с собой. Да и какой в этом смысл? — Уже пришли в себя, игрок 456? — спрашивает Ин Хо, намеренно не называя его по имени, и Ги Хун вздрагивает от неожиданности, растерянно вертит головой, пытаясь сориентироваться в пространстве. С плотной повязкой на глазах и заведенными за спину руками это не так уж просто. — Вам какое дело? — огрызается Ги Хун, ерзает на сидении, крутит запястьями, пытаясь ослабить веревки, но тщетно. — Тебе крепко досталось, — напоминает Ин Хо. — Но ты умеешь удивлять. В ответ на его слова Ги Хун лишь кривится. Что, не нравится получать похвалу от врага? Какая досада. В отличие от подавленного Ги Хуна, Ин Хо, наоборот, испытывает небывалый эмоциональный подъем. В лимузине хороший бар, но вместо привычного виски он наливает себе шампанское. Почему бы не отметить собственную премьеру и окончание Игр? Пузырьки щекочут горло. От газа щиплет нос. Ин Хо залпом осушает бокал и пересаживается на сидение к Ги Хуну. Ги Хун ожидаемо вздрагивает и пытается отодвинуться. Ин Хо улыбается. Снова рассматривает его: невыразительное лицо, растрепанные волосы, давным-давно не бывавшие в руках хорошего парикмахера, худое, угловатое тело — ничего примечательного. Ничего такого, что притягивало бы взгляд. Но Ин Хо в самом деле теряет голову от его почти осязаемой ненависти и такого же явного смущения, от его животной настороженности и вполне человеческого смятения и, конечно, от того, что он совершенно не умеет притворятся и натягивать на себя разные маски. Не желая больше терять время впустую, Ин Хо кладет руку ему на бедро. Ги Хун дергается, отшатывается, восклицает ошарашенно: — Ты… ты что делаешь?! Отпусти! — Не суетись, — твёрдо говорит Ин Хо, крепче сжимает пальцы и добавляет уверенно: — Больше не будет больно. Расслабься. Сомнительные обещания на Ги Хуна едва ли действуют, но он действительно замирает в неловкой и не самой удобной позе. А большего Ин Хо пока и не надо. Он подается вперёд, придвигается почти вплотную, ослабляет хватку на бедре и начинает мягко его поглаживать — осторожно, ласково, будто пытается приручить и успокоить испуганное животное. Ги Хун краснеет, шумно выдыхает, потому что явно задерживал дыхание от волнения, в сотый раз вздрагивает и ежится. Тяжёлое до боли, яростное, тёмное возбуждение растекается внутри как мазут. Ин Хо почти уверен, что никто не прикасался к Гиху в таком смысле очень давно. Кому нужен стареющий неудачник с долгами? Вот одинокий миллиардер — совсем другое дело. На такой лакомый кусочек найдётся немало желающих. Но Ин Хо все равно будет самым первым. И Ги Хун точно никогда его не забудет, так уж устроена жизнь. От этих мыслей в паху ощутимо тяжелеет. Ин Хо думает, что легко мог бы навалиться на Ги Хуна сверху, подмять, сломать, заставить, прогнуть под себя. И Ги Хун бы поддался. Наверняка поддался. Такие, как он, не умеют иначе. Но зачем отнимать то, что при правильном подходе отдадут без боя? Почему бы не доставить удовольствие тому, кто, наверное, и слово-то такое забыл? Ин Хо скользит ладонью по внутренней поверхности бедра, поднимаясь почти неприлично высоко, а потом отнимает руку. Ги Хун шумно сглатывает и вертит головой, опять теряясь в пространстве. На лбу у него выступает испарина, и Ин Хо любуется влажными завитками, в которые сворачиваются его волосы. Он подцепляет лицо Ги Хуна за подбородок и вынуждает повернуться к себе. Удивительно, но Ги Хун больше не сопротивляется. Он часто, загнанно дышит, то смыкает, то размыкает губы, как будто силится что-то сказать, но не может подобрать слов. Ему безумно идёт такой ошалелый, потерянный вид. Ин Хо обмирает внутри, наблюдая за его реакциями на собственные вполне невинные действия. «Что же с тобой будет, если тебя разложить голым на постели? Если обстоятельно растянуть, если отсосать, изласкать и изгладить везде, а после хорошенько выебать?» — мысленно спрашивает он. Мягко гладит большим пальцем линию подбородка, пробившиеся щетинки покалывают кожу, и Ги Хун буквально выдыхает тихое «Не надо», пытаясь уйти от прикосновения. Напрасно. Ин Хо кладет ему вторую руку на стык плеча и шеи, осторожно сжимает, а потом подается навстречу и целует. Сначала просто прижимается губами к сухим подрагивающим губам, потом мягко прихватывает нижнюю, оттягивает, легко прикусывает. Ги Хун ахает и оживает. Начинает знакомо дергаться, и Ин Хо сжимает его плечо крепче, не давая отвернуться. Несколько секунд ничего не происходит, только кожу щекочет чужое кисловатое дыхание. Решив, что для передышки достаточно, Ин Хо вновь прижимается к его губам, но теперь быстро раздвигает их языком, проникая в рот. Ему кажется, что у Ги Хуна вкус жженого сахара, и это чистый восторг. Ин Хо продолжает его целовать, наслаждаясь терпкой сладостью, и медленно ведёт рукой от шеи к груди. Цепляет молнию на кофте, тянет вниз бегунок, следом