Там, где моё сердце бьётся

Ты никогда не найдёшь время для счастья, так как ты слишком занят попытками казаться сильным...

      Белая плитка сливалась перед глазами, превращаясь в одно полотно. Высокие стены уходили ввысь, теряясь с контурами потолка, а окна пропускали первые лучи солнца.       От усталости ноги едва передвигались, и Тэхён тихонько про себя чертыхался, когда в который раз бился кроксами в скрипящие колёсики. Пройдя высокую арку он завернул в своё терапевтическое отделение и тихо открыл широкие двери палаты.       — Доброе утречко, — поприветствовал он всех своих больных, по привычке в уме пересчитывая каждого из них, и в душе замер ледяной комок, когда он насчитал только шестерых, а на одной койке, у окна, лежал свёрнутый матрас, — Как вы себя чувствуете? — задал он всем вопрос, прекрасно понимая, что не такое уж оно и доброе, это утро, — Ну, что, мои хорошие? — и тем не менее нужно дальше жить, как бы ни было тяжело и грустно, — Сегодня вы неплохо выглядите, — сказал он первому пациенту, сидящему на койке, хотя прекрасно понимал его плохое настроение – сегодня ночью не стало его друга; Тэхён подошёл к альфе, пожимая тому плечо, боясь заглянуть в слезливые глаза мужчины, — Мне очень жаль... — Тэхён сам едва сдерживался, чтобы не разреветься, — Он... Был... — об этом всегда очень сложно говорить, но и скрывать правду нет никакого смысла – уж лучше переболеть, пережить утрату, пусть и больно это и несправедливо, чем тешить себя ложными надеждами на чудо, — Он был очень плохой... — омега почувствовал, как задрожал его подбородок, а глаза вмиг запекли, — Но... — сказать же нужно что-то, пусть это и заезженная тема, но даже и она порой может успокоить рвущееся от обиды, сердце, — Он в лучшем мире, поверьте...       — Как ты можешь знать, что тот мир лучше нашего? — вспылил пациент, а Тэхён всеми силами старался не обращать внимания на колкости и смог улыбнуться, но слишком кривой она получилась, и всё равно, на все попытки остаться собранным, горькая слеза скатилась по его щеке, — У вас, у врачей, на всё один ответ, — грубо и неприятно прозвучало, но и это пройдёт, Тэхён знает, что это всегда проходит.       Молчание в палате затянулось, и Тэхён почувствовал, как его покидают силы – словно кто-то из него вытянул маленький чопик, который всё это время держал в нём жизненную силу. И вот сейчас этот чопик вытянули, и он, кажется, просто сдуется и сложится безвольной тряпочкой.       Омегу накрыло туманом обиды, заслоняя ото всех присутствующих. Он вздохнул полной грудью, надеясь, что марево обиды пройдёт, и ему даже не нужно было видеть, как на лицах мужчин появляется вина, как они прячут взгляды, как виновато поджимаются их губы...       Тэхён смотрел вниз, как плитка искажалась перед ним, и отчаянно старался отогнать эту чёртову обиду, заменяя на корявую улыбку, но его накрыло...       — Простите меня... — не глядя ни на кого он вышел из палаты, не обращая внимания на шёпот за спиной, и побежал по коридору в сторону ординаторской.       Забежав в служебный туалет он присел перед умывальником, отпуская свою нервную систему. Слёзы потекли горячим потоком и в его мыслях возник тот самый дяденька, добрый и приветливый, как и его отец. Он даже и был чем-то схож с его отцом – такой же высокий и позитивный человек, с шутками-прибаутками для каждого, и для взрослого человека и для ребёнка. Карманы этого пожилого мужчины всегда были набиты конфетами, и не какими-нибудь дорогими шоколадками, вовсе нет, а простыми леденцами, но даже и эта мелочь вызывала улыбку у всех – от ма́ла до вели́ка...       Аджоси всегда первым приветствовал и врачей и медбратьев, да хоть любого встречного, желая им лёгкой работы и поменьше нервничать, а кто-то на него смотрел с неким неверием, словно вся его доброжелательность – это лишь наигранная доброта. Только это была действительно доброта, неподдельная и ненаигранная. У Тэхёна тоже была своя чуйка, или такой вот своеобразный термометр для каждого – он так определял по ним людей, нравится или не нравится ему тот, или иной человек. Тепло ли ему с ними, или же холодно.       По роду деятельности ему нужно было со всеми общаться одинаково и быть приветливым, ну или хотя бы не грубить, а вот именно с этим аджосси Тэхёну было комфортнее всего.       До поры до времени...       А именно до двух часов ночи, когда их подняли по тревоге.       Он и его коллеги бежали в ту самую палату, семиместную, где лежал их постоянный пациент с сердечной недостаточностью. Они уже почти породнились с ним, встречая этого пожилого альфу едва ли не раз в квартал, а вот последний его визит оказался, действительно, последним.       Реанимационные мероприятия начались сразу в палате, когда туда привезли всё необходимое оборудование, а остальные пациенты смотрели не дыша, боясь сдвинуться с места, и каждый надеялся, что наутро они услышат уже такое привычное,       – Та-та-та та-та!! Р-рота подъё-ём!! — и на всю палату загремит старинное радио с армейской и задорной музыкой:

