Увидев ее один раз, Эймонд больше не смог отказаться от нее.

Увидев ее один раз, Эймонд больше не смог отказаться от нее. Кормилица из Харенхолла, вдвое старше него, по слухам, ведьма, была принцу-регенту милее всех молодых девиц, живших там же. Эймонд выбрал ее как военный трофей, с которыми солдаты обычно обращались крайне мерзко. Но он не был солдатом, а случай не был обычным. В Эймонде пылал юношеский огонь, однако он был из тех, кто умел его сдерживать. Удивительная нежность и страсть существовали в нем крайне гармонично. Алис была первой женщиной, которую он любил так. Эймонд не мог представить, что сумел бы когда-то с ней разлучиться. Она была с ним везде, и любой, смевший сказать что-то нелестное о выбранной принцем-регентом, рисковал лишиться языка. Эймонда не волновали слухи. Его Алис не могла быть ведьмой. Недалекие люди, крайне завистливые, распускали эти слухи — в этом Эймонд был уверен. Ночью Алис учила его тому, что узнала за жизнь сама. И он не возражал. Эймонду нравилось, когда она садилась на него, каждую ночь рассказывая о чем-то все более и более извращенном. И они пробовали. И Эймонд получал такое удовольствие, о котором раньше, в столице, не мог и мечтать. Алис утешала его по ночам, когда он, мучимый кошмарами, не мог уснуть. Она позволяла Эймонду прижаться к себе, плела из белых волос косы. Иногда даже напевала колыбельные, которыми успокаивала младенцев. Эймонд растворялся в этой женщине, сливался с ней в одно целое. Она была предназначена ему судьбой. Алис умела унять его боль, заглушить гнев, разделить с ним радость и горе. Она стала важной частью Эймонда, и он сам не понял, как и когда это случилось. Она стала тем, что ослабило его. Но впервые за всю жизнь Эймонд не боялся этого. То, что он получил взамен, было дороже одной бреши в, казалось бы, неприступной стене, которую он выстраивал годами. Эймонд, сколько себя помнил, не был шибко заинтересован в делах любовных, в отличие от своего старшего брата. Эймонд занимался сколачиванием из себя того, кто внушал бы страх и уважение. Чьи слова имели бы большой вес в управлении Семью королевствами. И сейчас, здесь, в Харенхолле, самом, казалось бы, неподходящем для этого месте, он раскрылся с совершенно новой для себя самого стороны. И сначала эта сторона даже вызывала отторжение, будучи уж больно похожей на то, чем страдал Эйгон. Но Эймонд быстро закрыл и эту брешь в стене убеждением, что они с братом не могут быть похожи ни в чем. В этом тем более. Эймонд отдавал всего себя Алис. Испытывал к ней то, что уж точно не должен был испытывать мужчина к военному трофею. К женщине, которая не была его женой. К женщине, которая должна была просто стать той, кого Эймонд взял бы в одну ночь, а после забыл. Но этого, к сожалению или счастью, не случилось. Алис была с ним до конца. Даже в моменты разлуки мысли Эймонда неприлично часто обращались к ней. Многие даже начинали верить, что женщина околдовала принца. Но он сам верил, что это судьба. Что эта кормилица из Харенхолла — та, что была предназначена только ему. И Эймонд хотел верить, что она тоже так считает. Эймонд хотел верить, что на башне у Божьего Ока Алис не отвернулась. Эймонд думал о ней, когда меч дяди вонзился в его глазницу. Эймонд думал о женщине-колдунье, захватившей его разум и чувства. Ставшей для него, пусть и ненадолго, всем.