сразу задирает футболку и прижимает ладонь к напряженному животу. Ги Хун опять пытается отодвинуться. И это уже просто смешно. Потому что в штанах у него горячо и твёрдо. Вставший член вызывающе натягивает ткань, и Ин Хо требуется вся выдержка, чтобы усмирить бушующее внутри пламя. Возбуждение сдавливает обручем голову, стучит в горле, скручивает пах приятными спазмами. Он ведёт пальцами поверх трусов Ги Хуна, чуть сжимает, гладит, и наконец добивается того, чего так жаждал. Ги Хун сорванно стонет прямо ему в рот, сперва неуклюже сгибается вперёд, а потом откидывается на спинку сидения, разрывая поцелуй и вскидывая бедра. Он так заведен, распален и прекрасен, что Ин Хо решает не мучить его долгими прелюдиями. Он сдвигает вниз резинку трусов и проводит раскрытой ладонью по нежной коже. Ги Хун все равно чертовски напряжен. Он жмурится даже под повязкой, кривит рот в беззвучном стоне, капли пота скатываются по его длинной шее. Невероятно соблазнительно зрелище. Обернув кулак вокруг полностью вставшего члена, Ин Хо наклоняется к Ги Хуну и прослеживает языком одну из солёных дорожек. От Ги Хуна прямо волнами прет желание, стыд и замешательство. Ин Хо читает его как раскрытую книгу. Он шокирован, обескуражен, ему явно не по себе от того, что вытворяет с ним Ин Хо. Но ещё больший раздрай вносит то, что Ги Хуну происходящее похоже действительно нравится. О, да… Ему очень хочется, чтобы Ин Хо дрочил ему дальше. Чтобы двигал рукой немного быстрее, чтобы сжимал сильнее и, главное, продолжал терзать губами, зубами и языком его шею. Иначе зачем он тогда, так приглашающе разводит ноги, так беспечно и доверчиво запрокидывает голову, подставляясь, так тихо, умоляюще стонет. У Ин Хо тоже крепко стоит. Член упирается в жёсткий шов, яйца наливаются тяжестью. Но он пока не спешит разбираться с этой проблемой. Успеется. Ги Хун вжимается затылком в сидение, закусывает нижнюю губу, распустившийся на его щеках румянец становится ещё ярче. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — шепчет Ин Хо, задевая губами ухо. — Разреши мне. «Разреши себе», — про себя добавляет он. Ги Хун лихорадочно облизывает губы, и единственное, о чем жалеет Ин Хо, что не видит сейчас выражение его глаз. Чтобы облегчить скольжение, он останавливается, широко лижет ладонь и сразу же возвращает её обратно. Ги Хун жадно хватает воздух, сдавленно охает. Его член истекает смазкой, подрагивает в кулаке, и Ин Хо двигает рукой все быстрее и увереннее, потому что понимает — до чужого оргазма остаются считанные секунды. Его наступлению не помешают ни связанные за спиной руки, ни плотная повязках на глазах. Кончая, Ги Хун выгибается на сидении дугой, длинно стонет сквозь зубы, и тёплая сперма толчками заливает пальцы Ин Хо. С ума сойти. От собственного неудовлетворенного желания тянет в паху. Ин Хо переводит взгляд на растекшегося по сидению Ги Хуна и чувствует непонятную досаду. Его внезапно злит то, как просто и безоговорочно капитулировал перед ним Ги Хун. А что, если на месте Ин Хо был кто-то другой? Что тогда? Эти мысли отравляют. Они бестолковы, нелепы и глупы, но разъедают душу, как кислота. Кое-как очистив их обоих салфетками, Ин Хо поспешно возвращается на свое прежнее место. Кладет ногу на ногу, но вовсе не потому что вальяжно расслаблен, а для того, чтобы прижать и скрыть неопадающий стояк. Даже натягивает перчатки, хотя в этом нет острой необходимости. Он вновь наливает себе шампанское и с наигранным равнодушием бросает: — Твоё здоровье. Игра была непростой. Ги Хун почти не реагирует, даже не поднимает и не поворачивает головы в его сторону. — Для чего? Зачем вы это сделали? Для чего? — его речь сбивчивая, но какая-то безразлично-монотонная. Ин Хо не нравится та двусмысленность, с которой звучат его вопросы. Но уточнять он не станет. Самолюбие не позволит. Лучше ударит побольнее. — Ты играешь на скачках, — подпустив равнодушия в голос, говорит Ин Хо. — Здесь то же самое. Только мы ставим на людей. Вы — наши кони. Но я не ожидал, что ты выиграешь забег. На этот раз ему удаётся пробить чужую броню. От возмущения Ги Хун аж привстает на сидении, подается вперёд, будто не доверяет собственному слуху. — Ты кто такой?! — яростно вопрошает он. Опять пытается высвободить связанные руки. — Считай, что все это было сном. И не таким уж плохим, как выяснилось, — добивает Ин Хо. Он смотрит на взбешенного Ги Хуна и наконец испытывает то удовлетворение, ради которого все затевал. Он пьёт до капли обиду Ги Хуна, его боль, горечь и ядовитую страсть. Пока Ги Хун отчаянно повторяет в пространство свой самый главный вопрос, Ин Хо надевает маску и включает подачу усыпляющего газа. На самом деле, он и сам не знает, кто он. Больше не лошадь, еще не хозяин. Но зато Ин Хо точно знает, что свой главный приз за Игру он уже получил. И это вовсе не деньги.