«У солдата выходной – пуговицы в ряд!»,

и новый день начнётся с обхода врачей и с улыбками персонала.       А потом придёт Тэхён со своей гружёной тележкой и будет раздавать всем желающим, и нежелающим тоже, микстуры и укольчики, а тот самый дяденька будет говорить свою коронную фразу,       — Мы ещё с тобой станцуем вальс Бостон, милочек! — а Тэхён ему привычно улыбнётся, натирая место для инъекции на испещрённой от уколов, ягодице, и скажет, — Ну конечно же, куда Вы от меня денетесь! — и заканчивая свою работу, внимательно посмотрит в лист назначения, продолжая тихонько мечтать, — И не только станцуем, уважаемый, а Вы меня ещё и к алтарю поведёте! — и тогда и начнётся хаос между альфами, когда они, пусть и шутя, но будут делить между собой самого милого медбрата. — А кого ж ты выбрал, а, мило́к? — поинтересуются они, спрашивая наперебой, а сами будут поправлять причёски, хорохорясь между собой, да подмигивая друг другу, мол, «За кого ж пойдёт он замуж?», а Тэхён, улыбнётся им всем, ведь все они такие хорошие, и скажет, — Я между вами, как царевич, между семи богатырей! — он звонко засмеётся, мило закатывая глаза, — Сложный выбор! — и все дружно будут смотреть ему вслед, как омега уходит из палаты, оставляя после себя потрясающий аромат.       Ах, если бы так и было...       Только этого уже никогда не случится...       Сидя на полу Тэхён кусал губы, не в силах унять разыгравшуюся истерику. И ведь каждый раз он говорил себе, что это жизнь, и порой не всегда она справедлива, что так безжалостно отнимает от него хороших людей.       Он всегда корил себя, что от него, действительно, все уходили рано или поздно, оставляя его у разбитого корыта. Ушёл отец, его отрада и спокойствие, забрав с собой и сыновью частичку, ушёл бывший муж, поменяв его на более молодого и наглого, теперь вот ушёл и аджосси Мунбин, не дожив свой век. Просто душа его не хочет такое принимать, но как жаль, что дважды люди не живут, а то и трижды... А так хотелось бы успеть переделать всё то, что задумано и намечено, и сказать, что не было сказано вовремя...       — Ну вот вы опять, — услышал Тэхён за своей спиной неприятный голос, и поспешил вытереть слёзы, — Когда вы уже запомните, Тэхён-щи, что это неизбежно? — доктор Дехан холодно смотрел на омегу, — Ну и чего вы на этот раз раскисли? — он притянул ему свой носовой платок, — Никак не привыкнете к смертя́м? — омега отрицательно покачал головой, — А надо бы... — доктор сразу поменял тему, — Вы там всё закончили? — Тэхён знал, о чём он говорил, что работа есть работа, — Вот идите и заканчивайте и хватит распускать нюни!       Это было, как обычно, грубо сказано, но Тэхён и к этому тоже привык, что доктор таким образом выводит свой персонал из депрессии, ибо по-другому здесь нельзя – можно совсем потеряться, а это же больница. Здесь нужны люди с крепкими нервами, ведь так повелось, что больные доверяют только весёлым и оптимистичным врачам.       — Идите же! — Тэхён угукнул что-то и встал, глядя на себя в зеркало, и тут же поймав взгляд главного врача, стушевался, и по спине, в который раз, пробежали неприятные мурашки.       Не прощаясь он вышел с тяжёлым сердцем, хотя сейчас вся тяжесть перешла в другое русло – с того са́мого дня, когда он устроился на эту работу больше года назад, доктор Дехан смотрел на него весьма неоднозначно. Тэхён часто ловил его взгляд то на своих ногах, то на своём лице, но чаще на пятой точке. И ладно бы, если бы это был молодой мужчина, можно было бы и скидку сделать, но ему, позвольте, уже хорошо за пятьдесят, и можно сказать, что и ближе к шестидесяти, но видимо его пыл его ещё не унялся, и требовал выхода.       Хотя и сам Тэхён не юноша, как никак, а за тридцать лет уже перевалило. Да-да, уже столько, и когда только время ушло?       Только вот в чём загвоздка – Тэхён же один в их смене незамужний, а значит есть шанс, что он в активном поиске, и об этом думает не только вся сильная половина их коллектива, но и слабая тоже иногда задумывается, ибо как-то боязно... Тэхён ведь омега красивый, а красивый омега, да ещё и незамужний – это очень опасно, и начеку́ нужно быть всегда.       До́лжно признать, что доктор Дехан имел притязания и к другим омегам, и очень активные, между прочим, притязания, вот только не всё у него складывалось, как бы ему того хотелось! У него были разные омеги, только он не умел с ними нормально общаться. Была у него такая особенность, давить на слабый пол, а потом пользоваться их добротой, ну или же попросту их страхами. А кому захочется потерять такую работу, да и репутацию тоже, вот многие и соглашались на интриги. И самое интересное, что его супруг, прекрасно зная, каковым является его альфа, закрывал глаза на всё, и про себя перекрещивался, что слава Богу, он его не трогает.       И всё бы шло у него гладко, пока год назад в их коллективе не появился вот этот самый Ким Тэхён, и именно с этим омегой у доктора Дехана и не заладилось. Уж слишком недоступным оказался, ну или цену себе набивал таким образом, а это не на шутку злило и коробило доктора.       Возвращаться в палату не хотелось, но надо было, и Тэхён, зайдя вовнутрь, сразу понял, что атмосфера здесь была не из самых приятных – все словно выпрямились, ожидая его возвращения. И как только Тэхён бросил на них взгляд, так все взоры и потупили.       — Сынок... — отозвался один аджоси за всех присутствующих, и сразу встал, оттягивая пижаму, как гимнастёрку, — Ты уж прости нас, — попросил он прощения и как-то сразу стало неловко, и прежде всего Тэхёну, — Мы ж такие, как дети, как ляпнем чё-нить, а потом чувствуем себя дураками... — и развёл руки в стороны, мол и правда, ну что с них взять-то?       Омега глянул на них, выдавливая из себя улыбку, а потом вздохнул, что означало, мол, что конфликт исчерпан.       — А вот я сейчас на вас и отыграюсь, — пошутил он, заправляя лекарства по шприцам.       — А вот это по-нашему! — засмеялся самый смелый из них, переворачиваясь на живот, — Коли́, сынок, сколько душе твоей угодно! — и сразу оголил ягодицу, а потом глянул на омегу, — Только бы ты улыбался, милый, — и снова Тэхён не сдержался, пуская слезу, — Ты ж для нас, как солнышко!       — А вы мои лучики... — ответил Тэхён, и первая игла ушла, как по маслу.       Ночная смена, превратившаяся в обычный рабочий день, прошла, как в тумане. Ни врачи ни медбратья не имели ни одной минуты покоя. Казалось, что все больницы позакрывались, и только их заведение работало исправно, принимая нечётное количество граждан.       Тэхён только было собрался уходить домой, как привезли юного омегу с острым приступом аппендицита, а половина его смены уже ушла по домам, и только капуша Ким возился в раздевалке, вот его и схватили помогать. Потом привезли какого-то дедулю, с растянутыми связками, неудачно упавшего на льду, и пошло и поехало. Казалось, что конца и края этому не будет, и Тэхён чувствовал себя, как никогда вымотаным.       Тяжёлый день наложил на него свой неприятный отпечаток – огромные мешки под глазами, казалось, тянули всё лицо вниз, а позвоночник уже не мог выдерживать напряжение. Он едва мог передвигаться по мощёной дороге, скользя на каждом шагу, и его ступни, то и дело, разъезжались по скользоте.       Ноги гудели, как высоковольтные столбы, стопы пекли, а каждое, и даже самое незначительное движение, давалось с трудом. Под очередным фонарём он посмотрел на свою, растянувшуюся в разные стороны, тень, и силы просто покинули его, когда он рухнул на лавочку. И такой усталостью накрыло его, ну хоть волком вой! Всё, чего хотелось ему, это поскорее прийти домой, принять душ, и наконец-то упасть на подушку, погружаясь в сон. Глаза сами закрывались, а веки были тяжёлыми, будто свинцом налитые, и так хотелось просто прикрыть их, хотя бы на пару-тройку минут... Но именно в такие моменты Тэхён старался держать глаза широко открытыми, только бы не заснуть, наученный и опытом и временем, что в сон можно погрузиться за считанные секунды. Мыслями он уже был дома, где на его подушке развалился огромный белоснежный гусь, которого он любил обнимать по ночам.       До дома оставалось метров двадцать, не больше, а ноги его едва двигались. Свернув на свою улицу Тэхён замер на секунду, когда ему показалось какое-то непонятное движение на ближайшей лавочке, находившейся в тени большого дерева. Первая мысль, посетившая его, была конечно же о молодёжи, спрятавшихся от посторонних взглядов, но почему-то внутри всё похолодело, а в солнечном сплетение завязался узел страха.       Тэхён прислушивался к постороннему шуму, вмиг отрезвивший его ото сна. Всё тело напряглось, когда он снова услышал чей-то тяжёлый выдох, а потом всё замерло, но леденящий душу страх заставил его резко обернуться. Он озирался по сторонам, уже и позабыв о сне, как с той самой лавочки снова раздался голос, больше похожий на хрип.       Его окатило ледяной волной страха, и Тэхён побежал домой, что было силы.       Добежав до своего переулка он остановился, вглядываясь в темноту, а потом что-то внутри него затрепетало – сердце бешено забилось, как будто что-то предчувствуя. Превозмогая страх, он вернулся туда, держа на готове газовый баллончик, а другой рукой уже доставал телефон.       Как только фонарик зажёгся, Тэхён обомлел от увиденного...       На лавочке лежал незнакомец и вид его был весьма удручающим – он был одет совсем не по погоде, в тонкую футболку и какую-то нелепую фуфайку, словно та была с чужого плеча, и можно было бы смело его определить, как бездомного, или беспробудного пьяницу, но внутри что-то шептало, что это совсем не так. Тэхён медленно повёл фонариком вниз и тут случился ступор – его брюки! Они не были ни потрёпанными ни порватыми, даже наоборот – ткань эксклюзивная, дорогая, а вот его ноги... Они были босыми, а пятки в жутких кровоподтёках.       В такую вот погоду и ходить босиком?! Тут явно что-то не складывалось!       Он обошёл лавочку и перевёл фонарик на лицо и тут же отскочил в сторону, едва ли не падая на льду! Всё лицо незнакомца было в ссадинах, синяках и крови. На губе застыла кровавая корка, а по всей челюсти расплылся огромный синяк.       — Боже... — прошептал Тэхён, в ужасе закрывая рот, и сразу огляделся по сторонам, а вдруг кто-то услышит его и они помогут? – Э-эй, — тихо позвал он мужчину, и тот снова захрипел, поворачивая голову, — С вами всё в порядке? — и сам себе дал мысленную оплеуху – ну как может быть в порядке избитый кем-то человек? — Вы слышите меня? Ээ-й?..       Тэхён слышал, как его голос дрожал, но чёрт побери, он в такой ситуации ещё не был! Да, он медик, но это же совсем другое! К ним в больницу привозят всяких разных пациентов, но привозят же! А этот лежит здесь, и явно же, что он пришёл сюда не сам! А если и сам, то явно не по своей воле находился здесь.       Тэхён обернулся, заметив, как по парку шли двое мужчин, и хотел было их позвать, но те свернули на другую сторону, так и не заметив в тени непонятное копошение, а кричать им во след почему-то стало страшно. Наклонившись над мужчиной, Тэхён смог рассмотреть его – на вид ему было около тридцати лет, или чуть больше, хотя из-за повреждений определить возраст было сложно.       Осмелившись, Тэхён наклонился ещё ниже, вдыхая его запах, и не почувствовал ни алкоголя, ни запаха грязного тела – от него пахло кровью, а ещё очень дорогим парфюмом.       — Вы чего это тут разлеглись, а? — он на всякий случай потряс его за плечо, а потом, уже по своей привычке, взял его руку, слушая пульс – тот едва прослушивался, — Мужчи-ина-а-а! — Тэхён снова позвал его и хотел было отойти, как вдруг незнакомец схватил его за руку!       И такой ледяной ужас омегу объял, а крик так и замер посередине горла. Хватка была настолько крепкой, что Тэхён не сразу смог выбраться из цепких пальцев, но как только у него это получилось, так рука мужчины сразу безвольно упала. Но, как ни странно, но именно сейчас Тэхён смог себя взять в руки.       Скрученная спираль тревоги и ужаса постепенно исчезала, а на их место приходила собранность. Его будто кинуло из одной крайности в другую. Диапазон эмоций тут же сократился, а мысли стали ясными и холодными. Он быстро прощупал его ноги, и они оказались совершенно здоровыми, а значит он сможет дойти самостоятельно. И только глянув на его босые ступни, Тэхён покачал головой – с этим придётся что-то делать. Скинув свои сапожки он снял с себя тёплые носки, и сразу одел их на незнакомца. Приподняв его, он усадил мужчину на спинку лавочки, а сам принялся тормошить его.       И это подействовало!       Мужчина открыл глаза, затуманенным взором рассматривая человека перед собой.       — Вы сможете идти? — спросил Тэхён и показал в сторону, — Тут недалеко... Каких-то двадцать метров! — мужчина неопределённо замотал головой, будто струшивая с себя непонятное ощущение, — Пойдёмте! — времени на посиделки не было – становилось холоднее, — Ну давайте же! — Тэхён подсел к нему на лавочку, закидывая руку на себя, и начал вставать, но, как оказалось, тот был крепким мужиком и сразу его поднять не удалось, — Если вы не поможете мне, то тут и останетесь! — выдавил Тэхён из себя, и тут мужчина, собрав последние силы, встал.       Ковыляя по промёрзлой дороге, Тэхёну казалось, что они от дома всё дальше, а незнакомец с каждым шагом всё тяжелее. И где-то даже блестнула мысль, что может быть всё это зря? Ну чего это он играет в самаритянина, ну в самом-то деле! Но тут же отбросил её, стыдясь самого себя – он же медик всё-таки! И вот этот его глупый альтруизм шёл впереди него, неся знамя милосердия и безвозмездной помощи.       Стукнув ногой калитку та распахнулась и ударилась о штакетник. Дорожка к дому была очищена и посыпана песком и это уже было хорошо!       — Ещё совсем немного, — подбадривал он мужчину, или скорее всего себя, пока сам шёл из последних сил, — Пап! — крикнул Тэхён, уже чувствуя, как катилась слюна от усталости, — Па-а, помоги! — дверь открылась, и на пороге появился высокий омега с полотенцем в руках, — Скорее, пап, я уже не могу... — и силы просто покинули его, когда мужчина рухнул на землю, потащив за собой и Тэхёна, заваливая их обоих на бок.       — Господи боже мой! — закричал старший омега, — Это что такое?! — он всплеснул руками, спеша на помощь, — Кого это ты на этот раз притащил домой? — Тэхён не обратил внимание на колкие слова родителя, — Где ты его нашёл? — не умолкая и причитая, омега помогал сыну поднять тяжеленного мужика, — Откуда у тебя такая любовь ко всем страждущим, Господи, Тэхён? — он возмущался, но помогал тащить в дом бесчувственного человека, схватив того за ноги, пока Тэхён держал альфу за руки, а голова несчастного альфы мотылялась, как разодранный мяч.       Как огромный мешок, они заволокли его в дом и закинули на диван в маленькой гостиной.       — Ну нихрена себе находка, — отдышавшись от тяжёлого труда, сказал папа Тэхёна и глянул на сына, — Тебе уже и повзрослеть бы пора, сынок, — омега недоумённо смотрел на своего взрослого ребёнка, пока сам Тэхён стоял в ступоре и не знал, что и делать, — Ну ладно котики там всякие и собачки – это я ещё могу понять, но это..? — омега ожидал от сына хоть каких-то объяснений, но по-видимому Тэхён был тоже в шоке от себя и своего решения притащить в дом чужака, заместо того, чтобы вызвать скорую на место, — Почему ты его сразу сюда притащил? — омега понял ход мыслей сына, — Чё не к себе на работу? — и не дожидаясь ответа от единственного сына, он пожал плечами, — Этого, значит, тоже на передержку, да? — хоть и звучало это комично, но совсем не было смешно, — Давай я сам позвоню в скорую, — и он пошёл за телефоном.       — Пап, не надо! — заметался Тэхён, предупреждая попытки родителя сделать звонок, — С ним ничего страшного не случилось.... Наверное... Да и потом, — он смотрел на папу и не знал, что ещё сказать, и спустя несколько секунд ответ сам нашёлся, — Время покажет...       — Время... — продублировал Ким Сокджин, тяжело вздыхая, — Оно так быстро уходит... — ну вот опять...       Тэхён тихо вздохнул, зажимая губы, и, чтобы не смотреть на папу, стал рассматривать пострадавшего.       — А помнишь..? — вот так начинается всегда, а потом и заканчивается слезами, — Ты был маленький... — ну конечно, он это помнит и знает всё наизусть, — Погода плохая была... Дождь и так промозгло было, — омега встал и тяжело подошёл к окну, и пусть там темно было, но он смотрел куда-то во двор, будто там действительно было пасмурно, как в то самое утро, и смотрел в своё отражение, а видел своё прошлое, — .....Я варил тебе кашу, а ты всё никак не хотел просыпаться, — Тэхён глянул на папу, как у того опустились плечи, будто вся тяжесть прожитых лет давила на него бетонной плитой, и ему стало тяжело, ибо именно с этого монолога и начиналась та самая боль, — Сначала молоко сбежало, а потом и каша подгорела... А дождь лил, как из ведра, — казалось, что эти два события никак не должны быть связаны между собой, но Тэхён и это помнил тоже, и ему снова стало стыдно, что он тогда не стал её есть, и папа, так и не дождавшись, когда омежка осилит ещё хотя бы пару ложек, выбросил остатки в мусорку, — А твой отец... — Тэхёну по сердцу резануло, когда он услышал тяжёлый всхлип, — Для него всё казалось таким простым... — Тэхён закрыл глаза, представляя отца, этого высокого и красивого альфу, — И я не знаю, что на меня тогда нашло, — Тэхён услышал, как папин голос дрогнул, как в нём проскользнула вина, полосуя и тело и мысли, — Может быть это погода так на меня повлияла, или я просто устал...       И в который раз Тэхён с грохотом свалился в своё прошлое, в тот омут памяти, туда, где было и сладко и горько...       До его шести лет они были с отцом, не сказать, что близки́, а просто отец и сын. А потом, когда омежка пошёл в школу, вот тогда-то и начала назревать их дружба.       Да-да, именно дружба!       Ведь родители, они, как правило, занимаются обычными делами – накормить-одеть-обуть, а там уже пусть улица их воспитывает и школа. А родители, это как что-то, без чего нельзя.       Ну нельзя же предложение составить только из союзов и наречий, тут и главные члены предложения должны быть. Вот так и Тэхён – был таким вот наречием, ну или союзом, соединявшим эти самые главные члены предложения.       Как-то отец зачастил приходить домой под шафе́, пока папа был на работе. Тэхён просыпался от шороха и шёл на кухню, а там батя опять пьяный... Мальчик замирал на пороге, а сам и не знал, что ему делать – то ли бежать в свою комнату, то ли стоять и пялиться. Отец так глянет на него исподлобья, а сам ест картошку, да не палочками ест, а прям руками хватает, и огурец кусает солёный... Рассол капает на майку, да на пол, а Тэхён взглядом своим следит, как жидкость растекается, а батя его руками растирает, да только сам не понимает, что этим хуже делает... Рассол впитывается в посеревшую, от времени, майку, а отцу вроде и стыдно, что его ребёнок так пялится...       — Ты это, слышь... — начинал он говорить несвязно, а омежка весь и сжимался, ибо он как-то поначалу сторонился пьяного бати, ведь слышал от друзей, что пьяные альфы – они ж дурные, — Папке только не говори, лады? Что я... Это... — и на себя пальцем указывает, мол, пьяный он, — Ты же знаешь, как он не любит это дело, — а Тэхён ведь и знал, что папа страсть как не любил, когда муж его домой приходил выпивший, — А я тебе, если хочешь, мороженое куплю, — вот-те-нате, мороженое он ему купит!       А мальчонка-то и рад, это же мороженое, кто ж от такого откажется? И вот тут Тэхён даже и осмелел, ну не будет же он батю выдавать...       — Ты ешь-ешь, — шепчет он отцу, а сам как бы и на стрёме стои́т, ну батя и давай по холодильнику шнырять, голодный же поди после водки-то...       А потом Тэхён своими ручонками под краном застирывал отцову майку, чтобы папа не увидел, а то заругается же, что отец её испачкал, денег-то в доме не ахти и на новые майки, как бы, их и нету... И долго потом проветривал комнату, пропахшую перегаром, а после смотрел на спящего отца, и хихикал, как тот храпел и булькал, как дряхлый стартёр от старого движка.       И вот после того случая они стали часто встречаться по ночам на кухне. Странно да? Вроде родные люди, отец и сын, и как-то сдружились они, и часто стал батя приходить домой под тем самым шафе́, что порой и веселило мальчонку, ибо батя становился таким весёлым. И такая вот у них появилась тенденция, где-то раз в неделю, что только папа на работу в ночную смену, а батя домой, да навеселе́...       Только удивлялся омежка, чего это отец смеётся, а глаза-то у него слезливые и до боли грустные...       Альфа его посадит к себе на колени, и давай с ним песняка шёпотом петь, бо в голос же нельзя, там и собаки могут залаять. Дитю бы спать надо, а то завтра в школу вставать рано, а ему-то и не спится, тут же с отцом весело рядышком сидеть, вот только не понимал омежка, чего это отец обнимал его так рьяно, и к себе прижимал, да всё прощения просил за своё поведение, да маленькие ладошки целовал...       А потом Тэхён глотал слёзы, когда слушал, как папа чехвостил отца, что опять тот деньги про́пил. Маленький омежка, спрятавшись за штору, одним глазком через рваную дырочку смотрел, как пону́ро сидел отец на стуле, пока папа не знал, какие бы ещё слова ему сказать, чтобы больнее сделать.       Альфа украдкой глянет на сына, на его босые ножки за шторой, да и подмигнёт ему, а омежка засмеётся сквозь слёзы, а сам за ладошками прячется, чтоб самому бы не схлопотать от папы.       «Да разве это беда, Господи?!», — сам у себя спрашивал малец, — Ну он же пришёл домой, а значит всё хорошо! И мороженое купил, ведь обещал же...»       Долго они тогда ругались, и папа всё говорил, что мол, на кой хрен ты нам с сыном такой сдался, если пьяница и пропойца!? И гнал его из дома, мол, ночуй где хочешь может быть быстрее протрезвеешь!       А Тэхён уже и заприметил, что отец уходил спать в сарай, куда ж ему идти-то – другого ж места и нету? И только он слышал, как папа храпеть начинал, так тихонько и на цыпочках выходил из спальни, и отцу относил свой ужин, спрятанный в столе, и там они до поздна сидели и жались друг к дружке, укутавшись в одном пледе, как цыплята, а потом Тэхён возвращался домой, и так надеялся, что папа отца простит, ведь он такой хороший...       Именно тот день оказался зна́ковым, или роковы́м, кто ж его знает...       Будто тень какая-то над ними над всеми нависла, когда Сокджин, собирая сонного сына в школу, не мог собраться сам, и всю свою злость выплескивал на мужа и на капризного ребёнка. А кому ж понравится вставать в то кромешное время, когда спать хочется так сильно, будто полжизни не отдыхал.       Джин смотрел на часы, как стрелки неумолимо приближались к тому времени, когда пора было выходить, а Тэхён всё ещё пу́тался в колготках и придумывал новые беды, только бы не идти в школу. И тут ещё и Намджун с похмелья воду пил и бубнил что-то под нос, нервируя омегу ещё больше.       На работу альфа уходил, а Джин вслед ему бросал такие страшные слова, что мол, горбатого могила исправит, и ругался матом, да всё проклинал тот день, когда сду́ру пошёл с ним в ЗАГС...       — Да чтоб тебя черти побрали! Да чтоб тебе света белого не видеть! — крикнул папа в сердцах ему в спину, и в тот самый миг в душе у омежки что-то и оборвалось – сердечко, кажется, биться перестало и дыхание замерло, когда отец обернулся и глянул на сынишку таким взглядом, что в маленьком тельце всё похолодело – на мужском лице такая тоска появилась, а по лицу слеза потекла...       Отец улыбнулся сыну, только такой отчаянной была эта улыбка.       Да кто ж знал, что в каждом часе имеется своя лихая минута, и порой именно она и превращает жизнь в горькую реальность. Брошенное слово страшнее пули бывает – поражает сердце, а порою и жизнь искажает.       Прогремело тогда что-то страшное на весь их маленький городок, всполошив и белый свет и тьму холодную.       Беда пришла, окаянная...       И сказать, что нежданно-негаданно, так и не скажешь – риск каждый день был и всегда руководство было начеку.       Но видимо расслабились все, и судьба решила напомнить людям, насколько они слабые перед её роком.       Взрыв...       Такое короткое слово, всего-то пять букв, а жизнь перевернуло, разделив многие судьбы на До и После. Не нашлось ни одной семьи, кого бы не затронуло это горе, ведь городок шахтёрский – кто-то работал под землёй, кто-то на поверхности, кто-то, у кого ума было больше, тот в кабинетах да при чистых ручках сидел, да на хорошей зарплате.       Тэхён никогда не забудет тот день, когда папа строго-настрого наказал сынишке из дома ни шагу ногой, а сам, шатаясь от страха, побежал к шахтному управлению, куда и многие устремились, как дождевой поток.       Туда уж и скорая с пожаркой неслись, пугая всю округу своей сиреной, и все друг другу только и задавали вопросы и плакали, наперебой выспрашивая, есть ли выжившие?       Да разве Тэхён послушал родителя, когда бросился за ним следом? Он помнит, как папа кричал что-то, бегая от одного человека к другому, как в глаза им заглядывал, как имя любимого человека вопил своим страшным голосом, разрывая сердечко сынишки, и как волосы рвал на себе...       Тэхён стоял и смотрел, и так по-детски молился, глядя в небо-небушко, только бы отец его не пострадал и вернулся бы домой живой и невредимый, ведь он ему ужин оставил свой...       Половинку котлеты и макароны, а он... Он так и не вернулся...       Папа постарел тогда резко и чёрный ходил, будто само́й землёю окроплён был, и долго свой платок не снимал ни с головы ни с плеч, да всё сидел и в окошко смотрел – а вдруг...       ...Вот прям сейчас калитка и откроется, и войдёт его Намджун, самый любимый человек, хоть пьяница он и пропойца. И вот стал бы он в их палисаднике и посмотрел бы в окошечко, и улыбнулся бы ласково, глядя, как там его семья сидит за столом, и букву за буквой пишут. И сынишка почувствовал бы взгляд отца, и побежал бы к нему, забывая и про домашку и про палочки-чёрточки, да как запрыгнул бы на руки эти сильные, утопая в их тепле, как маленькая букашечка, и пусть глазки у бати опять соловьиные были бы, опять бы навеселе пришёл, но он бы пришёл...       Папа закатил бы глаза, что опять всё учение коту под хвост, да и пошёл бы на кухню мужу готовить ужин, и бурчал бы что-то под нос без остановки.       И вот бы да кабы, да время то вспять вернуть! Да махнуть бы рукой, да сказать бы,       — От паразит! Опять налакался где-то, — и дать бы ему подзатыльник, да чтобы зубы клацнули, а потом бы и улыбнуться, что всё равно он самый хороший, пусть и пьяница...       Да и пьёт-то он не особо, чё уж там горевать-то, Господи, ну прибухнёт он по пятницам, так домой же идёт... Да и руки́ ж никогда не поднимал, боже упаси... Ах, если бы да кабы, да быть умнее и расторопнее, и знать бы, где соломку подстелить...       Тэхён замирал на пороге комнаты, боясь к папе подойти, пока тот плакал в платочек, а сам омежка смотрел на фотографию в чёрной рамке, где отец его, оперевшись на какой-то забор, стоит и улыбается, солнечно так, и ямочки на щеках его так и остались. И сколько бы времени не прошло, омежка сердцем слышал его голос, узнаваемый такой, родной...       Папа на могилку к нему ходил часто, едва ли не каждый день. Тэхён это знал и видел, как уходил он, якобы за хлебушком, а приходил, как с креста снятый, и потом сам себя проклинал за свой язык, что беду и накликал...       И осталась от него только оболочка...       Он вставал по утрам, он ходил на работу, за покупками ходил, жил как-то... Только никто не догадывался, что в той оболочке и жизни-то нет больше. Это он с виду прежний, а сердце разбитым было из-за своей же глупости. Он вроде и улыбался ребёнку, да и родственникам, только никто не знал, что этой улыбкой он защищал свою пустоту и рану, к которым лучше не прикасаться. Ему говорили, что он сильный, а папа молчал и головой кивал, а в глазах и слёз-то не было – их в душе немеряно собралось... Целый океан...       Вскоре стала меняться погода, и ночные заморозки превращались в скрипучий мороз, и они вдвоём смотрели, как их палисадник засыпает первым снегом, только радости в доме не прибавлялось. Тэхён боялся расспрашивать у папы, почему так много омег поодевали чёрные платки, хотя кажется, что он и догадывался, и тихонько глотал горькие слёзы. И просто не хотел расстраивать папу ещё больше, ведь сам безбожно скучал по отцу.       Омежка, дабы заполнить своё одинокое сердечко, стал таскать домой брошенных щенков и котят, порой и целый кошачий выводок в коробке принёс, только удача, видать, отвернулась от него, ибо ещё слепые котята, у которых и пуповинка не обсохла, так и умерли к утру, ведь кошки-мамы ни у кого не нашлось, а с пипетки малыши ещё не умели сосать. В одном гробике он схоронил пять комочков, а потом долго горевал над холмиком, обещая себе, что обязательно станет помогать слабым и обездоленным, и неважно – две ноги у них, или четыре, плюс хвостик с ушками...       Другие дети играли с Тамагочи, раскармливая и выращивая электронную зверушку, Тэхён играл с настоящими и живыми зверьками, радуясь, что хоть одну-две маленькие жизни у него получилось спасти.             ....И пока Тэхён из своих омутов памяти выкарабкивался, как из глубокого колодца, так и не заметил, что его профессионализм взял контроль над его чувствами, да и над телом тоже.       Папа ещё смотрел в окно и говорил обрывками фраз, вспоминая свою молодость ушедшую, а Тэхён уже успел и осмотреть пострадавшего, так сказать, провести первичный осмотр. И слава Богу, что так и не нашёл на нём никаких повреждений. Он спокойно обработал ссадины и синяки и поставил несколько уколов. А потом с какой-то безнадёгой смотрел на миску остывшей воды, окрашенной кровью, на бинты и вату, на пару пустых шприцов. А затем он перевёл взгляд на мужчину, и пальцы его дрогнули, роняя флакон какого-то лекарства.       У омеги, как и в тот день, когда он с отцом в последний раз виделся, внутри что-то дрогнуло и сердце затарахтело, а дыхание замерло на какие-то мгновения.       Альфа с интересом смотрел на омегу, взора не отводя. Один его глаз был заплывшим, но зрачки-то горели, как угольки, и так застыли на красивом омежьем лице. А потом Тэхён заметил, как тот сглотнул слюну, и это незначительное движение позволило им разорвать этот затянувшийся зрительный контакт .       И чего это вдруг их так накрыло?!       Оба вдруг покраснели, как дети, отводя взгляды, оба стушевались, как юнцы, а после их снова поразило чем-то, когда они глянули друг на друга.       — Вам... — Тэхён почувствовал, как сдавленное горло едва пропустило звуки, и он прокашлялся, заправляя светлый локон за ухо, — Вам не о чем беспокоиться, — сказал он уже тише, почти шёпотом, чтобы голосовые связки не подвели его снова, — Вы в надёжных руках, — и на эти слова альфа перевёл взгляд на эти самые руки, а потом снова глянул на омегу, сразу посмотрев ему за спину, и Тэхён резко обернулся.       — Очнулся, — тихо сказал Сокджин, рассматривая альфу, и даже не стал скрывать своего надменного тона, — Не мешало бы вам в полицию обратиться, молодой человек, и в больницу, а то мало ли, — и было непонятно, к кому он адресовал эти слова, ибо глянул на обоих поочерёдно, но зыркнул на сына, — Ну а чё? Может быть он преступник какой-то?       Старший омега совсем не собирался скрывать своё отношение, и фыркнул, когда его слова не возымели никакого значения. В комнате стало слишком тихо, хотя и до этого шумно не было, а сейчас эта тишина звенела и неловко было её разрывать.       — Как вы?.. — Тэхён почувствовал, как его щёки покрываются румянцем, когда альфа на него глянул виноватым взглядом, — Как вы себя чувствуете?       — Голова... — было видно, что ему тяжело говорить, — Немного кружится голова, — прошептал мужчина, а Тэхён снова почувствовал те же самые мурашки, только сейчас они оккупировали его спину, — Вы меня простите, ради бога, я... Я наверное пойду... — он хотел было встать, но омега уложил его обратно, — Я не хочу вас стеснять, правда... — альфа начал оправдываться, но, столкнувшись с укоризненным взглядом, послушно лёг на подушку.       — Вот отоспитесь и завтра пойдёте, — хрипящим голосом ответил Тэхён, и сразу переключился на другое, — Ну ладно, — он стал убирать после себя, — Вам действительно нужно поспать, — а потом добавил уже тише, — Да и мне тоже...       Мужчина ещё долго смотрел на дверной проём, куда ушёл этот красивый омега, а потом он слушал, как в другой комнате шурудят печку, как разгораются дрова, как засыпают уголь, как скрипит он, набираясь жаром, и как становится тепло. Его сморила усталость, и он смутно вспоминал, как сидя в поезде он смотрел на документы и на пустое место для своей подписи. И видел, как чья-то рука подливает ему виски, а он, прекрасно зная, что этого не следовало бы делать, всё же пьёт до дна. Ещё какое-то время альфа чувствовал в себе силы, а затем его тело стало превращаться в кисель, а конечности будто вовсе не его становились. Язык тяжелел, веки смежались, в голове становилось пусто, и с каждой новой секундой набирал обороты какой-то непонятный свист. Ещё какое-то время он видел, как в большом окне купе поезда меняются пейзажи, как он смотрит на своё отражение со сведёнными бровями, а потом всё стало смазываться, как в каком-то дурацком сне. В следующий миг он упал на пол, и глаза ухватили чью-то обувь, а затем он чувствовал на себе удар, потом ещё один, только не мог никак ответить. Его несли куда-то, ухватив за руки и ноги, а после его ошпарило резким холодом, проникающим до мозга костей, и чей-то далёкий, как эхо, голос, позвал его...       — Э-эй... С вами всё в порядке?